Жизнь №8, или Охота на Президентов Юрий Петухов

У нас вы можете скачать книгу Жизнь №8, или Охота на Президентов Юрий Петухов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Хотя раньше он служил на флоте и был морпехом. Он был под колпаком у Интерпола и россиянской охранки. И он это знал. Демократическая сволочь не любила, когда некоторые болтали лишнее. И потому не только эти некоторые, но и другие в Россиянии весьма сомневались: Вслух спросить никто не решался, чай, не при Сталине!

Я отпихнул бродягу-спидоноса, наткнувшегося на меня и полезшего обниматься. Таких в Лондоне, да и в Чикаго на каждом углу, и все обколотые и с бинтами на шее.

Писатель… Когда-нибудь я надену на свою пылающую голову чёрный берет и назову себя Че Геварой. Я уйду в горы, в сельву и скажу: Мне нужно только двести стволов. И двести парней, которые поверят, что пришла пора давать людям другой Новый Завет, что Господь сделал ставку на нас, что Он дал нам последний шанс не захлебнуться в собственном дерьме.

Пусть не двести, пусть только двенадцать… главное, начать. Посадить писателя может только полный болван. В добрые времена умные цари и генсеки опекали писателей. А болваны травили… так и вошли в историю болванами. У нас нет гор, нет сельвы… Мы бежим в свои башни из слоновой кости. А Бог не фраер! Современная проза, издательство Метагалактика, год Ru ЛибФокс или прочесть описание и ознакомиться с отзывами.

Все книги на сайте размещаются его пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваша книга была опубликована без Вашего на то согласия. Напишите нам , и мы в срочном порядке примем меры. Открывается Сезон захватывающей и смертельно опасной Охоты на Президентов Юрий Петухов своим новым романом доказывает, что ему по-прежнему нет равных в современной русской литературе: Лицам с пониженным интеллектом и неустойчивой психикой не рекомендуется.

Будьте в курсе последних книжных новинок, комментируйте, обсуждайте. Юрий Поляков - Любовь в эпоху перемен. Olga Koreneva - Злаякукла! Юрий Хвалев - Скульптура. Биргитта Тротциг - Охота на свиней. Андре Бринк - Слухи о дожде. Юрий Милославский - Возлюбленная тень сборник. Василий Аксенов - Самсон и Самсониха сборник. Валерий Зеленогорский - Моя Ж в искусстве. Мухаммед Диб - Повелитель охоты. Юрий Буйда - Юрий Буйда. Джонатан Троппер - Книга Джо. Майкл Джира - Потребитель. Александр Герцен - Былое и думы.

Так скажут в любом случае. И потому я опережу всех, я скажу это сам. Это роман для ненормальных читателей. Нормальные не станут держать дома книгу, за которую их арестуют и сожгут. Сожгут вместе с ней на радость замерзающему и ехидному населению. Рукописи горят, ещё как горят! А целые тиражи просто полыхают! Ненормальный роман, написанный ненормальным автором для ненормальных читателей — роман о нашем ненормальном времени, которое никогда не кончится, ведь глупость наша изначальна, беспредельна и вековечна.

Ибо судить станут по написанному в книгах… Понимаете, судить! По написанному в книгах — в том числе и в этой! А уж за эту книгу с вас спросят! Но он не безумный — не надо красивостей и штампов — он просто нелепый и бестолковый, как нелепы и бестолковы его обитатели-обалдуи.

Это роман о моих друзьях-бандитах, очень честных и порядочных людях. Одни из них спились, другие сгнили в лагерях, третьи живут себе поживают… кое-кто прошёл даже в Думу, и меня приглашал, но я отказался — видал я эту Думу!

Это роман об одном человеке, который всё искал правду и пытался наставить род людской на путь истинный, а потом его забили камнями, но плохо забили, не до конца, и тогда он сам повесился на ржавой трубе.

А бросавшие камни в него объявили его Пророком и срубили на Нём целое поле больших-пребольших кочанов конвертируемой зелёной капусты. Подобно зловещему по мнению беллетристов императору Тиберию, заточившему себя на острове, подальше от избирателей. Стражей порядка я не вызывал. Но дверь всё же открыл. У порога стоял весьма полный юноша в кителе, фуражке с нацистски вздёрнутой тульей и темных очках.

Он был похож на новоиспеченного диктатора какой-нибудь латиноамериканской банановой республики. Скромно потупился, ожидая приглашения. По-настоящему надо было выгнать гостя вместе с его банановой фуражкой и садиться за работу. Но любопытство разобрало меня. Перерывы иногда тоже полезны.

Я посмотрел на него так, словно это признание смягчало степень его вины. Юноша вздохнул, потом долго писал на коленке протокол. Наконец поднял на меня глаза и спросил в свою очередь: И потому ответил просто: Про сумеречный дантов лес объясняться на протокольном уровне тоже не очень-то хотелось.

И я сказал, чтоб всё было понятно: И потому забыл спросить меня про время и прочие дела… Он был явно начинающим и совершенно бестолковым следователем. Я сразу же пожалел, что это не я убил соседа! Потому что когда я кого-нибудь убью, мне пришлют самого матерого и хитрого следопыта, и уж тот наверняка меня прищучит. Он тут по всему двору бегал. А те за ним! Саданут в него… и глядят, готов или нет, а тот бежать, они за ним, опять саданут… тот вроде упал, а потом опять на ноги и бежать!

Полчаса бегал… или час! Мне всё охранники из фирмы рассказали! Это точно, под окнами у нас была какая-то фирма, и её охраняли охранники в камуфляжах с дубинками, наручниками и пистолетами. Если бы убийцы начали прорываться в фирму, они бы их точно уконтропупили.

Прямо за зданием фирмы был огромный отдел внутренних дел нашего округа, там несло службу сотни три-четыре милицейских сами себя они называли ментами. Но стреляли с глушителем, и потому менты ничего не слышали. Еще заместитель нашего участкового, похожий на бананового диктатора, рассказал мне, как бабушки, сидевшие тут же во дворе на скамейках, видели, что соседа наконец-то добили, долго вертели его, пинали, всё боялись, что оживет, потом ещё пару раз пальнули в голову, проверили по зрачкам и пульсу на запястье, вытерли руки о его рубашку, отдышались, попросили закурить у охранников… и уехали куда-то на иномарке.

Это была загадочная история. И вот теперь моему гостю поручили ходить по квартирам и собирать показания. Он был сильно расстроен. У него вообще, несмотря на роскошную бананово-диктаторскую фуражку и очки, был вид неудачника.

Удачники сейчас стояли по рынкам и улицам у лотков, охраняли наших южных гостей, которые по замыслу правительства, восполняли естественную убыль русского населения. А русские всё равно вымирали. Юноша твердо знал, что ни в одной из квартир ему ничего кроме показаний не дадут.

А я думал про бедного соседа. Кого нынче удивишь этим! Каждый день шлёпают по десятку… Дело привычное. Логика милицейского юноши-диктатора была железной и убийственной. Все мы несвидетели в этой жизни. Слава Богу, что не хватают и не везут в каталажку. И сел за стол… потому что даже если всех вокруг переубивают, я должен дописать этот роман. Дописать… пока не убили меня самого. И пока мой пистолет не заржавел.

И пока Господь диктует мне ещё своё последнее не для Него, а для нас завещание, пока я сам не забыл, о чём я пишу… Господи, ну почему Ты меня всегда толкаешь наперекор и тем, и этим властям! А кто… кто присудил и вручил?! Он втайне гордился званием бригадного ефрейтора и приёмного сына Хаттаба ибн Басая Масхад-Чеченежского. Это роман об одном охерительно умном народоноселе-нии, которое мечтало лежать на печи и быть неграми, папуасами и итальянцами.

Это роман о разных мерзавцах, негодяях и прочих почтенных людях. Об очень больших, и очень маленьких. Ибо бесконечно большое и бесконечно малое всё равно сходится в одной точке я думаю, в преисподней, хе-хе! Да, в этом романе многие получат по зубам. Не взирая на чины и ранги, не глядя на левизну и правизну. Это роман о них, об этих высокопоставленных и лукавых засранцах. Это роман обо мне. Так всегда выходит, что каждый роман немножко и о том, кто его пишет.

Я написал двенадцать романов, десяток повестей и рассказов, сотни статей, очерков, эссе, стихотворений — написал по всем правилам высокой классической и разухабистой поставангардной литературы. Потому что я сам создаю эти каноны и правила. Потому что я сам классик и авангардист. Все прочие просто пишут… нет, не буду обижать идущих по стопам, все они немножко и мои дети… нерадивые, бестолковые, самовлюблённые… но мои, увы. Я зубр, динозавр русской словесности, невымирающий динозавр-классик и зубр сверхреализма.

И потому я получил право на этот один нелепый и бестолковый криминальный роман — роман-абракадабру. Мне не очень повезло с профессией. И ещё историк… но это уже в другой, в настоящей жизни, где отдельные чудаки пока интересуются историей всего этого нелепого сонма неудачников, называющегося человечеством.

И не думайте сомневаться! Всё так, всё истинно так! Не нами положено, не нам и менять. Вот я и странствую по этой странной жизни, по всем её измерениям и временам.

Пишу, наживая себе кучу врагов. А они не дают мне дышать. Ещё я пишу, потому что люблю писать и умею это делать лучше всех прочих. На этой нелепой и бестолковой планете таких как я, писателей от Бога, и было то всего с дюжину, не более. Пишу, хотя это и каторга. Кого может принести в жертву бедный поэт? Через неделю я нашёл тех троих фраеров, что прикончили бедолагу-соседа. У меня тоже есть кой-какие связи. И не всегда официальные. Они отпивались на одной дачке в Малаховке… Нашли, где отсиживаться!

Я провёл там полгода моего детства. И слезы текли из моих глаз, когда я въезжал в это обетованное местечко чьей-то оседлости. Только поэтому я не пристрелил этих уродов. Я просто забил их своим зонтиком, в который добрые люди вставили свинцовый стержень. Я сам её и вызвал. В сентиментальном порыве необузданного гуманизма.

Ничего не поделаешь — грёзы! И никакой пепси-колы и подкладок… Мы мечтали о вселенной! Мне не очень-то жалко было несчастного соседа. Я с ним и знаком-то не был.

Просто эта шушера должна была знать, что моих соседей трогать нельзя. И ещё, что я человек творческий, впечатлительный, с лабильной нервной системой, как сказал мне один знакомый психиатр, с которым мы пили три года назад в одном препо-ганейшем лондонском пабе, что я могу не простить… просто не простить, и всё!

Сколько тысячелетий надо поливать свою землю кровью и потом, чтобы три толстяка сдали её в утиль… Альтернативы нет… Уряя-а! Доходя до угла, обитого, как, впрочем, и стены и потолок, толстым серым войлоком, он резво подпрыгивал вверх, пытаясь дотянуться до края портрета, сорвать его… и не допрыгивал. Лишь изредка он повисал, вцепившись в край рамы, намертво пришурупленной к стене, и висел час, другой, третий, мелко суча ножками, дёргаясь и лукаво улыбаясь. Полгода назад приходили дюжие небритые санитары.

Это они сменили содержимое стальной рамы, выдрав изнутри какого-то седого одутловатого мужика с красным носом и мелкими злобными глазками, и вставив нового — лысоватого, с лягушачьим ртом и водянистым нездешним взором.

Был он чем-то похож и на лоботряса Бухарчика, и на ренегата Каутского, и на иудушку Троцкого, коли того побрить наголо, помыть в бане и хорошенечко протрезвить, и даже на суетливого домового из заокеанского фильма про Гарри Поттера. Патлатая старуха с коровьими базедовыми глазищами, сидевшая в другом углу, крестилась на портрет-икону и шептала как молитву: Старуха ёрзала, чесалась, скреблась под мышками… Клубы седой перхоти вздымались ввысь и оседали на майке и флажке, когда старуха осеняла себя большим пятиконечным знамением.

Пела она тонюсенько, заунывно, но истово: Кеша приехал ко мне на огромном лимузине — раньше я такие видел только у президентия Россиянии и в Нью-Йорк-сити у толстых чёрных афроамериканских негров-мафиози. У негров лимузин был белый, у президентия чёрный, а у Кеши — перламутровый с прозеленью. Приехал он с двумя мордоворотами-охранниками. Но я этих быков в дом не пустил, не хрена тут свои порядки наводить. Они поглядели на Кешу — мол, мочить его меня или в багажник и на правёж.

Кеша послал обоих вниз и одновременно на хер. И сразу утратил весь лоск. Один раз даже угнали какой-то паршивенький грузовик с фанерной дверью. Он стоял почему-то во дворе. Раньше такого не бывало. Кеша первым выскочил из кабины — это было где-то на Кабельной улице — и прохрипел, задыхаясь: Легавые тогда чуть не сцапали нас. Я еле успел дотащить Кешу до забора. Мы перевалились за него и притихли в кустах. Мы висели на волоске. Но тогда у Кеши не было столь обреченного лица.

Отпил водки прямо из бутылки, из горлышка. Поглядел на меня умудрённо, будто был втрое старше, будто это он, а не я писал философские романы и исторические трактаты. Ну, конечно же я лукавил. Мне самому порой очень хотелось заниматься тем же, мочить всякую сволочь, только не по заказу, не через себя, а как вольному художнику, по собственному выбору, уж я бы отвел душу.

Или он, говорят, или ты… понял? Водка из бутылки полилась на мой ковёр… Он стал похож на обречённого, на смертника под топором палача. Или на гения, выпившего стакан яда. Лик его стал одухотворенным и печальным. Но я тоже кое-что знал, а именно, что расспрашивать у психов про их призраков никак нельзя, иначе призраки начинают материализовы-ваться.

Олигархов и патриархов, бомжей и ди-джеев, демократов и пидормотов, коммунистов и глобалистов, братву и прокуроров, либералов и бабуинов, банкиров и челноков, абсолютно всех… может быть, кроме патриотов. Но патриотов у нас в Россиянии не было, чай не Израиль! И даже не Палестина. Всучил аванс… и тут же в ночь уехал! И пути обратно нет! Кеша сел на ковёр и зарыдал. Я впервые видел его рыдающим. Неизменным оставался один Заказчик. И это было круто.

Кто сказал, что мы живём в обществе потребления? Мы живём в Обществе Истребления. Милицейский юноша ещё раз пришел ко мне, но уже без фуражки. Долго и скромно тёрся в прихожей. Потом сказал со смущением: А заодно подарил и совсем новую, про Америку… Юноша, как и все россиянские юноши, думал, что настоящее счастье там, в Заокеании.

Он не знал, что счастья в жизни вообще нет. Потом мы долго сидели и пили водку. Точнее, пил один он, а я просто косел вместе с ним от избытка чувств и вспоминал пьяного Вознесенского, который говорил мне что-то про вертикальные поколения, в которых нет возраста, а есть единение душ.

Юноша так же, как и я, ненавидел всю эту хренократию. А когда я заметил к слову, что одну из очень — очень! Потом мы пошли вниз.

Те визжали, рыдали, распускали сопли, грозились заявить в милицию и подать в суд. В ответ мой пунктуальный и законоисполнительный милицейский друг вытащил из широких милицейских штанов лист бумаги и ручку. Старушки, пенсионеры, мамаши с колясками и бомжи с алкашами начали деловито расходиться. Я просто зернышко в этом огромном мешке, что называется жизнью. Кто несёт этот грязный и драный мешок? Создатель… Я не уверен в этом.

Зерна сыпятся во все прорехи… Но мешок не пустеет. Когда мешок качает из стороны в сторону, она превращается в знак бесконечности, в эдакую тоскливую и занудную ленту Мёбиуса… В прореху я вижу рог дьявола.

Это он князь мира сего. Он незрим, как гравитация. А Бог просто отдыхает. Он уже сделал своё дело. Зёрна летят в прорехи… в пустоту, где нет никакого рая и никакого ада, нет гурий и эдемов, серафимов и кущ… где нет ничего, даже пустоты. Нынче мочат на каждом шагу: По десятку на день. Не захочешь, а кого-нибудь пришьёшь… Кого-нибудь?

Может, перед тем, как пришить, немного мозгами пораскинуть… Ай, да чёрный человек! Ведь в России нашей непутевой пока до виновника всех бед доберутся, перемочат половину неповинного народонаселения… да и то не доберутся. Это только во-ланды всякие встречные-поперечные, с которыми не надо заговаривать, наперёд знают, кому какой кирпич на голову спихнуть… А мы всё больше в соседе главного вражи-ну видим.

Калечим ближнего своего почем зря, чтоб дальние боялись. А дальние не боятся, а смеются… над убогими дураками. Вот и Кеша опять звонил, каялся: Я б и о пузанов руки не поганил, да бабульки с дедульками письма шлют: Они ж иначе не понимают.

Слыхал, небось, намедни у чеченов бизнес-центр спалили? Сейчас людишек всё международными террористами пугают, чтоб вконец охмурить, забить и обобрать. Глазунов писал его портрет, а Клыков лепил статую. А про главное, небось, забыл? Кеша засопел в трубку. Я его хорошо понимал. Когда поднавалит-ся нечто огромное, тяжкое и давящее, так хочется расслоиться по частям, на мелкое и суетное.

Но меня, старого ловца душ человеческих, не так просто было провести. В жизни всегда планы лопались, конструкции рушились и дело делать приходилось вне схем. Стоит в углу… и помалкивает. А у меня душа рыдает и трещит по швам… весь в слезах просыпаюсь.

Из Швейцарии самого дорогого психотерапевта присылали… восемь сеансов! Торопить его не стоило. И я молчал, уже догадываясь, что он скажет. И вдруг выдал как на духу: Будто предо мною встала вдруг тень черного человека и пахнуло ночью. Надо было успокоить друга. Делай своё дело… и не ной! Были понятные времена, боевики-бомбисты окаянные немилосердно мочили исполнительную власть: Накатило непонятное третье тысячелетие, откуда ни возьмись объявились ужасные международные террористы и начали со страшной силой захватывать в заложники и мочить простых, никчёмных людишек, тысячами и миллионами — с таким рвением, будто всё на свете зависело именно от этих никчёмных человечков, толпящихся толпами… И стали мудрые власти на них всё списывать.

И стали ими народ до посинения пугать и стращать. Будто других проблем больше и не было… И все верили и очень сочувствовали отважным и бескорыстным властям, которые день и ночь не спали, а всё спасали мировую демократию от коварных и злобных международных террористов да всё строили себе новые укреплённые резиденции за многометровыми стенами, чтобы оттуда успешно и непримиримо бороться с международным терроризмом… Народ рыдал от умиления.

И ставил свечки во здравие заботливых правителей-державников. Иногда надо спускаться с небес. Вчера утром, возвращаясь из ночного клуба, в который меня затащил один мой читатель хозяин этого притона , я вышел из машины пораньше, отпустил водителя… и с километр брёл по родным улицам до дома.

Брёл в самом мрачном расположении духа. Брёл мимо бесконечных деревянных ящиков, с которых азеророссияне кавказской национальности продавали всё: Кучки ментов, как цепные псы, готовые вцепиться в любого прохожего-перехожего, охраняли мордатых золотозубых хозяев… за что те им бросали время от времени кости и объедки со своего стола.

На остановке под лавочкой лежала пьяная русская бабёнка лет тридцати, опухшая и слюнявая. Раньше, при старой власти, да и при беспокойном старике Охуельцине бабы не валялись под лавками. Потому что реформаторы не ставят свои опыты на себе, на своих супружницах и дочурках.

Подопытного материала и без них хватает. Я раньше читал, что вурдалаков отстреливают серебряными пулями. Всю жизнь едят с серебра… мало! Кеша так и не попал в ту ночь на скайдеку Сирс-тауэра. Хотя в занюханный чикагский аэропорт мы прилетели вместе. Жирный боров на контроле долго вертел его паспорт. Потом вызвал двоих не менее жирных мордоворотов на подмогу.

Ткнул в Кешу пальцем-сарделькой. Меня всегда поражали чудовищная тучность этих за-океанцев и ещё более чудовищная тупость. Не все штатники были полуторацентнеровыми бегемотами. Но все были невероятно безмозглыми болванами. За исключением русских эмигрантов и россиянских евреев, которые здесь кичились, что они-то и есть настоящие русские и это сущая правда! Япончик, этот благородный разбойник, русский Робин Гуд, сидел в задрипанной американской тюрьме, только потому что был аристократом духа и праведником.

Япончик на свой страх и риск, как Дон-Кихот Ламанчский, поехал за ними, чтобы вернуть уворованное и просто восстановить справедливость. Япончик, как и Кеша, был праведником. Он жил по Божьим заповедям, и потому был в законе. Но администрация и судьи Заокеании предпочитали дружить не со святыми авторитетами и благородными аристократами духа, а со всякой шпаной, с фраерней залётной, которая прибывала из разграбленной Россиянии с пароходами и самолётами баксов.

Вся Россия вздрогнула от ужаса, покрылась смертным потом. Беспощадная расправа друзей-заокеанцев над её национальным героем стала последним гвоздём в крышку угрюмого русского гроба.

На следующее утро Россия проснулась Россиянией. И на то же утро Иннокентий Булыгин поклялся, что рано или поздно он вытащит Япончика из амэурыканских застенков! Даже если для этого придётся перебить половину Заокеании! И я знал наперёд: Потому что он уже есть… кто? Но её честь и совесть остались: Кеша вырвал свой паспорт из грязных лап, плюнул в жирную рожу и неспешно, с величавостью и достоинством пошёл назад, к самолёту.

Я просидел в зале ожидания, пока самолёт не улетел. Потом помахал вслед уносящемуся в поднебесье Кеше. Освобождение русского святого, в натуре, откладывалось… Я не был знаком с Япончиком. Лишь раз как-то мы сидели в одном застолье. Но не это убивало меня… Болела мать. И я не знал, как ей помочь… Бессилие! Япончик читал Есенина, вдохновенно, со слезой… Ты жива ещё, моя старушка? И я слушал сердцем.

Так умеют слушать друг друга только русские. И такими бессильными могут быть только русские. Когда щемящая тоска убивает последние силы, и опускаются руки, и наворачиваются слезы, и раскрывается бездна, в которой рано или поздно канет всё — во многая мудрости многие печали — и видится грядущее, и нет в нём света… но есть слово… ибо Вначале было Слово… и слово было Бог… и в конце будет слово… И молиться не учи, не надо, к старому возврата больше нет — почему?

Мы не были знакомы, и так и не познакомились тогда… Но мы оба боролись с ветряными мельницами. Только сада больше нет, его вырубили на дрова, продали и пропили… Вишнёвый сад… всё в прошлом, теперь там куча грязных ларьков, чужая речь и бомж дядя Ваня, в струпьях, безумный, патлатый и бородатый лежит в замерзающей луже мочи и всё плачет по трём сестрам, которых продали в турецкие бордели.

Через полчаса после отлёта Кеши я был под Сирс-тауэром, под этой уродливо-кособокой громадиной с двумя рогами-антеннами дьявола на макушке. Нельзя дважды ступить в одну воду. Я брёл, распугивая алчных и наглых чаек… и думал всё о том же. Надо было просто оставить голову с её мозгами, с её памятью в Россиянии, как это делают миллионы таких же как я бродяг… но у меня это никогда не получалось. И только встречные афроамери-канские негры, такие же жирные, как и евроамериканские гринго, напоминали мне, что я бреду не вдоль Яузы… Мне хотелось основательно встряхнуться, забыть обо всём и улететь в одуряющую нирвану, просто чтобы не наложить на себя руки.

И потому я оставил позади милые сердцу высотки тридцатых. И как зомби, ускоряя шаг и цепенея на ходу, двинул к чёрной полицейской вышке Хэнкок-центра, к этому кошмарному небоскрёбу, выстроенному в стиле барачно-лагерного ампира… Оттуда через всю Лупу неслись тяжелые и ритмичные удары беспощадных барабанов… а значит, вакханалия начиналась, без меня, но я должен был успеть… Клин выбивается клином. А зло вышибается злом… я это давно понял… не молитвами и постом, не причастиями и смирением… нет!

Какая-то рок-банда в черных шляпах жарила вживую так, что содрогался тюремно-лагерный небоскрёб, трясся весь мир и сонмы демонов пили из душ людских чёрный сатанинский коктейль. Я рванул ворот на рубахе, мотнул головой, закрыл глаза… и ощутил, как ненависть ко всему миру исходит из меня. Господи, утоли моя печали! Ну, почему мне не остаться здесь навсегда?!

На хер мне сдалась эта Россияния, где вечно одни вечные проблемы и ничего кроме проблем!!! Здесь только музыка… Нет, это не музыка… это за пределом всех музык… это за пределом жизни! Я люблю эту бешенную музыку хард-рока и хэви-металла, безумно люблю!

Но в котором пока ещё есть музыка. Боже, как я её люблю! Вдохни в меня жизнь. Я забыл сказать Кеше перед его отлётом, что серебра на всех упырей не хватит.

И осиновых кольев тоже… Всегда мы забываем о главном. Может, для начала пару министров? Нельзя же так вот сразу взять и подорвать… все устои?! Для начала я бы подорвал Думу!

Такое предложение меня расстроило. Треть Полубоярской Думы была моими друзьями, а ещё две трети читателями… В Думе было много патриотов-думоседов. А Кеше только подбрось идею. И у меня были вопросы. Вялотекущий матрац… И опять эта Заокеания… Петля времени. Или просто восьмёрка петлей на шее… Урок географии. Или истории для олухов, которые всё равно останутся олухами… Скажи своё самое заветное слово. И стала решать, чего над собой повесить заместо гроссбританского великодержавного и косого креста?

Сидели три дня и три ночи. И, конечно, ни хрена не придумали. И тут глядят — по Гудзону Бостону, Миссисиппи плывет мимо что-то полосатое. Это был драный матрац, что матросы с русского фрегата за ненадобностью бросили за борт. У матросов не было вопросов… на хер им драный матрац! Заокеанская и отныне независимая шантропень кинулась вылавливать нежданный-негаданный дар судьбы.

А покуда обдирала, край полосатой матрацной тряпицы заплевала жвачками жёваными — получилось красиво и по-заокеански, будто звёздочки в поле. Самый умный комитетчик вытащил из обмоток уворованный с фрегата карандаш, помусолил его во рту да и обвёл звёздочки квадратиком. Теперь всё было как в цивилизованных странах. И возлюбили её все демократы. Те, которые через триста лет народились по недосмотру матросов. Что ни день россиянские демократы ходили кланяться матрацным полосам и звёздам.

И возносить им молитвы и песнопения. И до того умолились и упеснопелись, что прежний свой флаг объявили тоталитарным, красно-коричневым, имперским, махрово-антисемитским, русскофаши-стским, шовинистским и скинхедским… и принялись его топтать ногами и рвать зубами, за то, что под этим нецивилизованным флагом русские нецивилизованные варвары-империалисты из злобно-тоталитарной нецивилизованной России победили очень плохого, но цивилизованного Гитлера, на которого хотел напасть злобный то-талитарист и кровавый маньяк Сталин… но не успел.

Добрые цивилизованные демократы знали, что под матрацным флагом всегда нападают на тех, на кого и следует напасть. И они всегда были с нападающими. И даже мели бородами дорогу впереди тех. Потому что у них был этот самый демократический жвачно-полосатый кумир.

Ихний бог Иегова все время говорил им одно и то же: Потому что из необъятного полосатого матраца, реющего надо всем прогрессивным и цивилизованным миром, сыпалась на них манна небесная: Ведь Земля считалась круглой.

Не каждый матрац доплывет до середины Земли! Стэн тоже знал этого астронавта. А ночью ему снилась проклятая девка. Она бежала и горела. Он не пристрелил её тогда, патроны кончились.

А вставлять новую обойму не хотелось. Одной пули не хватило. И на всю жизнь маята. Даже если бы во всей этой поганой вселенной не нашлось бы ни одного патрона для этой бегущей стервы, надо было догнать её и размозжить ей башку прикладом.

Стэн был добрым и очень сентиментальным. Но они не тащили. Они держали его на крючке. И всё время награждали. И включали во всякие комиссии… Из Ирака он вернулся еле живым. А потом его сунули в Боснию… Он уже давно не бегал с пулеметами и прочей мишурой. Он был проводником демократии. И от этого можно было свихнуться. Крючок крепко сидел под его рёбрами. Вокруг было полным полно молодых. Но они терзали его, старика. Он был надёжным, очень надёжным… потому что ему некуда было деваться.

И от этого доверия можно было повеситься. Ах, как полыхал тот бегущий факел! Огонь… Огонь очищает всё! Но он не хотел ехать в россиянию. А у Мони дед был пламенным революционером. Оба пацана получили по пять лет. Чеченега через полгода поменяли на какого-то бомжа — какая разница кому досиживать. А мордвина, как говорил надзиратель, со дня на день должны были отправить то ли под Гаагский трибунал, то ли в Оклахому на электрический стул.

И это было справедливо… Демократия. Каждый день из телеящика говорили, что преступность не имеет национальности. Национальность имел только фашизм. Он был, понятное дело, русским… И все в это свято верили.

В Россиянии вообще верили не в Христа, не в Иегову, не в Сварога с Буддой и Магометом и даже не в пень корявый и седьмое пришествие. В Россиянии верили в телеящик. В него верили, ему молились. В каждом доме в красном углу светилась эта голубая икона. А иконы не врут, это тоже знали сызмальства… Никаких эллинов в Россиянии не водилось. Иудеи были, но по-иудейски ни хрена не понимали, поэтому во всем мире россиянских иудеев называли просто русскими.

Все они каины и авели… если бы не мы, эти козлы давно перемочили бы друг дружку. Переделать его было невозможно. Он был обычным русским идеалистом. Хотя раньше он служил на флоте и был морпехом.

Он был под колпаком у Интерпола и россиянской охранки. И он это знал. Демократическая сволочь не любила, когда некоторые болтали лишнее. И потому не только эти некоторые, но и другие в Россиянии весьма сомневались: Вслух спросить никто не решался, чай, не при Сталине! Юрий Петухов - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки LibKing.

Читайте комментарии и мнения людей о произведении. Лицам с пониженным интеллектом и неустойчивой психикой не рекомендуется.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress