Жеребенок с колокольчиком Лев Якименко

У нас вы можете скачать книгу Жеребенок с колокольчиком Лев Якименко в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Они оказались друг против друга. Он ощутил ее дыхание, она коснулась его грудью. Тогда я не смог прийти к вам. Срочно потребовали материал в номер. И взглянула на него прямо, открыто, с таким отчуждающим интересом, что Яловой невольно усомнился, ее ли он повстречал тогда у деревенской церкви.

Он попытался всерьез напомнить:. Я его терпеть не могу. И, посторонив движением руки Ялового, пошла себе дальше. А он стоял и чувствовал себя человеком, который не совсем пристойно попытался остановить малознакомую женщину, рассчитывая на какое-то внимание с ее стороны. На этом могло и закончиться случайное знакомство.

Картину должны были показывать для штабных работников. Когда Алексей в сумерках подошел к обыкновенному деревенскому сараю, приспособленному под кинозал, там было уже полно и шумно. Собрался служивый штабной люд. Вновь взрывались хохотом в другом углу. С холодной сыростью мешался ядовитый запах ваксы, тройного одеколона, дешевой пудры. Для полноты картины, кажется, не хватало одних семечек.

Некоторые из них никогда не стояли в холодном одиночестве в солдатском окопе под пронизывающим ветром с дождем, и впереди была темень, и впереди был только враг. На их участке давно стояло затишье, командование требовало свежих разведывательных данных. На обратном пути, в предрассветном тумане, в болотистой низине, поросшей низкими деревьями, их обнаружили немцы.

Попытались отсечь артиллерийским и минометным огнем. Трассирующие нити прочерчивали мглу. Взрывы следовали один за другим. Ослепительно мигали кривые полосатые березки, медленно падала поднятая взрывом почерневшая, с отсеченными ветками осина. Ялового оглушило, из уха потекла теплая струйка крови. Тяжело ранило двух разведчиков, которые тащили его. Командир разведвзвода, старшина из моряков, рыкнул на него, приказал собираться без разговоров. Лобзов начал было писать домой, не закончил, порвал письмо, вышел из землянки, долго курил.

И вот его несли на плащ-палатке, он хрипел, на губах пузырилась кровь. Яловой все помнил этих разведчиков. Но немцы насторожились, и он даже не представлял, где можно будет пробраться через их передний край. Но приказ редактора оставался приказом. Яловой, потоптавшись у двери, начал высматривать свободное место.

И только теперь у противоположной глухой стены увидел Ольгу Николаевну. Наклонившись, она сдержанно улыбалась: Пытливый напряженный взгляд Ялового словно толкнул Ольгу Николаевну.

Она настороженно приподняла голову и, увидев Ялового, неожиданно поманила рукой, крикнула: В эту минуту механик выключил свет, застрекотал аппарат, но Яловой, переступая через ноги и поминутно извиняясь, начал пробираться по ряду.

Ольга Николаевна предупредительно поймала его за руку, потянула вниз, потеснила рыхлого подполковника, усадила рядом. Будто знала, когда он должен вернуться, и ждала его…. По окончании сеанса она быстро распорядилась своими спутниками. Бровастый капитан, к явному своему неудовольствию, вынужден был провожать подполковника. Тот раскуривал коротенькую трубку, посмеиваясь, подтвердил то, что сказала Ольга Николаевна: Яловому выходило сопровождать Ольгу Николаевну. Он шел за ней по натоптанной тропе.

Маленький серпик луны поднялся над дальним лесом, мирно дремали избы… И все казалось удивительным и неожиданным.

И эта затихающая деревня, и едва уловимое летнее дыхание отцветающих роз. И более всего молодая женщина, которая умела распорядиться с такой веселой властностью. Она остановилась возле избы с двумя темневшими окнами. В слабом рассеянном лунном свете лицо ее казалось похудевшим, построжавшим, расширились глаза.

Его хмельно закружило, казалось, в этот вечер произойдет что-то необыкновенное. Помигивающий свет электрической лампочки, желтовато отсвечивающий вымытый пол в избе, белая скатерть на столе, напротив Ольга Николаевна, из других, довоенных, времен, в кофточке и синей юбке…. Я вот давеча прочитала ваш очерк о танкисте… Трогательно вы написали, по-человечески… Как бережно везли его, раненного, товарищи на танке. В конце сорок первого мы выходили из окружения. Меня ранило, я не могла идти. Все ослабли, изголодались, а меня несли, не бросили… Думала: Вспомнила, как разговаривала с Яловым при встрече.

Довольная собой, нашалившая девчонка. Но Ольга Николаевна спокойно, не вставая, высвободила свои руки. С укоряющим холодком сказала:. Алексей медленно приподнял веки. Мучительно было это возвращение к свету, к необходимости слушать, отвечать. Над ним склонился дюжий детина с черными усиками, в белой докторской шапочке. Круглые глаза смотрели с тем фамильярным недолгим интересом, в котором должно было выразиться внимание и занятость.

В редком из врачей увидишь живое участие и неподдельную заинтересованность. А этот, видно, из любителей пожить… Выпить. Пожрать… И не только. Ишь как на молоденькую сестру глазом метнул. Доктор встретился с глазами Алексея, что-то, видно, прочитал в них. Самолюбиво вскинул голову, рыкнул начальственно:. Шестые сутки не спит… Почему не доложили? Пантопон ему, два кубика! Громогласный, самоуверенный, двинулся дальше.

Довольство собой, здоровье так и выпирали из него. Что же ему, стоять возле каждого из нас, изображать сочувствие, говорить тихим голосом. Почему ты ждешь сострадания… Чтобы опереться на него, как на костыль? Тебя сбили с ног, свалили. Сходят с ума от боли? Где-то я читал про бешеного слона. Он все сокрушал на своем пути. Оказалось, пуля застряла в черепе. Его мучила невыносимая боль. Оттолкнемся от этого предмета. Это вопрос о границах воли или о пределе возможностей?

Как говорят на Украине: Надо разграничить содержание понятия. Со стороны кого-то или чего-то. Но терпение может стать и твоим оружием. Когда у тебя ничего больше не остается. Твоя последняя надежда, твой слабый щит. А может, терпение должно бы идти об руку с состраданием? Вспомни сестричек в том, первом после медсанбата, госпитале. Он и впрямь двигался. Вслед за наступающими частями.

В каменном школьном здании осталась лишь часть обслуживающего персонала. Но они не подошли вовремя, пришлось принимать раненых. Носилки ставили на пол. Не было уже ни кроватей, ни топчанов. Всю ночь возле тебя промоталась сестричка со вздернутыми косками. Присядет на корточки, заглядывает в глаза. Вся участие, вся сострадание. Она беспечно тряхнула своими заплетенными косками, будто не поняла его или не хотела понять.

Учила пить из поильника. Бережно наклоняла носочек, так что ни одна капля не пролилась. Не запомнилось даже лицо ее. Виделось, как в тумане. Что-то доброе, кругленькое, щебечущее… Долгой жизни тебе, милая девчушечка! В новом эвакогоспитале Алексей находился вторые сутки. Так он теперь передвигался. Из одного госпиталя в другой. Как в старину на перекладных.

Когда вносили, увидел двухъярусные, уходящие вдаль нары. Вверху над ним кто-то ворочался, стонал. Стояки скрипели, как бесприютные деревья под ветром. На матрасе, набитом сеном, лежал почти голый. Простыня закрывала до пояса. Все тело горело, словно обожженное. Тотчас взвивалась боль, словно подстегнутая. И вновь его бросало во мглу, в одиночество…. Провожу я время в бреде.

Ладошкой тронули влажноватый лоб. Сестра с приподнятым, наполненным шприцем. С трудом выбираясь на свет, спросил:. Морфия страшился… Наслушался солдатских рассказов про то, как в полевых госпиталях кололи морфий то ли по сердобольности, то ли чтобы избавиться от тяжких криков; потом оказывалось: На всю жизнь оставалось такое. Избави боже от такой судьбы. Алексей готов был переносить все, никакого морфия не надо ему.

И в этой своей готовности видел еще одну надежду на то, что выстоит, встанет, пойдет. Откуда-то издали подошла зеленовато-желтая волна, мягко окутала его и понесла. В каком-то невесомом прозрачном тумане. Тело его, налитое свинцово-ноющей тяжестью, словно теряло свой вес. Боль отступала, задавленно ныла. Его втягивало в странный цветной мир. То ли явь, то ли сон, то ли воспоминания, ставшие надеждой. Он видел себя маленьким, голым, у моря, на горячем песке, и рядом загорелую маму в цветастом сарафане, вытряхивавшую из туфли песок.

Он знал, куда именно. В рыбацкую станицу Голубицкую. К низким домикам рыбацкой бригады. Растянуться на песке возле просмоленной, сохнущей на солнце байды или в тень под палатку, хлопающую на высоких кольях. И чтобы солоноватое свежее дыхание моря чуть остужало накаленное зноем тело…. Впервые после ранения, словно въявь, увидел Ольгу Николаевну. Бежала к нему по песку, завивалось платье между ног, в руках босоножки. Но глаза почему-то блеклые, слепые, невидящие…. Теперь уже, казалось Алексею, можно будет выдержать все.

Укрощенная боль ныла, придавленно скулила в глубинах. Значит, есть лекарство, которое может помочь, облегчить, и, видимо, оно безвредное, раз его так решительно назначил врач. Вот оно, истинное сострадание! А как он плохо подумал об этом враче поначалу.

Вот и доверяй первому впечатлению! И когда его готовили к отправке самолетом в новый фронтовой госпиталь и боль вновь подступила, яростно напомнила о себе, он тут же торопливо попросил сестру:. Сестра что-то сказала врачу, он, приподнявшись со стула, глянул в сторону Ялового, разрешающе махнул рукой. И вновь ему помогали, спасали от боли. И вновь он был в желтовато-зеленом тумане.

Между явью и сном. В тихом блаженном освобождении. И тогда, когда, подпрыгивая на корнях, ныряя в выбоины лесной дороги, разбитый автобус мчал его на полевой аэродром, и когда его торопливо грузили в самолет. На таком он как-то летел к передовой. Надо было срочно попасть в морскую стрелковую бригаду: Летчик в черном шлеме настороженно вертел головой: На дивизионной площадке самолет не приняли, все развезло, пришлось возвращаться.

Весь путь к передовой Алексей проделал вновь пешком. Не без иронии сопоставляя скорость пешехода и самолета, букашки и человека. Теперь ему надлежало вновь лететь. Второй раз в жизни. Поначалу никак не мог сообразить, как его поместят в этот самолет.

Там всего и было два места. Но легким беспокойством все и закончилось. Его прямо на носилках сунули в подвесную люльку. Самолет заревел, запрыгал на неровном поле, трясло так, словно на части разваливались и машина, и он, Алексей. Вновь не без благодарности подумал о докторе, который помог ему лекарством.

Он был все в том же желтовато-зеленом туманце и тогда, когда сели в подступившей грозовой тьме. Через край черного взлохмаченного неба жиганула молния, грохнуло так, будто недалеко рванул тяжелый снаряд. Дождевая капля ударила по лицу. Измученный Алексей слизнул ее, и чувство свежести долго не оставляло его.

В провонявшем бензином автобусе вновь начало его ломать, рвать. Боль вонзалась в одно место, в другое. И он уже в госпитале, в приемном покое, опять попросил сделать ему укол. Высокая сестра с худым, рано постаревшим лицом враждебно посмотрела на него. Алексей был так слаб, что не стал настаивать. Его уложили на высокую кровать, на доски с жестким матрасом. Дежурный врач высказал опасение: Неожиданно сразу уснул, крепко, глубоко, как давно уже не спал.

Проснулся от резкой, все сокрушающей боли. Показалось, лежит в холодной дождевой луже. Взглянул на постель и догадался, что это он сам отличился во сне. Стало так гадко, унизительно. Он не мог даже приподняться, сдвинуться. Беспомощно лежал на мокрой постели и плакал. На что было надеяться? Если и в этом последствия ранения, какой же тогда будет его жизнь? Ради чего бороться, терпеть? Во мрази и вони. Его перекладывали в сухую постель. Где-то в тайных глубинах, загнанная, придавленная болью, едва теплилась жизнь.

Дунуть бы, и все…. Во внезапном порыве с отчаянной надеждой подумал в те минуты о человеке, который все понял бы и помог бы шагнуть назад. Из раскрытого окна сладковато и свежо пахло вянущей просыхающей травой. И только когда Яловой открыл глаза, он увидел, что у его кровати сидит какой-то человек и внимательно вглядывается в него. Халат, казалось, поспешно был накинут на морской китель, и оттого человек не был похож на врача.

Показалось, кто-то из знакомых, из морской стрелковой бригады. Как видите, в одном звании с вами. Перед самой войной в Ленинграде окончил Военно-морскую медицинскую академию. Будто и впрямь зашел проведать, поговорить по-свойски. Институт философии, литературы, истории… Не слышал.

Что же это, вроде Царскосельского лицея? Из вас сразу готовили и философов, и историков, и литераторов? Един в трех лицах? Ах нет… Раздельно, по специальности. И кем же вы хотели стать? Для меня это катастрофа. А я очень хотел бы стать хорошим нейрохирургом. Очень… В вашем же случае возможны и некоторые варианты. Я недолго буду мучить. Основное видно из истории болезни…. Какая легкая рука была у него!

Он умел не дразнить боль. Взгляните на мой палец, следите за ним. В странном состоянии находился Яловой. Где-то рядом была земная твердь. По ней ходили люди. Они были вольны в каждом своем движении. Они могли присесть, подняться, побежать, остановиться. Жаркое июльское солнце просвечивало сквозь деревья, на ветках наливались яблоки, румянились ягоды на лесных полянах, душно и сладко пахло в малинниках; ветер пригибал высокие головки ромашек на лугу, цветущий клевер клонился среди густо поднявшихся трав.

На этой же земле, высветленное солнцем, стояло кирпичное здание, в котором большая комната называлась палатой, раздувались желтые занавески на окнах, свежий запах вянущей травы мешался с острым запахом карболки и йода; в углу вскрикивал майор, у него ранение в поясницу, парализованы ноги, ночью он не спал, все звал сестер, кричал, матерился….

Кровать была последней реальностью того мира, из которого он, Алексей Яловой, был выбит, брошен пластом; он даже головы не мог повернуть, видел только перед собой… Выпрямлялся и вновь сгибался над его кроватью врач с молодым и таким серьезным лицом, которое ни разу не тронула улыбка, но вот это лицо начинало словно бы стареть на глазах Алексея, бледнело, растекалась, подступала боль, она вовлекала Алексея во тьму, кружила, затягивала в топь….

Голос доктора глохнул, он шел из немыслимых далей, и стоило огромных усилий вновь вернуть себя к реальности, увидеть озабоченные глаза, услышать:. Для нас, медиков, это уже много. Грузить мешки на пристани вряд ли сможете, но с ручкой вполне управитесь. Движение в правой руке скоро восстановится, месяца через два-три. Достаточно этого вам для вашей специальности?

Я сказал вам, вы будете человеком. Если бы дали, я наказал бы дежурного врача. Как будто он усомнился в своем законном праве потребовать лекарство, которое облегчало. Вы знаете, что такое наркоман? У нас в госпитале несколько таких, к несчастью, лежат сейчас.

Вы можете поглядеть, что это такое…. Нечего сказать, удружил ему тот доктор с рыжими усиками! Но теперь вновь он оказывался безо всякой помощи и защиты… Без щита. Сохраните вы себя как человека или нет….

Припомнились давние студенческие споры о грани воли. Друг его Виктор Чекрыжев доказывал: А во время движения к фронту без сна и отдыха они отстали на последнем переходе. Едва брели по зимней, занесенной снегом дороге. И луна посмеивалась между туч. Воля была, а сил не было. Мне говорить трудно… Смотреть больно.

Мы будем с вами говорить о литературе, об искусстве… Я буду приходить к вам каждый день. Не могли бы вы мне рассказать о Данте? А в самом деле, что мог бы он вспомнить о Данте? Чрезмерность и аффектация чувства, смягченная безупречно строгой формой сонета. Пятнадцатый сонет он знал когда-то по-итальянски. Какие переходы надо выдержать? Из одного госпиталя в другой… И ничего не могу. На бок и то не могу повернуться. Такое ранение у вас. Каждый вечер будет приходить массажист.

К обеду вам дадим пятьдесят граммов коньяку. Когда он видел ее чуть скошенные развернутые плечи, прямой стан, гимнастерку, схваченную в тонкой талии широким ремнем, уверенно закинутую голову, он невольно ускорял шаг. Она почему-то никогда не здоровалась за руку, подходила, быстренько кивала головой, говорила своим высоким чистым голосом: Сознательно или бессознательно она стремилась к тому, чтобы в каждой встрече была прелесть новизны и неожиданности.

Она могла позвонить в редакцию, не смущаясь, попросить, чтобы разыскали Ялового. Голос ее звучал отчетливо, ясно, она всегда называла себя, ее не пугали возможные сплетни, пересуды:. Мы могли бы пойти с вами на лыжах. До них ли было… Но оказывалось, что и лыжи есть, к тому же с мягкими креплениями для валенок. И он с Ольгой Николаевной спускался от деревни в лес, пронизанный лунным светом.

Будто кто-то для них устроил эту пеструю кутерьму света и тьмы, это чередование крутых поворотов, спусков, открытых светлых полянок с мохнатыми шапками на одиноких пнях и сумеречных заснеженных просек. У Ольги Николаевны побелели кончики ресниц, и она сама в заиндевевшей шапке, в меховой куртке, в валенках казалась тоже отсюда: В мягком рисунке губ, в своевольном изгибе подбородка, в диковатом блеске затененных глаз была необъяснимая прелесть.

Она остановилась, грудь ее поднималась и опускалась, на переносице выступили влажные капельки. Варежкой она стряхивала снег с шапки.

Простодушно, с неуклюжей наивностью. Выставив вперед лыжную палку и покрутив ею в воздухе, словно отряхивая набившийся в кольцо снег, добавила:. Ее не расколдуешь, прижавшись по случаю к устам.

Не помогут дешевые комплименты и слюнявые моления…. И Алексей, работая палками, заскользил вслед за ней. Плелся позади дурак дураком. Про дурака Яловой занес себе в записную книжку, вернувшись часу в третьем ночи в редакцию.

Его удивляло, радовало и смущало ее внимание к тому, что он делал в газете. В разговоре, как бы ненароком, она давала понять: Она редко спрашивала, над чем он собирался работать, но во внимании к тому, что она узнавала из газеты, угадывался какой-то тайный и не совсем понятный интерес.

С неожиданной ревностью относилась к отзывам. Будто они и ее чем-то задевали. Мне политотдел прислал очерк вашего Ялового, просит дать указание, чтобы его в частях агитаторы почитали. Мол, хорошо про цену земли написано, я начал читать, а там прямо сразу про то, как парень девку в лес потащил! Давай, мол, ребята, не теряйся!

Руки на коленки положила, рассказывал редактор, сидит пай-девочка, и только, а глаза рысьи. А там ведь все понятно: Им хотелось побыть одним, понимаете?.. После шума, духоты им помолчать хотелось, почувствовать, что они только вдвоем.

В порошок бы… А ей что?! Доктор, красивенькая к тому же. А может, был у нее кто-то другой. И переставал искать встреч с Ольгой Николаевной, чтобы потом, по прошествии некоторого времени, вновь надеяться и верить. Он возвращался из штабной деревни к себе в редакцию.

Дорога была похожа на траншею, проложенную в глубоком снегу. Вдали виднелись верхушки ветел, по молчаливым трубам угадывались крыши деревенских изб. Снежные блестки морозно переливались, играли. Прощаясь, она поправила ему шарф, по-родственному застегнула верхнюю пуговицу полушубка и, словно чего-то испугавшись, подтолкнула его к двери: А сам был горд и счастлив в эту ночь всем тем, что было, что все это было, что оказалось возможным и на войне, что возможна была такая женщина, как Ольга Николаевна.

И она не приснилась, не привиделась. Он оставил ее в темной избе с одинокой заснеженной рябинкой под окном; она в это время, должно быть, снимала с себя свитер, юбку, распускала волосы, вытаскивая шпильки. О чем она думала в эту минуту? Чего ждала от него? И вдруг ему показалось, он понял ее. Многое она видела за эти прошедшие годы войны. Обыденность и пошлость мимолетных связей пугали и отвращали ее. Все так неожиданно и быстро произошло, что я поначалу ничего не могла понять.

Вы ничего мне не сказали. Я случайно узнала о том, что случилось. Почему Вы не захотели мне рассказать?.. Ну, да не об этом сейчас. Я узнала, что за Вас хлопотал член Военного совета. Вы-то хоть знаете, в чем Вас обвиняют? И все же вот как повернулась Ваша судьба. Не могу простить себе, что не повидала Вас перед отъездом.

Я должна была видеть Вас! Я так хотела Вас видеть, слышите! Ради бога, опасайтесь только всяких тайных мерзавцев. Остерегайтесь тех, кто всякое слово толкует вкривь и вкось. Номер Вашей полевой почты мне сообщил Ваш редактор. Он порядочный человек, горюет, что ничем не смог Вам помочь. Обещал печатать все, что Вы напишете.

Но мне надо увидеть Вас. Не приедете ли Вы в ближайшее время в политотдел или редакцию? Может, представится такая возможность? Или, может, встретимся где-нибудь на полпути? Я знаю, в каком районе располагается Ваша часть.

Письмо посылаю не по почте. С офицером связи, который направляется в Вашу дивизию. Он обещал разыскать Вас и вручить письмо в собственные руки. Пригляделся к своему новому подчиненному, похмурнел.

Как-то по-свойски вздохнул, сочувственно сказал:. В жизни знаешь как бывает: Живой покудова, ну и хорошо. Я тебя в хороший полк направлю.

Письмо Ольги Николаевны лежало в кармане. И не только помнила…. По новым своим обязанностям агитатора полка Алексей Яловой шел в один из батальонов, занимавших оборону на переднем крае. Мучило недавнее, не отпускало. Каждый свой шаг припоминал, каждое слово: В чем себя мог упрекнуть, обвинить? Прошло больше месяца, но Алексей Яловой все не мог опомниться от тех перемен, которые произошли с ним. Война была войной, и тут ничего нельзя было изменить.

Да и не хотел он для себя отдельной судьбы. Правда, рушились тайные надежды на писательство. Ну, что же, выживет, уцелеет, вновь попытается вернуться к тому, что было начато в армейской газете. Не спал многие ночи по другой причине. Только начнет уходить, проваливаться в спасительную мглу, и вдруг обжигающая боль.

Будто кто-то невидимый подносил к его телу раскаленный добела прут, с дьявольской ухмылкой жег по живому… Несло паленым, смрадным.

Он вскакивал с нар, дверь из землянки рывком, хватал ртом стылый морозный воздух. Путались, расплывались на небе зябко подрагивающие звезды…. Почему там тогда разговаривали с ним как с преступником? Или, по меньшей мере, как с возможным злоумышленником. Под сомнение было поставлено все, чем он жил: Генерал из фронтового управления: Недоучившийся мальчишка, а рассуждает.

Вы что, не знаете, кто рассматривал и утверждал слова гимна!.. Болтает, как собака лает. Но когда он понял, что его не только подозревают в чем-то недозволенном, враждебном, но и прямо обвиняют, он взмолился:.

Весь, как он есть. Словами всякая фальшь прикрывается. Словам меньше всего можно верить. Будто с маху увесистым кулаком в запретное место.

Голова со звоном назад. Скрипучий, недоверчивый голос издалека. Вся жизнь была в том, что ни в одном слове нельзя сфальшивить, слукавить ни в обыденности, ни на бумаге. В искусство верилось больше, чем в жизнь. Брался за перо, как за монашеский посох.

Как верующий перед богом, так ты перед листом бумаги. Дорога в искусство для тебя закрыта. И вот теперь ему говорят, что словами всякая фальшь прикрывается, что созданное тобой может показаться иным вроде маскировочного халата. В лице старого человека с генеральскими погонами на щеголеватом кителе вроде что-то смягчилось. Мало ли как вас перетолкуют. Приостановился только потому, что споткнулся о толстый, вздувшийся на дороге корень. Вчера он проходил по этой же дороге. И теперь не узнавал ни самой дороги, ни рыхлой колеи, по которой уже стремился первый ручеек, ни окрестных полей, ни дальних перелесков.

Еще вчера все было как зимой. Все рисовалось отчетливо ясно: Теперь все смешалось, растворилось в неясном зыбком свете, в полумгле. Низко провисшие тучи с рваными краями безостановочно сеяли мелкий тепловатый дождь.

В полях сумрачно осели снега, над ними вставал туман. Яловой потоптался на месте. Подошел один из тех редких дней на переломе, когда все вокруг еще помнит, живет зимой, и уже вступает в права новая хозяйка. Еще не видно, она далеко, но она послала вперед влажные ветры, туманы, теплые дожди. Помолодевшее, наскучавшееся в одиночестве солнце, хотя и томилось, скрытое тучами, поднялось над землей, его дыхание сквозило в рассеянном свете, в мелко сеющемся тумане. Повсюду слышались шорохи, тихое кряхтенье, неясное бормотанье.

Снег темнел, оседал на глазах. Он будто растворялся, переходил в туман. Дождь негромко стучал по капюшону, натянутому на зимнюю шапку, по жестким полам плащ-палатки. Лицо в росинках, в каплях родниковой свежести и чистоты.

Идти можно было только посередине дороги. Ее, словно панцирем, прикрывала темная зимняя наледь. Стряхивал ладонью с лица студеную весеннюю влагу. Будто и впрямь умывался.

Что-то высшее, разумное и целесообразное виделось Яловому в таинстве обновления, в смене времен, в негромкой работе жизни. Ничто не могло остановить это вечное движение.

Человек создает свои законы, природа живет по своим. Человек часто пытается управлять природой, не зная сокровенных законов бытия. Но в чем же высшее предназначение человека? В чем тайна жизни? Оправдание ее и цель? С этими мыслями и добрался Яловой до глубокого оврага, по склонам которого были вырыты штабные землянки стрелкового батальона.

У крайней стояли сани, запряженные парой лошадей. Гнедая кобыла, обеспокоенно вскидывая голову, поглядывала на тонконогого жеребенка. Тот дурачился, опускал круглое копытце в мутный говорливый ручеек и тотчас выдергивал, словно обжигало его холодом.

Настороженно покосился на подходившего Ялового, хвост трубой, метнулся к матери. Откуда-то издалека накатывался гул. Его прорезали хлопающие удары. Яловой уже понимал, что стреляют зенитные орудия, и еще не сознавал, почему, откуда, зачем они.

За лежачими придут санитары. И только теперь Яловой отчетливо различил натужное гудение немецких бомбардировщиков. Раненые выскакивали из палаты в одном белье. Кто прыгая на костылях, кто выставив вперед закованную в гипсе, бревноподобную руку. От ринувшегося сверху, вырастающего воя мелко задрожали стекла. Взрывом шатнуло здание, с потолка посыпалась штукатурка. Мгновенная вспышка за окном. И грохнуло так, что показалось: Налет продолжался несколько часов.

По беспрерывному разрозненному хлопанью зениток можно было догадаться, что вражеские самолеты подлетали группами, с разных сторон. Прерывистое гудение, короткий сверлящий вой… Взрывы следовали один за другим. Они то удалялись, то приближались к госпитальным зданиям. Один из тех самолетов, которые не могли пробиться из-за яростного зенитного огня к станции, обрушил еще одну бомбу на темневшие внизу кирпичные коробки. Ударной волной рвануло окна, со звоном посыпались стекла. Осатанело взвизгнув, в пол возле кровати врезался осколок.

Влажноватая тошнотная вонь взрывчатки кружила голову. Она сиротливо хлопала, как флаг на корабле, терпящем бедствие. Не то что сдвинуться, голову с трудом поворачивал. Какое унизительное чувство беспомощности! Должно быть, подобное испытывают моряки на обреченном корабле, когда он, накренившись, медленно опускается в пучину.

Рокот самолетов, удары зениток глушили слова. Нам с тобой… уже ничего не страшно. Пойми это… и будь человеком! Едкая дымная гарь, красноватые отсветы занявшихся пожаров, оглушающие всплески взрывов, вздрагивающая земля. И два беспомощных человека на утлых лодчонках-кроватях. То ли позабыли про них, то ли санитары побоялись вернуться и вынести в убежище.

Но и здесь, в опустевшей госпитальной палате с разбитыми окнами, с обвалившейся штукатуркой, была своя цена мужеству. Майор, комкая угол подушки, забивал ее в рот. Не проронил больше ни одного слова. Ни тогда, когда начали возвращаться раненые, с судорожным хохотком обмениваясь подробностями, кто как бежал или падал при взрыве, кто это свалился в щель, да прямо на толстую повариху, и какими словами шуганула она бедного солдатика в бязевых кальсонах, севшего ей на шею….

Ни тогда, когда санитарка, ахая и удивляясь, что в палате во время налета оставались раненые, выметала штукатурку и стекла…. Ни на следующий день, во время обхода врача. К вечеру следующего дня после налета большую часть раненых отправляли на станцию для погрузки в эшелон.

Санитарный поезд подошел накануне, попал под бомбежку, но все обошлось для него сравнительно благополучно: Поезд спешно привели в порядок, и он начал принимать раненых. Автобусы и грузовые машины, осторожно минуя воронки, подъезжали к госпиталю.

Кто мог ходить, взбирались сами. Тяжелораненых поднимали на носилках. Ялового запеленали, как мумию. Через заднюю дверцу сунули в автобус. Впереди, подпрыгивая на сиденье, белесый кругломордый парень рвал на груди нижнюю рубаху, вопил:. Почему не коли-и-те… Им все до лампочки, лишь бы вытолкать. По-дурному закатив глаза, начал биться об стенку. В автобус поднялся начальник отделения Шкварев. Понимаешь, новое, чтобы ты не привыкал. Перестань хулиганить Будешь кричать, я сниму тебя с эвакуации. Он лежал внизу на полу, над ним повисли носилки с другим раненым.

Он не видел доктора, слышал только его голос. Яловому показалось, по глазам Шкварева сумеречная тень прошла. Что скрывалось за ней: Он забарабанил в стенку автобуса. При первой возможности он вызвал его, приказал съездить в политотдел армии. День-два обойдутся без тебя в полку. И дело сделаешь, и своих повидаешь…. Рослый вороной конь оказался тяжелым на ход, выехал Яловой в предрассветных сумерках, а добрался в политотдел поздненько. Но неприятности обрушились на него совсем по другой причине.

Едва Яловой, тяжко топая заляпанными сапогами, в неказистой потрепанной солдатской плащ-палатке появился в политотдельской избе, сидевший за столиком у окна инструктор озадаченно приподнялся. Только теперь на свету Яловой разглядел и узнал его. Плюгавенький, с рыжими бачками. В редакции его звали просто Ванькой. Но Пузырькова трудно было смутить.

Он разводил свои коротенькие ручки, всплескивал ими:. А рифмы ети я унасекомлю!.. До войны в нашей конторе ни разу газета без моих стихов к празднику не обходилась. Теперь же перед Яловым предстал совсем другой человек. Приподнимаясь на носках начищенных сапог, он выкрикивал:. Какое имел право, не спросясь?! Этот визгливый голос, начищенные до блеска сапоги с короткими голенищами, рыжие бачки, косо мотавшиеся на осатанелом лице, и подхлестнули Ялового.

Вы узнаете… Это вам не редакция. Подумавши, надо было отважиться на то, что в несдержанной гордыне своей свершил Яловой. Но тут с повелительным стуком распахнулась дверь, в избу вошел начальник политотдела армии. Яловой узнал его, бывал тот несколько раз в редакции.

Яловой шагнул в сторону, давая дорогу. Пузырьков, вытянувшись у своего стола, начал было докладывать:. Пузырьков торопливо ощупал, застегнуты ли на все пуговицы ворот гимнастерки, нагрудные карманы, почтительно зависнув плечами, нырнул вслед за начальником. Яловой не прислушивался, о чем там за подвижной стенкой шел разговор. Он стоял у печи, смотрел на сеющийся за окном дождь, на ракиту у дальней баньки и никак не мог найти ответ на простой с виду вопрос: Нет, не та крупная подлость кровавых дерзаний и захватов, известная и по истории, а обыкновенная житейская подлость.

Подлость безо всякой, казалось бы, выгоды. Пузырьков выскочил из-за плащ-палатки явно не в себе: Угол плащ-палатки оказался откинутым. Тот сидел за канцелярским столиком, угнув голову. Казалось, сморила его усталость.

Потребовал командировочное удостоверение, подписал прибытие и убытие, как будто это было его дело! Возвращая, все так же не глядя на Ялового, сказал:. Другого не нашлось, что ли? Какое-то время вам не следует появляться здесь без специального вызова.

Но, видно, весь день был рассчитан на то, чтобы не раз напоминать Яловому о добре и о зле в разных его обличьях. Вернувшись из политотдела в редакцию со всеми необходимыми документами Пузырьков швырял их один за другим, заставлял пересчитывать, сверять, расписываться во многих ведомостях , Яловой пошел умыться.

Никак не мог поговорить с Ольгой Николаевной. На месте ее не оказалось. А розыски по телефону при помощи сердобольных штабных телефонисток пока не увенчались успехом. Самые дорогие книги мира. Лучшие книги о вампирах. Обзор популярных книг жанра фэнтези. Самые лучшие книги о любви. Самые лучшие книги о женщинах. Топ-5 эротических романов в истории.

ТОП-7 книг для летнего отпуска. Читаем вместе с ребенком. Лучшие детские книги о животных. Развивающие книги для самых маленьких. Современная украинская детская книга. Старые добрые новогодние сказки. ТОП-5 сказок на ночь.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress