Ясная поляна Игорь Ефимов

У нас вы можете скачать книгу Ясная поляна Игорь Ефимов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Альбом содержит множество… — Советская Россия, формат: Толстой и Россия Подробнее Статьисборника последовательно рассказывают… — Библиотечный фонд, формат: Верно, но не полно.

Ясная Поляна была не только местом его рождения и погребения. Книга предназначена для детей школьного возраста — Издательство Детской литературы, формат: Она стала и тем местом, где… — Тульское книжное издательство, формат: В Америке… — Свиньин и сыновья, формат: Альбом Ясная поляна - это живописный уголок в Тульской области, связанный с именем великого русского писателя Льва Николаевича Толстого. Ясная Поляна - это детство Толстого и его первые впечатления об… — Советский художник, формат: Толстого "Ясная Поляна" - богато иллюстрированный путеводитель, который содержит множество фотоматериалов: Фотопутеводитель "Ясная Поляна" - богато иллюстрированный путеводитель, который содержит множество фотоматериалов: Семенов Ясная Поляна музей-усадьба Л.

Очерк-путеводитель Музей-усадьба Ясная Поляна Л. Толстого включает Дом-музей, Литературный музей, Заповедник и могилу великого писателя.

В настоящем путеводителе дается описание только Заповедника и могилы — Областное книжное издательство. Музей-усадьба "Ясная поляна" Подробнее Путеводитель В книге рассказывается о музее-усадьбе Л. Толстого "Ясная Поляна", о жизни писателя и об экспозициях музея — Тульское книжное издательство, формат: Ясная Поляна — Ясная Поляна.

Толстого с в Тульской обл. В Ясной Поляне писатель родился и прожил большую часть жизни в общей сложности около 60 лет. Здесь создано около произведений, в т. Ясная Поляна — У этого термина существуют и другие значения, см.

Ясная Поляна — усадьба Л. В состав музейного комплекса входят: Толстого в Щекинском р не Тульской обл. Приобретена дедом писателя по матери С. Толстой родился, прожил почти всю свою жизнь, написал главные свои произв. Ясная Поляна, музей усадьба Л. Мы используем куки для наилучшего представления нашего сайта.

Продолжая использовать данный сайт, вы соглашаетесь с этим. Библиография Архивы Страшного суда. Под псевдонимом Андрей Московит. Но какой же вывод? Уезды эти рядом, земля одинаковая, дождя и вёдра тоже всем поровну выпадало. В чём же разница? Мы должны допустить, что разница может быть только в одном: Что в Крапивенском и Богородицком и помещики, и крестьяне хозяйствовали как-то более умело, чем в Ефремовском и Епифанском.

Вот эту-то разницу хозяйственных приёмов и должны были бы исследовать образованные, чтобы выяснить, какие лучше, какие бы надо применять. Я сам хозяйствую, я первый был бы рад узнать, как надо лучше. Ну, это наш с тобой вечный спор.

Ты всё хочешь повернуть так, что не богатые виноваты в страданиях и бедности народа, а сами бедняки недостаточно энергично борются с нуждой. И до тех пор пока ты сам остаёшься среди богачей, ты будешь держаться этого мнения, чтобы заглушить своё нормальное чувство вины. Внук Толстого Илья Ильич на открытии выставки, посвящённой пятидесятилетию со дня смерти Л. Толстого в Литературном музее. И голод с нею. Библиотека Румянцевского музея в Москве, ноябрь Толстой и Страхов прогуливаются по коридору, тихо переговариваются.

Вы мне писали, что в Петербурге у вас открылся новый славянофильский кружок, и восхищались им. А я вам сознаюсь, что последнее время получил такое отвращение к лжи и лицемерию, что не могу переносить его спокойно даже в самых малых дозах.

А в славянофильстве есть много самого утончённого — и того, и другого. Особенно, если на первом месте в этом кружке — Василий Розанов.

И дым до сих пор валит как при пожаре. Как подвигается работа помощи голодающим? Будете вы открывать новые столовые в эту зиму? При этом мне хотелось бы написать о положении народа, свести итоги того, что открыли мне эти два года.

Становишься грустен и приходишь в недоумение, как могут люди нашего круга жить спокойно, зная, что они погубили и догубляют целый народ, высосав из него всё, что можно, досасывая теперь последнее, рассуждать о Боге, добре, справедливости, науке, искусстве.

Лев Николаевич, вы знаете, с каким волнением и согласием я откликаюсь на ваши работы. Но в этом конкретном пункте вы до сих пор не смогли меня убедить.

Я до сих пор не вижу, необходимой связи между богатством богатых и нищетой бедных. Вся человеческая цивилизация возникла только тогда, когда люди догадались выделить из своей среды наиболее смышлёных и поручить им находить наилучшие пути создания и сохранения всеобщего богатства, руководить и распоряжаться трудами остальных.

Если вы удалите их сегодня, вы только вернёте людей к дикому и полунищему состоянию папуасов или кочевников. Среди американских индейцев до прихода белых голод бывал такой, что они накидывались на выброшенные внутренности подстреленных белыми животных и пожирали их сырыми. Вы, Николай Николаевич, хотите во всём — например, в человеческой цивилизации — находить хорошее и, по крайней мере, не пропускать его там, где оно есть. Но дело в том, что как ни опасно пропустить хорошее, не оценив его, ещё опаснее признать хорошим и удерживать то, что мы призваны всей нашей жизнью уничтожать и заменять.

Для меня связь нашей роскоши с страданиями и лишениями людей одной с нами породы слишком очевидна. Мы не можем не замечать той цены О, простите — кажется, я вижу там Николая Фёдоровича Фёдорова.

Толстой устремляется в другой конец коридора, заранее протягивая руку. Фёдоров замечает его и прячет руки за спину. Я так давно не видел вас. Я не могу подать вам руки. Между нами всё кончено. Объясните, Николай Фёдорович, что всё это значит. За что мне такая немилость? Неужели вы не сознаёте, какими чувствами оно продиктовано и к чему призывает?

Какие могут быть последствия, если люди поверят тому, что там написано? Нет, с вами у меня больше нет ничего общего. Если даже я ошибаюсь в высказанных мнениях, неужели одна статья может так мгновенно разрушить нашу десятилетнюю дружбу? Статья эта отнюдь не единственная.

Всё, что вы писали в последние годы представляет собой полный нигилизм, самую злую нетовщину, да ещё маскирующуюся в плащ христианства. О чём мне с вами говорить? Поворачивается и идёт по коридору. Ошеломлённый Толстой возвращается к Страхову. Тот сочувственно сжимает ему локоть. Но когда поносит человек сам почти святой Раннее летнее утро в Ясной Поляне, Толстой возвращается с прогулки с букетом полевых колокольчиков в руках. Осторожно поднимается по лестнице в непроснувшемся доме, входит в спальню жены.

Она открывает глаза, улыбается. Он подносит ей цветы, опускается на колени рядом с кроватью. Потом вдруг распахивает ворот ночной сорочки и начинает страстно целовать грудь и плечи.

Она поддаётся сначала с рассеянной улыбкой, но потом улыбка отлетает, гонимая ответной страстью, глаза расширяются в испуге. Камера видит и показывает то, что разрешат показать судьи по имени Такт и Вкус. Нежное бормотание и вскрики остаются нечленораздельными или срываются на французский.

Кроны деревьев на фоне плывущих по небу облаков. Вдруг крупным планом — морда живого медведя. Он укоризненно качает головой. Камера отъезжает, и мы видим большое сборище приодетых крестьян на поляне за деревенской околицей.

Приехали странствующие торговцы с передвижной лавкой и скоморохи. Поводырь дрессированного медведя расхаживает перед зрителями и командует. А теперь, Михайла Косолапыч, покажи-ка нам, как мальчишки горох в поле воруют. Медведь ложится на живот и начинает ползать, воровато оглядываясь. А теперь — как красавица у зеркала прихорашивается. Медведь садится на заготовленный ящик, подносит одну лапу к носу — зеркальце?

А теперь покажи добрым людям, как мужик домой из трактира возвращается. Медведь встаёт на задние лапы и, пошатываясь, начинает ходить по кругу. Другая группа крестьян собралась вокруг Миши Толстого 14 лет , которому его учитель музыки Зандер помогает настроить скрипку.

Здесь же Маша Толстая. Маша присоединяется к ним, бросая весёлые взгляды на Зандера. В стороне от толпы, о чём-то тихо беседуя, прогуливаются Чертков и Софья Андреевна. Лица у обоих напряжённые, друг на друга они стараются не смотреть. В своём письме вы упрекнули меня в том, что я посылал к Льву Николаевичу за рукописью и что я тороплю и мучаю его спешным окончанием этой работы.

На самом же деле я, наоборот, послал ему переписанную рукопись, следуя в этом его пожеланию, определённо мне сообщённому. Если это так, я приношу свои извинения за эту невольную ошибку. Но в других обстоятельствах Вы знаете, Софья Андреевна, как давно я уже совсем воздерживаюсь от высказывания вам моего мнения о ваших отношениях к мужу.

Но по моему глубокому убеждению, он гораздо разумнее всех нас и несомненно гораздо лучше кого-нибудь из нас знает, что, где, когда и как ему надлежит делать. Да разве можно его вообще сравнивать с нами? Мы — люди простые, крайне односторонние, а он — вековое явление. И если я тридцать лет оберегала его, то теперь ни у вас и ни у кого-либо уже учиться не буду, как это делать. Думая обеспечить его спокойствие и безопасность, вы только временно заслоняете от людей ясное, истинное представление о его нравственном облике, чем порождаете целый ряд недоразумений и усложнений.

О, да, я знаю ваше мнение обо мне. Несколько лет назад вы в своём письме Льву Николаевичу выразили сожаление, что ему в лице меня послан крест.

Теперь вы только повторили это — не столь прямо, но иносказательно. Пока они прогуливались и беседовали, Толстой рылся в сокровищах лавки на колёсах. Рядом с ним пятилетний Ванечка играет с оловянным солдатиком в форме гренадёра, умоляюще смотрит на отца. Непротивленец Толстой отрицательно качает головой, забирает найденный им альбом с нотами, расплачивается и спешит к жене.

Соня, Соня, посмотри, что я нашёл у них! Среди сапог, гвоздей, мыла, молотков, свечей — вальсы Штрауса! Мы непременно должны с тобой вечером сыграть это в четыре руки. Владимир Григорьевич, вы ведь остаётесь до завтрашнего дня? Боюсь, что не смогу, Лев Николаевич. Получил письмо от жены, ей снова стало хуже. После смерти нашей дочери её здоровье сделалось совсем хрупким, каждый маленький недуг может разрастись в серьёзную болезнь.

В будущем году надо будет так устроить, чтобы вы всей семьёй поселились на лето вблизи нас. Я подыщу вам хорошую дачу и уверен, что Анна Константиновна в нашем климате пойдёт на поправку. Лёвочка, есть один вопрос, который мне хотелось бы обсудить с тобой с глазу на глаз. Прощаюсь с вами, Владимир Григорьевич, передайте мой поклон Анне Константиновне. Берёт мужа под руку и отводит его, прикрываясь солнечным зонтиком.

Это о Маше и Зандере. Ты видишь, что происходит? Она указывает на кружок вокруг сына Миши. Там Маша и учитель Зандер весело вальсируют под звуки скрипки. Крестьянские ребятишки со смехом пытаются подражать им. Этому необходимо положить конец. Нельзя допустить, чтобы Маша, в её нынешнем ненормальном состоянии, бросилась на шею этому жирному немцу.

Я и сам весьма огорчён тем, что происходит. Но что мы можем сделать? Дети не хотят учиться на ошибках старших, им непременно нужно попробовать самим свернуть себе шею. Нельзя представить себе нашу Машу в этой немецкой буржуазной среде, с красноносым отцом, с ходьбой на рынок за сосисками и пивом, с размножением белобрысых Зандерят.

Нужно поставить её перед выбором: Ведь она уже ему раз отказала, может быть, даже слишком резко. Я думал, что всё на этом кончится, но теперь она говорит, что всё остаётся как прежде, только нужно ждать до Нового года. Ведь через пять-десять лет он будет предпочитать жирную экономку своей исхудавшей в бедности и лишениях жене.

И всё это будет делаться просто и даже добродушно. Ибо спокойный немец с брюшком всё должен производить благодушно, даже разврат. Беседуя, супруги не заметили, как к ним приблизилась деревенская баба, которая вдруг падает перед Толстым на колени. Её Аким опять вырубил у нас в лесу несколько ёлок.

Я просила станового припугнуть его. Но дело передали в суд, и его приговорили к шести неделям острога и штрафу. Весь урожай погибнет неубранный! Ты встань, Пелагея, не бойся. Но пойми, что я больше здесь ничем не владею. Всё принадлежит барыне, она всем распоряжается.

Каждый раз, когда мне говорят, что я должна что-то решать, на меня находит ужас, я словно в тиски попадаю. Пелагея, я пыталась забрать свою жалобу, но в суде сказали, что делу был дан ход и остановить его уже нельзя.

Мы сажаем деревья, вы вырубаете, и конца этому не видно. У меня спазм в горле, и главное жалко себя. Зачем это так получается, что моим именем делают зло людям, когда я не чувствую, не желаю и не могу любить никакого зла? Пелагея, мы что-нибудь придумаем. Всей семьёй придём тебе помогать с урожаем. Рожь скосим, уберём в амбар, озимые посеем.

Сын Лёва на днях меня спрашивает: Думаю, что вот от этого: Софья Андреевна поворачивается, рассеяно идёт в сторону лавки. Начинает перебирать товары на прилавке. Находит игрушечный пистолет с пистонами очень похожий на настоящий. Продавец объясняет ей, как с ним управляться, закладывает пистон. Софья Андреевна наводит пистолет на стоящего невдалеке Зандера, нажимает курок.

Ванечка радостно прыгает, дёргает мать за юбку: Софья Андреевна расплачивается с продавцом, прячет пистолет в сумочку. Непротивленец Толстой печально качает головой. Мне так и не купили никакого подарка Зато я на ночь почитаю тебе хорошую книжку. Только не про добро! Радость налагает на человека известный долг благодарности, который он чувствует, хотя и не знает зачастую, кого ему следует благодарить Скорбь же не влечёт за собой никаких обязательств, и поэтому тщеславие человека легче примиряется с нею.

Московский дом Толстых, февраль года. Софья Андреевна у постели больного Ванечки — отирает ему лоб, поправляет компресс на шее, натягивает одеяло. Ну что, Маша тебе сегодня читала ещё из Диккенса? Эстелла вышла замуж не за Пипа! Я её сразу узнаю. Но ты иди, отдохни. Мы по очереди дежурим, вот я и отдохну. А теперь чей будет черёд? Позови Машу и иди спать.

У тебя что-нибудь болит? Дальше вплоть до конца сцены начинается череда кадров, воссоздающая последние часы болезни, беспомощные попытки спасти заворачивают в простыню, вымоченную в горчичной воде, ставят клистир с опиумом. Потом смерть, отпевание с приглашённым попом, горящие свечи, горы присланных цветов и венков, вынос гробика, проезд на санях по улице, далее — по заснеженному полю.

Кладбище, могила, голые ветви деревьев. Этим кадрам отведена середина экрана. А справа и слева, отец и мать умершего делятся со зрителем своим горем. Приехал врач и сразу сказал, что это скарлатина. Весь день в среду он горел, изредка стонал. Жар достиг сорока двух градусов. Он уже не приходил в сознание. Сыпь с утра скрылась. Он всё тише и тише дышал, стали холодеть ножки и ручки. Потом он открыл глазки и затих.

Это было 23 февраля, в одиннадцать часов вечера. Для меня эта смерть была таким же, даже ещё более значительным событием, как и смерть брата Николая. Такие смерти такие в смысле особенно большой любви к умершему и особенной их чистоты и высоты духовной точно раскрывают тайну жизни Есть в них что-то милосердное от Бога, что-то распутывающее ложь жизни, приближающее к Нему Как его опускали в яму, как засыпали землёй, — ничего не помню. Я вдруг куда-то пропала, смутно видела грудь Лёвочки, к которой он меня прижал.

Кто-то мне загораживал яму, кто-то держал меня. Потом я узнала, что это был Ильюша. Я же не проронила ни слезинки и не издала ни одного звука. Опомнилась я, когда мы уже отъехали от могилки, при виде няни, которая из других саней раздавала большой толпе детей и нескольким нищим калачи и мятные пряники. Дети смеялись и радовались, а я тут разрыдалась, вспомнив, как Ванечка любил всех угощать и праздновать что-нибудь.

Соня очень тяжело страдает, но, благодарю Бога, религиозно переносит своё ужасное горе. Я рад, что могу сочувствовать ей в этом и облегчать хоть немного её положение.

Ребёнок был особенно милый и последний. Она, бедная, тяжело борется, но я надеюсь, что духовная природа выйдет победительницей. Особенно в первые дни я был ослеплён красотой её души, открывшейся вследствие этого горя. Она в те дни не могла переносить никакого выражения нелюбви к кому-нибудь.

Я как-то сказал при ней про лицо, написавшее мне бестактное письмо соболезнования: Я видел, что это больно резануло её по сердцу. Да, я пережила Ванечку и дышу, ем, сплю, хожу. Но кто бы хорошенько заглянул в мою душу, тот понял бы, что именно души-то во мне совсем не осталось.

Я порой вскрикиваю от ужаса, начинаю звать Ванечку, хочу его схватить, слышать, целовать. Но в доме теперь могильная тишина. Саша замерла в своём уголке и большими тоскливыми глазами смотрит на меня и плачет.

Девочки свою потребность материнской любви все перенесли на Ванечку, который бесконечно любил и ласкал всякого, и на всякого у него хватало нежности. Лёвочка совсем согнулся, постарел, ходит грустный с светлыми глазами. Сломило и его это горе Под влиянием этой скорби в ней обнаружилось удивительное по красоте ядро души её. Боль разрыва сразу освободила её от всего того, что затемняло её душу. Как будто раздвинулись двери и обнажилась та божественная сущность любви, которая составляет нашу душу.

Она поражала меня первые дни своей удивительной любовностью: Заставляло болезненно сжиматься обнажившийся росток любви. Рана открыта, и всякий день какие-нибудь ванечкины вещи попадаются на глаза и терзают душу болью. А что ещё предстоит пережить весной, с переездом в Ясную Поляну, которая получила для меня особое значение, потому что стала Ванечкина. Всякое деревце, всякое улучшение, всё делалось для него, для его будущего.

Лёвочка, плача, мне говорил: Время проходит, и росток любви закрывается опять, и страдание её перестаёт находить удовлетворение во всеобщей любви и становится неразрешимо мучительно. Она страдает потому, что предмет любви ушёл от неё, и ей кажется, что благо её было в этом предмете, а не в самой любви. Она не может отделять одно от другого, не может религиозно посмотреть на жизнь вообще и на свою. Не может ясно понять, почувствовать, что одно из двух: Я стараюсь помочь ей, но вижу, что до сих пор не помог ей.

Но я люблю её, и мне тяжело и хорошо быть с ней. Ясная Поляна, лето На крокетной площадке кипит игра. Только это не тихий нормальный крокет, в который могут играть дамы в длинных платьях, чинно прогуливаясь между проволочными воротиками. Нет, это дикий гибрид, изобретённый Сашей Толстой ей уже Она катит деревянный шар на партнёра, он отражает его ударом молотка. Среди молодых игроков мелькает грузная фигура Сергея Ивановича Танеева ему уже Он снял сюртук, раскраснелся, хохочет своим заразительным смехом.

Единственный зритель — Софья Андреевна. Она подбадривает играющих, подпрыгивает на месте, смеётся. На террасе Толстой и дочь Маша склонились над листами рукописи. Толстой время от времени бросает неодобрительные взгляды на площадку. Присутствие Танеева явно действует на неё благотворно. Если впадание пятидесятидвухлетней женщины в детство, возвращение к флирту и кокетству ты называешь благотворным, то я, право, не знаю, что и возразить.

Да ещё флирт с человеком моложе неё на двенадцать лет. И ты зимой с удовольствием принимал Сергея Ивановича в Москве, вы играли в шахматы, рассуждали о музыке, мы слушали его замечательную игру Вчера я шёл в Бабурино и увидел восьмидесятилетнего Акима пашущим. Потом Яремичеву бабу, у которой во дворе нет шубы и один кафтан. Потом Марью, у которой муж замёрз, и некому рожь свозить И Трофим, и Халявка, и муж и жена умирают и дети их А мы Бетховена разбираем!

Мне порой хочется кричать от боли и тоски. А тут ещё, как назло, это новое наваждение, старческие амуры. Сердце болит от унижения, спать не могу Гордость проклятая — всё не победить её. Помнишь, ты учил нас: Я учил, но никогда не знаешь, сколько у тебя есть запаса любви. Вообще, для того, чтобы любить отдельного человека, нужно быть ослеплённым. Без ослепления можно любить только Бога, а людей жалеть, что и значит любить по-божьи.

Но как же быть, когда двое влюбляются друг в друга? Люди без конца спорят: А для меня решение ясно: Он должен будет отдать часть своих сил жене, семье, или хоть только предмету своей любви. Если же он на степени животной, то есть только ест, пьёт, работает, служит, пишет, играет на рояле, то влюбленье будет для него подъём, как для животных и насекомых во время случки.

Но довольно об этом. Ты переписывала двенадцатую главу? Какое слово ты не могла разобрать? Это там где про Вагнера и Бетховена: Ты раньше так благоговейно относился к Шопенгауэру Это было до того, как я прочёл его рассуждения об искусстве. Но теперь, когда я начал работать над изложением моего понимания искусства, мне приходится очень многое пересматривать.

Маша кивает, собирает листки рукописи, уходит. С крокетной площадки доносится громкий треск. Толстой бросает туда взгляд и видит дочь Сашу, со смехом вздымающую обломок крокетного молотка. Софья Андреевна смеётся и грозит ей пальцем. Потом наливает стакан лимонада, несёт его вспотевшему Танееву, подаёт полотенце Толстой и Танеев идут по дороге, тихо беседуя. Танеев переоделся в летний костюм, волосы и борода влажны после купанья.

Я так благодарен вам, Лев Николаевич, что вы дали мне прочесть рукопись своей статьи. Да и статьёй-то это нельзя назвать: Как она будет называться?

Думаю назвать не мудрствуя лукаво: Я долго доходил до осознания необходимости написать эту книгу, разрушить многовековую ложь, сплетённую безвкусными и самоуверенными критиками. Конечно, многие найдут ваши мысли парадоксальными и даже возмутятся. Тем не менее предвижу огромный интерес к этому труду. Потому что искусство остаётся загадкой для большинства людей и любая попытка приблизиться к её разгадке волнует и увлекает. Вы, наверное, знаете, что я долгие годы дружил с покойным Фетом , ценил его творчество.

Но вот однажды, уже будучи зрелым, сел полистать его стихи и повести и горько разочаровался. Так ясно мне вдруг стало, что и романы, и стихи, и музыка — не искусство как нечто важное и нужное людям вообще, а баловство грабителей и паразитов, ничего не имеющих общего с жизнью.

Романы и повести о том, как пакостно влюбляются, стихи — о том же или о том, как томятся от скуки. О том же и музыка. А жизнь, вся жизнь кипит своими вопросами: Сознаюсь, при всём моём преклонении перед вашим творчеством и вашими суждениями, были в рукописи места, которые вызывали у меня протест.

Чаще всего это относилось к вашему свержению общепризнанных кумиров. Вы объявляете грубыми, дикими и часто бессмысленными произведения Софокла, Эврипида, Эсхила, Аристофана. Туда же летят Дант, Тасс, Мильтон, Шекспир. Туда же — Рафаэль, Микеланджело. В музыке — весь Бах и поздний Бетховен. Пусть кто-нибудь возьмётся доказать мне, не отступая от требований разума, что в творчестве этих так называемых, критиками превознесённых, гениев есть что-то ценное.

С точки зрения разума я не берусь. Но вот вспоминаю, как я впервые пятилетним услышал Шопена. Ни имени его я не знал ещё и уж конечно никакой критики про него не читал. Просто сердце захолодело и было пронзено на всю оставшуюся жизнь.

Так и осталось до сих пор: Шопен — другое дело. Во всяком искусстве трудно избежать двух крайностей: Например, Моцарт, которого я так люблю, впадает иногда в пошлость, но и поднимается потом зато на необыкновенную высоту. Недостаток Шумана — изысканность. Величие Шопена в том, что, как бы он ни был прост, никогда он не впадает в пошлость, и самые сложные его сочинения не бывают изысканы. Софья Андреевна тоже очень ценит Шопена, часто просит меня исполнять именно его.

Сергей Иванович Танеев К мнению женщин я, чем дольше живу, тем с большей осторожностью отношусь. Женщина может говорить об искусстве, о религии, но в глубине души полагает, что всё это годится для разговоров, а настоящая жизнь — это то, какой сварить обед и где достать денег на него. Мы давеча говорили о религии, и я, кажется, не совсем ясно выразил свою мысль.

Я не имел в виду, что Христос учил оскопляться, а только то, что секта скопцов находит в Евангелии слова, из которых выводит это своё верование: А я на это недопустимо рассердился и повысил голос — от души прошу простить меня. Ещё вы тогда употребили выражение — оборот, — которое сильно поразило меня: Разве можно кого-нибудь — даже и себя — заставить любить?

Только так и можно исполнить Божий завет: Я, например, недопустимо сильно люблю своих дочерей и всячески борюсь с этим чувством. Сознаюсь, такого понимания христианской любви мне слышать ещё не доводилось. Но чтобы закончить про женщин — вспомнилось, как один из наших недавно женившихся друзей сказал: Квадрат тёмного звёздного неба в раме окна. Гостиная в Яснополянском доме, Танеев у рояля, исполняет ю прелюдию Шопена. Впоследствии Александра Львовна напишет в своих воспоминаниях: Играл он превосходно, музыкальная память у него была изумительная.

Камера скользит по лицам близких Толстого и его гостей. Крупно — сияющее восторгом лицо Софьи Андреевны. Потом — мрачный и насупленный Лев Николаевич. Февраль года, квартира Чертковых в Петербурге. Лев Николаевич и Софья Андреевна сидят у стола, Чертков — на диване. Поверите ли, Владимир Григорьевич, когда мне сказали о том, что вас высылают, я воскликнула: Да, правительство не понимает, что, живя в Англии, я смогу заняться распространением идей Льва Николаевича не в одной России, но во всём мире.

О трагедии духоборов уже пишут все газеты в Европе и Америке. Каждый раз заново поражаешься, до какой бездны нравственного падения может дойти правительство. Послать казаков хлестать нагайками людей только за то, что они побросали в костёр своё оружие!

Когда мне пришло приглашение от министра внутренних дел явиться, я, по наивности, вообразил, что он заинтересовался нашим воззванием и хочет узнать подробности, расспросить о действительном положении духоборов, высланных на Кавказ. Но уже на следующий день явились жандармы с обыском, и мне стало ясно, в каком тоне правительство хочет разговаривать со мной. От визита в министерство я отказался и был официально извещён о высылке по приказу царя. Царская милость состояла в том, что мне и моей семье был оставлен выбор: И дали десять дней на сборы.

Удалось ли переслать по назначению ту тысячу рублей, которые я послал в помощь преследуемым? Да, я получил подтверждение, что деньги доставлены. Пожертвования продолжают поступать, наше воззвание делает своё дело. Но если правительство — нет, не образумится, но устыдится международного скандала и, в конце концов, разрешит эмиграцию духоборов, средства понадобятся огромные. Перевезти две тысячи человек — а то и больше — в Канаду — я даже не представляю, во что это может обойтись.

Владимир Григорьевич, обязательно сообщите мне адрес, по которому можно будет высылать пожертвования после вашего отъезда. Продажа произведений Льва Николаевича идёт успешно, я думаю, что смогу выделить существенную сумму. Извините меня, я обещала сестре срочно написать ей обо всём, что происходит в связи с вашим изгнанием.

Я сейчас работаю сразу над несколькими произведениями, которые могут иметь успех у публики. Одно — это пьеса, носящая автобиографический характер. Другое — судьба одного имама, воевавшего против русских на Кавказе. Наконец, третье — история соблазнения простой девушки знатным молодым человеком, который потом раскаялся и пытался искупить свою вину.

Вы знаете, как мне ненавистна идея получения денег за мои писания. Продать то, что получится, и передать в фонд изгнанников-духоборов? Я целиком поддерживаю ваше намерение. В нашем несовершенном мире бывают ситуации, когда мы вынуждены отступать от высоких принципов и идеалов, ради спасения ближнего своего. Спешит к дверям, выходит в прихожую. Там Софья Андреевна, уже в шубке и с муфтой, поправляет меховую шапку у зеркала.

Ты всё же едешь на его концерт? Зная, какую горечь это вызовет в моей душе? Ах, Лёвочка, не могу я так обидеть хорошего друга. Сергей Иванович знает, что мы в Петербурге. Как я смогу объяснить моё отсутствие в зале? Ужасно больно и унизительно стыдно, что чуждый совсем и не нужный и ни в каком смысле не интересный человек руководит нашей жизнью, отравляет последние годы.

Унизительно и мучительно, что надо справляться, когда, куда он едет, какие репетиции когда играет Знаешь ли ты, что после смерти Ванечки я была в том крайнем отчаянии, которое убивает людей. Но я осталась жива и обязана этим случаю и странному средству — музыке. Отравившись музыкой и выучившись её слушать благодаря Сергею Ивановичу, я уже не могу без неё жить. Его личность здесь играет очень малую роль.

Да, он внешне мало интересен, всегда ровный, крайне скрытный и так до конца непонятный мне человек. Но когда я слышу его бесстрастный, спокойный и добрый голос, я всегда успокаиваюсь. Наверное, ты сама не отдаёшь себе отчёта, но тебя возбуждает моя ревность, и ты бессознательно играешь этим.

Мне же эта игра, признаюсь, ужасно мучительна и унизительна и нравственно утомительна. Как я хотел бы помочь тебе избавиться от того ужасного загипнотизированного состояния, в котором ты живёшь. Ты прекрасно знаешь, что наши отношения с Сергеем Ивановичем всегда были и остаются чисто дружескими, что никогда ничто не угрожало твоей чести.

Если я что-то подобное написал в приступе раздражения, я обещаю вычеркнуть это. Но ты не должна забывать, что жизнь, окружающая меня и в которой я по какой-то необходимости или слабости участвую своим присутствием, вся эта развратная отвратительная жизнь, заполненная утолением самых грубых животных интересов — нарядов, сладкого жранья, всякого рода игры и швырянья под ноги чужих трудов в виде денег, до такой степени временами становится противна мне, что я задыхаюсь в ней и хочется кричать, плакать, но знаешь, что всё это бесполезно и никто ничего не поймёт и не услышит.

А ты знаешь, я вдруг поняла: Да-да, это только теперь дошло до меня. Любой проблеск радости, глупых надежд, веселья в близких моментально рождает в тебе желание погасить это, подсунув нам под нос страдания бедных и обездоленных. Или напоминание о неизбежности смерти. Никогда не забуду, как сестра Таня, развеселившись, вальсировала одна в нашей гостиной, а ты ей сказал со своей доброй улыбкой: И как чудно она ответила тебе: Если наше нынешнее положение кончится смертью кого-то из нас, то это будет ужасно как для умирающего, так и для остающегося.

Но я не могу перестать видеть то, что я вижу в тебе, не могу отнестись равнодушно к твоему состоянию. Для этого я должен был бы поставить крест над всей нашей прошедшей жизнью, вырвать из сердца все те чувства, которые есть к тебе. А этого я не только не хочу, но не могу. Стало быть, остаётся одна возможность, что ты проснёшься от этого страшного сомнамбулизма, в котором ты ходишь. И везде Позднышев говорит мы. Но женщина имеет совсем другие свойства, и нельзя обобщать ощущения, даже половые: Неужели после всего, что было сейчас сказано, ты всё же поедешь на концерт Танеева?

Сознаюсь, я уже не уверена, что сегодня смогу насладиться музыкой и испытать то облегчение, которое она обычно несёт с собой. Но об одном молю тебя: Уж он-то точно ни в чём, ни в чём не виноват перед тобой. Направляется к дверям и выходит под падающий снежок. Ясная Поляна, июль Понурый Толстой сидит в комнате дочери Тани, сцепив руки на колене. Она слушает его внимательно и печально, но взгляд её часто улетает к шелестящим деревьям за окном.

Из гостиной долетают слабые звуки Шубертовской фантазии ля-минор, опус Пойми, это обрушилось на меня так внезапно — и одно за другим. Сначала Маша, теперь ты. Словно призрак обиженного мною Шекспира захотел показать мне, что чувствовал король Лир после измены дочерей. Маша хотя бы вышла за смазливого мальчишку моложе себя. Но ты-то, что ты затеяла? К тебе сватались такие женихи — ты всем отказывала. Что ты нашла в старом вдовце с шестью детьми!? Толстая Татьяна Львовна Михаил Сергеевич Сухотин — добрый, чуткий, умный человек, давнишний знакомый нашей семьи.

Мы знаем и любим друг друга уже давно, но пока была жива его жена, мы, конечно, даже себе не сознавались в наших чувствах. Не забывай, что и мне уже тридцать три. Как только представлю себе, что Маша — моя Маша! И теперь снова переживать те же чувства оскорбления и унижения за тебя — не знаю, хватит ли у меня сил. Весь последний год был для меня адом. Каждое появление этого человека в нашем доме, каждое упоминание о нём, каждая нота, извлекаемая им из рояля, вызывают у меня содрогание.

Вот сейчас он играет там Шуберта, а я представляю себе, какими глазами моя жена смотрит на него, и мне хочется завыть. Однако на людях ты поразительно держишь свои чувства в узде. Это потому, что было бы уже предельным унижением — показать этому человеку, какие мучения он мне причиняет. Но она утверждает, что такой акт был бы всеми воспринят как признание вины. Отказать от дома порядочному, доброму, ни в чём не провинившемуся человеку — это что-то неслыханное, на что она никогда не сможет пойти.

Их отношения как были чисто дружескими, так и останутся такими до конца. А сама в дневнике описывает, как во время поездки на завод Бельгийской компании они останавливались и купались около шоссе под мостом. Сознаюсь тебе, что в мае их постоянные встречи довели меня до того, что я не спал пять ночей подряд. В какой-то момент я твёрдо решил уехать. И в продолжение трёх дней жил с этой мыслью. Как ни тяжела мне будет разлука с семьёй, всё-таки я избавлюсь от ужасных унизительных подозрений, дёрганий и разрываний сердца.

Но потом я представил себе, как это огорчит и измучит Соню, как она будет страдать, я понял, что не могу этого сделать без её согласия. Как ты себе это представляешь? Обдумав всё внимательно, я понял, что существуют только три выхода. Первое и самое лучшее: Но не понемногу и без соображений о том, как это кому покажется, а так, чтобы освободиться совсем и сразу от кошмара, душившего нас в продолжение года. Ни свиданий, ни писем, ни портретов, ни нот с дарственными надписями, ни походов за грибами.

Полное освобождение — как Маша освободилась от Зандера, как ты, в своё время, — от Попова. Другой выход — нам обоим уехать за границу и жить там до тех пор, пока не пройдёт это наваждение. То есть бросить всех нас, включая младших, ещё не оперившихся, не ставших на ноги, вечно впадающих то в долги, то в болезни? Да, это было бы жестоко по отношению к детям.

Значит, остаётся лишь третий: Но неужели невозможен четвёртый вариант: Этот выход я пробовал в продолжение года и старался всеми силами души и не смог, и знаю, что не смогу. Наоборот, удары всё по одному же месту довели боль до высшей степени. Хуже этого ада быть не может для меня. Я признаю, что моя жена — хорошая, добрая, справедливая, честная. Но одновременно не понимаю, как она может оставаться настолько равнодушной к моим страданиям. Она вовсе не равнодушна. Ей бы очень хотелось, чтобы ты обрёл покой и мир душевный.

Но и для неё отказаться от встреч с Танеевым — как выпустить спасательный канат, за который она держалась два года. Как индусы под шестьдесят лет уходят в леса, как всякому старому, религиозному человеку хочется последние годы своей жизни посвятить Богу, а не шуточкам, каламбурам, сплетням, теннису, так и мне, накануне семидесятого года моей жизни, хочется прервать это кричащее противоречие моей жизни моим верованиям, моей совести.

Я знаю, что она не могла и не может видеть и чувствовать, как я, и потому не может изменить свою жизнь и приносить жертвы ради того, чего она не сознаёт. Она отдала мне и детям много любви и самоотверженности, и я не могу не ценить её за это. Но в последние пятнадцать лет мы разошлись безнадёжно далеко. Я не могу думать, что я виноват, потому что я знаю, что изменился не для себя, не для людей, а потому что не могу иначе. Но и её не могу обвинять, потому что В этот момент, видимо, кто-то распахнул окно в гостиной, и звуки Шубертовской фантазии ворвались в комнату всей своей мощью.

Толстой застывает, потом вздымает руки к потолку и потрясает сжатыми кулаками. Таня бросается к нему, хватает за руки, прижимает его кулаки к своим щекам. Чем я могу помочь тебе? Хорошо, я сделаю так, как ты хочешь. Сегодня же напишу письмо Михаилу Сергеевичу, объясню, что в настоящее время наш брак невозможен.

Неужели и после тридцати пяти лет супружеская жизнь может оборачиваться такими страданиями? Поневоле испугаешься замужества и начнёшь снова и снова взвешивать все за и против. Настоящая любовная болезнь есть не жажда обладания, а мягкое падение покровов с мира, его нежное самообнажение, ради которого порой отказываешься от обладания предметом любви. Московский дом Толстых, 3 апреля года.

Толстой, в шлепанцах и халате, спускается по лестнице с ночным горшком в руках. Софья Андреевна поджидает его внизу, молитвенно сложив руки. Лёвочка, неужели ты и сегодня отправишься на прогулку? Что тебе стоит пропустить всего один день?

Чем сегодняшний день отличается от всех прочих? Ты прекрасно знаешь — чем. Именно сегодня какие-то сумасшедшие обещали тебя убить. Если они вознамерились всерьёз, они прекрасно могут сделать это и дома. Наш дом открыт для посетителей круглые сутки. Если кто-то позвонит в дверь и скажет, что он посланец от высланных духоборов, неужели я стану спрашивать у него документы?

Но зачем же облегчать злодеям путь к преступлению? Толстой досадливо отмахивается и выходит через заднюю дверь во двор, направляется к будочке нужника. Раздаётся звонок в парадную дверь.

Софья Андреевна осторожно приближается к ней, приникает ухом. Это я, Софья Андреевна, Гольденвейзер. Вы сможете присоединиться к Льву Николаевичу на время его утренней прогулки? Я вижу, вы очень встревожены. Дело в том, что именно сегодня неизвестные злодеи обещали убить Льва Николаевича. И мне никакими силами Толстой возвращается с пустым горшком в руках, видит посетителя. Но я через десять минут отправляюсь на прогулку.

Не хотите присоединиться ко мне? Вот и отлично поднимается по лестнице. Помните, я вам рассказывала об анонимном письме с угрозами, которое мы получили накануне Рождества? Вот послушайте, что они писали достаёт из кармана письмо, читает: Бесспорно, что секта ваша растёт и глубоко пускает корни. Как ни беспочвенна она, но при помощи дьявола и по глупости людей вам вполне удалось оскорбить господа нашего Иисуса Христа, который должен быть нами отомщён Мы образовали общество "Вторых крестоносцев", цель которых — убить вас, врага нашего царя и отечества, и всех последователей — вожаков секты вашей.

Жребий пал на меня недостойного. Жаль вас как брата во Христе, но если рука заражена гангреной, приходится ею пожертвовать. Назначаю для вас этот день: На конверте — печать сургучом с дворянской короной. Вы сообщили об этом письме полиции? Лев Николаевич не разрешил. Ведь они бы начали с того, что подвергли допросу его самого, стали бы расспрашивать о близких и дальних знакомых.

Он не мог на это пойти. И вот обещанный день настал, и он отказывается Толстой спускается сверху, уже одетый: Похоже, что дождь совсем утих. Соня, прошу тебя, не тревожься по пустякам. Мы вернёмся как обычно — к завтраку. Московская улица, чуть влажная от ночного дождя. Кое-где ещё лежит снег, но извозчики уже сменили сани на пролётки и коляски. Толстой и Гольденвейзер идут по тротуару, оживлённо беседуя. Софья Андреевна незаметно следует за ними издали, пытаясь не отстать — а это нелегко, и она порой останавливается, чтобы отдышаться.

Я, конечно, всё ещё чувствую свою принадлежность к писательскому цеху, поэтому интересуюсь тем, что там происходит. Вот мы с вами давеча говорили про Чехова. У него мастерство высшего порядка. Я перечитывал его рассказы, и с огромным наслаждением. Я положительно всё подряд читал с большим удовольствием.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress