Ярослав Смеляков. Стихи Ярослав Смеляков

У нас вы можете скачать книгу Ярослав Смеляков. Стихи Ярослав Смеляков в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Уместно теперь рассказать бы, вернувшись с поездки домой, как в маленьком городе свадьба по утренней шла мостовой. Рожденный средь местных талантов, цветы укрепив на груди, оркестрик из трех музыкантов усердно шагал впереди. И слушали люди с улыбкой, как слушают милый обман, печальную женскую скрипку и воинский тот барабан. По всем провожающим видно, что тут, как положено быть, поставлено дело солидно и нечего вовсе таить. Для храбрости выцедив кружку, но все же приличен и тих, вчерашним бедовым подружкам украдкой мигает жених.

Уходит он в дали иные, в семейный хорошенький рай. Прощайте, балы и пивные, вся жизнь холостая, прощай! По общему честному мненью, что лезет в лицо и белье, невеста — одно загляденье.

Да поздно глядеть на нее! Был праздник сердечка и сердца отмечен и тем, что сполна пронзительно-сладостным перцем в тот день торговала страна.

Не зря ведь сегодня болгары, хозяева этой земли, в кошелках с воскресных базаров один только перец несли. Повсюду, как словно бы в сказке, на стенах кирпичных подряд одни только красные связки венчального перца висят. Ярослав Смеляков Я напишу тебе стихи такие..! Я напишу тебе стихи такие, каких еще не слышала Россия. Такие я тебе открою дали, каких и марсиане не видали, Сойду под землю и взойду на кручи, открою волны и отмерю тучи, Как мудрый бог, парящий надо всеми, отдам пространство и отчислю время.

Я положу в твои родные руки все сказки мира, все его науки. Отдам тебе свои воспоминанья, свой легкий вздох и трудное молчанье. Я награжу тебя, моя отрада, бессмертным словом и предсмертным взглядом, И все за то, что утром у вокзала ты так легко меня поцеловала. Все хочешь забыть, что к закату идешь: Ты все еще жаждешь обманом себе и другим доказать, что юности легким туманом ничуть не устала дышать. Найдешь ли свое избавленье, уйдешь ли от боли своей в давно надоевшем круженье, в свечении праздных огней?

Ты мечешься, душу скрывая и горькие мысли тая, но я-то доподлинно знаю, в чем кроется сущность твоя. Но я-то отчетливо вижу, что смысл недомолвок твоих куда человечней и ближе актерских повадок пустых. Но я-то давно вдохновеньем считать без упрека готов морщинки твои - дуновенье сошедших со сцены годов.

Пора уже маску позерства на честную позу сменить. Затем, что довольно притворства и правдою, трудной и черствой, У нас полагается жить. То время шумит беспощадно над бедной твоей головой. Теперь уже не помню даты — ослабла память, мозг устал,— но дело было: Пожалуй, что в какой-то мере я в пору ту правдивым был. Но Пушкин Вам нарочно верил и Вас, как девочку, любил.

Его величие и слава, уж коль по чести говорить, мне не давали вовсе права Вас и намеком оскорбить. Я не страдаю и не каюсь, волос своих не рву пока, а просто тихо извиняюсь с той стороны, издалека. Я Вас теперь прошу покорно ничуть злопамятной не быть и тот стишок, как отблеск черный, средь развлечений позабыть. Ах, Вам совсем нетрудно это: Вот женщина,которая, в то время как я забыл про горести свои, легко несет недюжинное бремя моей печали и моей любви.

Автор публицистических и критических статей; занимался переводами с украинского , белорусского и других языков. Смеляков умер 27 ноября года. В Новомосковском историко-художественном музее имеется экспозиция, посвящённая поэту. Представлен большой фотографический и документальный материал, в том числе черновики стихов, из сталиногорского периода жизни Смелякова, личные вещи переданные вдовой поэта , а также книги учеников и друзей поэта с дарственными надписями [6].

Материал из Википедии — свободной энциклопедии. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии , проверенной 11 ноября ; проверки требуют 9 правок. В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Я унижаться не умею. Поэты Винокуров, Ваншенкин и дом, где арестовали Смелякова.

Новомосковск — Очерк истории. Новомосковскому историко-художественному музею исполняется 45 лет. Проверено 30 апреля Архивировано 25 мая года. Статьи с переопределением значения из Викиданных Статьи о писателях без ссылки на Викитеку Википедия: Подпись отличается от значения в Викиданных. Пространства имён Статья Обсуждение. Это слово протяжно и кратко произносят на весях родных и младенцы в некрепких кроватках и солдаты в могилах своих.

Больше нет и не надо разлуки, и держу я в ладони своей эти милые трудные руки, словно руки России моей. Внезапно кончив путь короткий винить за это их нельзя , с земли уходят одногодки: И я на грустной той дороге, судьбу предчувствуя свою, подписываю некрологи, у гроба красного стою.

И, как ведется, по старинке, когда за окнами темно, справляя шумные поминки, пью вместе с вдовами вино. Но в окруженье слез и шума, средь тех, кто жадно хочет жить, мне не уйти от гордой думы, ничем ее не заглушить.

Вы не исчезли, словно тени, и не истаяли, как дым, все рядовые поколенья, что называю я своим. Вы пронеслись объединенно, оставив длинный светлый след,— боюсь красот! Но восхваления такие чужды и вовсе не нужны начальникам цехов России, политработникам страны.

Не прививалось преклоненье, всегда претил кадильный дым тебе, большое поколенье, к какому мы принадлежим. В скрижали родины Советов врубило, как зубилом, ты свой идеал, свои приметы, свои духовные черты. И их не только наши дети, а люди разных стран земли уже почти по всей планете, как в половодье, понесли. После бани в день субботний, отдавая честь вину, я хожу всего охотней в забегаловку одну. Там, степенно выпивая, Я стою наверняка. В голубом дыму "Дуная" все колеблется слегка.

Появляются подружки в окружении ребят. Все стучат сильнее кружки, колокольчики звенят, словно в небо позывные, с каждой стопкой все слышней, колокольчики России из степей и от саней. Ни промашки, ни поблажки, чтобы не было беды, над столом тоскует Машка из рабочей слободы.

Пусть милиция узнает, ей давно узнать пора: Машка сызнова гуляет чуть не с самого утра. Не бедна и не богата - четвертинка в самый раз - заработала лопатой у писателя сейчас. Завтра утречком стирает для соседки бельецо и с похмелья напевает, что потеряно кольцо. И того не знает, дура, полоскаючи белье, что в России диктатура не чужая, а ее! Давным-давно, еще до появленья, я знал тебя, любил тебя и ждал.

Я выдумал тебя, мое стремленье, моя печаль, мой верный идеал. И ты пришла, заслышав ожиданье, узнав, что я заранее влюблен, как детские идут воспоминанья из глубины покинутых времен. Уверясь в том, что это образ мой, что создан он мучительной тоскою, я любовался вовсе не тобою, а вымысла бездушною игрой. Благодарю за смелое ученье, за весь твой смысл, за все - за то, что ты была не только рабским воплощеньем, не только точной копией мечты: Пускай меня мечтатель не осудит: Купив на попутном вокзале все краски, что были, подряд, два друга всю ночь рисовали, пристроясь на полке, плакат.

И сами потом восхищенно, как знамя пути своего, снаружи на стенке вагона приладили молча его. Плакат удался в самом деле, мне были как раз по нутру на фоне тайги и метели два слова: Ведь это ж не им на потеху по дальним дорогам страны сюда докатилось, как эхо, словечко гражданской войны. Мне смысл его дорог ядреный, желанна его красота. От этого слова бароны бежали, как черт от креста.

Ты сильно его понимала, тридцатых годов молодежь, когда беззаветно орала на митингах наших: Ну что ж, что оно грубовато,- мы в грубое время живем. Я против словечек соленых, но рад побрататься с таким: Ведь мы и доныне, однако, живем, ни черта не боясь. Под тем восклицательным знаком Советская власть родилась! Наш поезд все катит и катит, с дороги его не свернешь, и ночью горит на плакате воскресшее слово "Даешь!

Были давно два певца у нас: Хитро зрачок голубой блестит - всех одурманит и всех прельстит. Громко открыт беспощадный рот - всех отвоюет и все сметет.

Весело в зале гудят слова. Легкий шажок и широкий шаг. И над обоими красный флаг. Над Ленинградом Метет метель. В номере темном молчит свирель. В окнах московских блестит апрель. Пуля нагана попала в цель. Тускло и страшно блестит глазет.

Кровью намокли листы газет. Беленький томик лениво взять - между страниц золотая прядь. Между прелестных нежнейших строк грустно лежит голубой цветок. Благоговея, открыть тома - между обложками свет и тьма, вихрь революции, гул труда, волны, созвездия, города. Все мы окончимся, все уйдем зимним или весенним днем. Но не хочу я ни женских слез, ни на виньетке одних берез. Бог моей жизни, вручи мне медь, дай мне веселие прогреметь. Дай мне отвагу, трубу, поход, песней победной наполни рот.

Посох пророческий мне вручи, слову и действию научи. Утром, вставя ногу в стремя,- ах, какая благодать! Есть сейчас гусары кроме: Не угасло в наше время, не задули, извини, отвратительное племя: На мальчишеской пирушке В Церском,- чтоб ему!

И тогда тот мальчик черный прокурат и либерал, по-нахальному покорно вас учителем назвал. Обождите, погодите, не шумите - боже мой! Померк за спиною вагонный пейзаж. В сиянье лучей золотящих заправлен автобус, запрятан багаж в пыльный багажный ящик. Пошире теперь раскрывай глаза. Здесь все для тебя: Справа - почти одни чудеса, слева - никак не меньше чудес. Ручьи, виноградники, петли дороги, увитые снегом крутые отроги, пустынные склоны, отлогие скаты - все без исключения, честное слово!

За поворотом - другой поворот. Стоят деревья различных пород. А мы вот - неутомимо, сначала под солнцем, потом в полумгле - летим по кремнистой крымской земле, стремнин и строений мимо. И, как завершенье, внизу, в глубине, под звездным небом апреля, по берегу моря - вечерних огней рассыпанное ожерелье. Никак не пойму, хоть велик интерес, сущность явления: Меж дивных красот - оглушенный - качу, да быстро приелась фантазия: А впрочем - и так хорошо в Крыму: Таким величием он велик, что я бы совсем перед ним поник, да выручила ирония.

Дочь начальника шахты в коричневом теплом платке - на санях невесомых, и вожжи в широкой руке. А глаза у нее - верьте мне - золоты и черны, словно черное золото, уголь Советской страны. Я бы эти глаза до тех пор бы хотел целовать, чтобы золоту - черным и черному - золотом стать. На щеке ее родинка - знак подмосковной весны, словно пятнышко Родины, будто отметка страны. Поглядела и скрылась, побыла полминуты - и нет. Только снег заметает полозьев струящийся след.

Только я одиноко в снегу по колено стою, увидав свою радость, утративши радость свою. Если я заболею, к врачам обращаться не стану, Обращаюсь к друзьям не сочтите, что это в бреду: Я не слыл недотрогой. Если ранят меня в справедливых боях, забинтуйте мне голову горной дорогой и укройте меня одеялом в осенних цветах.

Порошков или капель - не надо. Пусть в стакане сияют лучи. Жаркий ветер пустынь, серебро водопада - Вот чем стоит лечить. От морей и от гор так и веет веками, как посмотришь, почувствуешь: Не облатками белыми путь мой усеян, а облаками. Не больничным от вас ухожу коридором, а Млечным Путем. Поэтическая антология по истории русского стиха. Изд-во Ленинградского университета, Прокламация и забастовка, Пересылки огромной страны. В девятнадцатом стала жидовка Комиссаркой гражданской войны.

Ни стирать, ни рожать не умела, Никакая не мать, не жена - Лишь одной революции дело Понимала и знала она. Брызжет кляксы чекистская ручка, Светит месяц в морозном окне, И молчит огнестрельная штучка На оттянутом сбоку ремне. Неопрятна, как истинный гений, И бледна, как пророк взаперти,- Никому никаких снисхождений Никогда у нее не найти.

Только мысли, подобные стали, Пронизали ее житие. Все враги перед ней трепетали, И свои опасались ее. Но по-своему движутся годы, Возникают базар и уют, И тебе настоящего хода Ни вверху, ни внизу не дают. Время все-таки вносит поправки, И тебя еще в тот наркомат Из негласной почетной отставки С уважением вдруг пригласят.

В неподкупном своем кабинете, В неприкаянной келье своей, Простодушно, как малые дети, Ты допрашивать станешь людей. И начальники нового духа, Веселясь и по-свойски грубя, Безнадежно отсталой старухой Сообща посчитают тебя. Все мы стоим того, что мы стоим, Будет сделан по-скорому суд - И тебя самое под конвоем По советской земле повезут.

Не увидишь и малой поблажки, Одинаков тот самый режим: Проститутки, торговки, монашки Окружением будут твоим. Никому не сдаваясь, однако Ни письма, ни посылочки нет!

И старухе, совсем остролицей, Сохранившей безжалостный взгляд, В подобревшее лоно столицы Напоследок вернуться велят. В том районе, просторном и новом, Получив как писатель жилье, В отделении нашем почтовом Я стою за спиною ее. И слежу, удивляясь не слишком - Впечатленьями жизнь не бедна,- Как свою пенсионную книжку Сквозь окошко толкает она. Просто страшно это - словно дверь в другую жизнь открыть - мне с тобой, поэтом всех поэтов, бедными стихами говорить. Быстрый, шаг и взгляд прямой и быстрый - жжет мне сердце Пушкин той поры: В январе тридцать седьмого года прямо с окровавленной земли подняли тебя мы всем народом, бережно, как сына, понесли.

Мы несли тебя - любовь и горе - долго и бесшумно, как во сне, не к жене и не к дворцовой своре - к новой жизни, к будущей стране. Прямо в очи тихо заглянули, окружили нежностью своей, сами, сами вытащили пулю и стояли сами у дверей.

Мы твоих убийц не позабыли: Вся Отчизна в праздничном цветенье. Словно песня, льется вешний свет, Здравствуй, Пушкин! С днем рожденья, дорогой поэт! Тихо прожил я жизнь человечью: Но зато, словно юность вторую, полюбил я в просторном краю эту черную землю сырую, эту милую землю мою. Для нее ничего не жалея, я лишался покоя и сна, стали руки большие темнее, но зато посветлела она.

Чтоб ее не кручинились кручи и глядела она веселей, я возил ее в тачке скрипучей, так, как женщины возят детей. Я себя признаю виноватым, но прощенья не требую в том, что ее подымал я лопатой и валил на колени кайлом. Ведь и сам я, от счастья бледнея, зажимая гранату свою, в полный рост поднимался над нею и, простреленный, падал в бою.

Ты дала мне вершину и бездну, подарила свою широту. Стал я сильным, как терн, и железным даже окиси привкус во рту. Даже жесткие эти морщины, что по лбу и по щекам прошли, как отцовские руки у сына, по наследству я взял у земли. Человек с голубыми глазами, не стыжусь и не радуюсь я, что осталась земля под ногтями и под сердцем осталась земля.

Ты мне небом и волнами стала, колыбель и последний приют Видно, значишь ты в жизни немало, если жизнь за тебя отдают. Когда встречаются этапы Вдоль по дороге снеговой, Овчарки рвутся с жарким храпом И злее бегает конвой. Мы прямо лезем, словно танки, Неотвратимо, будто рок. На нас - бушлаты и ушанки, Уже прошедшие свой срок. И на ходу колонне встречной, Идущей в свой тюремный дом, Один вопрос, тот самый, вечный, Сорвавши голос, задаем. Он прозвучал нестройным гулом В краю морозной синевы: Ах, вроде счастья выше нету - Сквозь индевелые штыки Услышать хриплые ответы, Что есть и будут земляки.

Шагай, этап, быстрее, шибко, забыв о собственном конце, с полублаженною улыбкой На успокоенном лице. Средь слабых луж и предвечерних бликов, на станции, запомнившейся мне, две девочки с лукошком земляники застенчиво стояли в стороне.

В своих платьишках, стираных и старых, они не зазывали никого, два маленькие ангела базара, не тронутые лапами его. Они об этом думали едва ли, хозяечки светающих полян, когда с недетским тщаньем продавали ту ягоду по два рубля стакан. Земли зеленой тоненькие дочки, сестренки перелесков и криниц, и эти их некрепкие кулечки из свернутых тетрадочных страниц, где тихая работа семилетки, свидетельства побед и неудач и педагога красные отметки под кляксами диктантов и задач Проехав чуть не половину мира, держа рублевки смятые в руках, шли прямо к их лукошку пассажиры в своих пижамах, майках, пиджаках.

Не побывав на маленьком вокзале, к себе кулечки бережно прижав, они, заметно подобрев, влезали в уже готовый тронуться состав. На этот раз, не поддаваясь качке, на полку забираться я не стал - ел ягоды. И хитрые задачки по многу раз пристрастно проверял.

Татьяне Не надо роскошных нарядов, в каких щеголять на балах,- пусть зимний снежок Ленинграда тебя одевает впотьмах. Я радуюсь вовсе недаром усталой улыбке твоей, когда по ночным тротуарам идем мы из поздних гостей, И, падая с темного неба, в тишайших державных ночах кристальные звездочки снега блестят у тебя на плечах.

Я ночью спокойней и строже, и радостно мне потому, что ты в этих блестках похожа на русскую зиму-зиму. Как будто по стежке-дорожке, идем по проспекту домой. Тебе бы еще бы сапожки да белый платок пуховой. Я, словно родную науку, себе осторожно твержу, что я твою белую руку покорно и властно держу Когда открываются рынки, у запертых на ночь дверей с тебя я снимаю снежинки, как Пушкин снимал соболей.

Сутулый, больной, бритолицый, уже не боясь ни черта, по улицам зимней столицы иду, как Иван Калита. Слежу, озираюсь, внимаю, опять начинаю сперва и впрок у людей собираю на паперти жизни слова.

Мне эта работа по средствам, по сущности самой моей; ведь кто-то же должен наследство для наших копить сыновей. Нелегкая эта забота, но я к ней, однако, привык. Их много, теперешних мотов, транжирящих русский язык. Далеко до смертного часа, а легкая жизнь не нужна. Пускай богатеют запасы, и пусть тяжелеет мошна. Словечки взаймы отдавая, я жду их обратно скорей. Не зря же моя кладовая всех нынешних банков полней.

Теперь уже не помню даты — ослабла память, мозг устал,— но дело было: Пожалуй, что в какой-то мере я в пору ту правдивым был. Но Пушкин Вам нарочно верил и Вас, как девочку, любил. Его величие и слава, уж коль по чести говорить, мне не давали вовсе права Вас и намеком оскорбить. Я не страдаю и не каюсь, волос своих не рву пока, а просто тихо извиняюсь с той стороны, издалека. Я Вас теперь прошу покорно ничуть злопамятной не быть и тот стишок, как отблеск черный, средь развлечений позабыть.

Ах, Вам совсем нетрудно это: Иные люди с умным чванством Иные люди с умным чванством, от высоты навеселе, считают чуть ли не мещанством мою привязанность к земле.

Но погоди, научный автор, ученый юноша, постой! Я уважаю космонавтов ничуть не меньше, чем другой. Я им обоим благодарен, пред ними кепку снять готов. Пусть вечно славится Гагарин и вечно славится Титов!

Пусть в неизвестности державной, умнее бога самого, свой труд ведет конструктор Главный и все помощники его. Я б сам по заданной программе, хотя мой шанс ничтожно мал, в ту беспредельность, что над нами, с восторгом юности слетал. Но у меня желанья нету, нет нетерпенья, так сказать, всю эту старую планету на астероиды менять. От этих сосен и акаций, из этой вьюги и жары я не хочу переселяться в иные, чуждые миры. Не оттого, что в наших кружках нет слез тщеты и нищеты и сами прыгают галушки во все разинутые рты.

Не потому, чтоб здесь спокойно жизнь человечества текла: Терпенье нужно, и геройство, и даже гибель, может быть, чтоб всей земли переустройство, как подобает, завершить. И все же мне родней и ближе загадок Марса и Луны судьба Рязани и Парижа и той испанской стороны. И современники, и тени в тиши беседуют со мной. Острее стало ощущенье Шагов Истории самой. Она своею тьмой и светом меня омыла и ожгла. Все явственней ее приметы, понятней мысли и дела. Мне этой радости доныне не выпадало отродясь.

И с каждым днем нерасторжимей вся та преемственная связь. Как словно я мальчонка в шубке и за тебя, родная Русь, как бы за бабушкину юбку, спеша и падая, держусь. Одна младая поэтесса, живя в достатке и красе, недавно одарила прессу полустишком-полуэссе. Она отчасти по привычке и так как критика велит через окно из электрички глядела на наружный быт. И углядела у обочин мелькают стекла и рябят , что женщины путей рабочих вдоль рельсов утром хлеб едят.

И перед ними — случай редкий,— всем представленьям вопреки, не ресторанные салфетки, а из холстины узелки. Они одеты небогато, но все ж смеются и смешат, И в глине острые лопаты средь ихних завтраков торчат. И поэтесса та недаром чутьем каким-то городским среди случайных гонораров вдруг позавидовала им. Ей отчего-то захотелось из жизни чуть не взаперти, вдруг проявив большую смелость, на ближней станции сойти и кушать мирно и безвестно — почетна маленькая роль!

А я бочком и виновато и спотыкаясь на ходу сквозь эти женские лопаты, как сквозь шпицрутены, иду. Мне грустно, если между дел я вашу радостную душу рукой нечаянно задел. Нет, право, лучше скучным быть, чем остряком и сердцеедом и обольстителем прослыть. Я сам учился в этой школе. Сам курсы девичьи прошел: Но как он страшен, посвист старый, как от мечтаний далека ухмылка наглая гусара, гусара наглая рука. Как беспощадно пробужденье, когда она молчит, когда, ломая пальчики, в смятенье, бежит - неведомо куда: Не просто было эти слезы дешевым пивом запивать.

Их и сейчас еще немало, хотя и близок их конец, мужчин красивых и бывалых, хозяев маленьких сердец. У них уже вошло в привычку влюбляться в женщину шутя: Они идут, вздыхая гадко, походкой любящих отцов. Бегите, Катя, без оглядки от этих дивных подлецов. Благодарю вас за привет, за музыку, что я не слушал, за то, что вам семнадцать лет; за то, что город ваш просторный, в котором я в апреле жил, перед отъездом, на платформе, я, как мальчишка, полюбил.

Трубы полны забвенья, свинчены голоса. Словно распад сознанья - полосы и круги. Мертвым не нужно зренья - выкрошены глаза. Время вам подарило вечные тормоза. В ваших вагонах длинных двери не застучат, женщина не засмеется, не запоет солдат. Вихрем песка ночного будку не занесет. Юноша мягкой тряпкой поршни не оботрет. Больше не раскалятся ваши колосники. Мамонты пятилеток сбили свои клыки.

Эти дворцы металла строил союз труда: Вот они, дни войны. Ржавчина на железе, щеки твои бледны. Произносить не надо ни одного из слов. Ненависть молча зреет, молча цветет любовь.

Тут ведь одно железо. Пусть оно учит всех. Медленно и спокойно падает первый снег. Как моряки встречаются на суше, когда-нибудь, в пустынной полумгле, над облаком столкнутся наши души, и вспомним мы о жизни на Земле. Разбередя тоску воспоминаний, потупимся, чтоб медленно прошли в предутреннем слабеющем тумане забытые видения Земли. Не сладкий звон бесплотных райских птиц - меня стремглав Земли настигнет пенье: Мне снова жизнь сквозь облако забрезжит, и я пойму всей сущностью своей гуденье лип, гул проводов и скрежет булыжником мощенных площадей.

Вот так я жил - как штормовое море, ликуя, сокрушаясь и круша, озоном счастья и предгрозьем горя с великим разнозначием дыша.

Из этого постылого покоя, одну минуту жизни посуля, меня потянет черною рукою к себе назад всесильная Земля. Тогда, обет бессмертия наруша, я ринусь вниз, на родину свою, и грешную томящуюся душу об острые каменья разобью.

Мне Красной Армии главкомы, молодцеваты и бледны, хоть понаслышке, но знакомы, и не совсем со стороны. Я их не знал и не узнаю так, как положено, сполна. Но, словно песню, вспоминаю тех наступлений имена. В петлицах шпалы боевые за легендарные дела. По этим шпалам вся Россия, как поезд, медленно прошла.

Уже давно суконных шлемов в музеях тлеют шишаки. Как позабытые поэмы, молчат почетные клинки. Как будто отблески на меди, когда над книгами сижу, в тиши больших энциклопедий я ваши лица нахожу.

Это кто-то придумал счастливо, что на Красную площадь привез не плакучее празднество ивы и не легкую сказку берез. Пусть кремлевские темные ели тихо-тихо стоят на заре, островерхие дети метели — наша память о том январе. Нам сродни их простое убранство, молчаливая их красота, и суровых ветвей постоянство, и сибирских стволов прямота. В мире палитры богаче нету. Такие встречаются здесь цвета, что и названья не знаешь цвету. Тихо скатясь с горы крутой, день проплывет, освещая кущи: У городских простояв крылец, скроется вновь за грядою горной: Но, в окруженье тюльпанов да роз, я не покрылся забвенья ряской: Ночью - во сне, а днем - наяву, вдруг расшумевшись и вдруг затихая, тебя вспоминаю, тебя зову, тебе пишу, о тебе вздыхаю.

Средь этаких круч я стал смелей, я шире стал на таком просторе. У ног моих цвета любви моей - плещет, ревет, замирает море. Что мне, красавицы, ваши роскошные тряпки, ваша изысканность, ваши духи и белье?

Как она бедно и как неискусно одета! Пахнет от кройки подвалом или чердаком. Вы не забыли стремление Ксенино это — платье украсить матерчатым мятым цветком? Жизнь ее, в общем, сложилась не очень удачно: Знаю я только, что где-то на станции дачной, вечно без денег, она всухомятку жила.

На электричке в столицу она приезжала с пачечкой новых, наивных до прелести строк. Редко когда в озабоченных наших журналах вдруг появлялся какой-нибудь Ксенин стишок. Ставила буквы большие она неумело на четвертушках бумаги, в блаженной тоске.

Так третьеклассница, между уроками, мелом в детском наитии пишет на школьной доске. Малой толпою, приличной по сути и с виду, сопровождался по улицам зимним твой прах. Не позабуду гражданскую ту панихиду, что в крематории мы провели второпях.

И разошлись, поразъехались сразу, до срока, кто — на собранье, кто — к детям, кто — попросту пить, лишь бы скорее избавиться нам от упрека, лишь бы быстрее свою виноватость забыть. Кто — ресторацией Дмитраки И в ресторации Дмитраки Шампанским устриц запивать.

Кто — ресторацией Дмитраки, кто — тем, как беспорочно жил, а я умом своей собаки давно похвастаться решил. Да все чего-то не хватало: Ей ни отличий, ни медалей за прародителей, за стать еще пока не выдавали, да и не будут выдавать.

Как мне ни грустно и ни тяжко, но я, однако, не совру, что не дворянка, а дворняжка мне по душе и ко двору. Как место дружеской попойки и зал спортивный для игры ей все окрестные помойки и все недальние дворы. Нет, я ничуть не возражаю и никогда не возражал, что кровь ее не голубая, хоть лично сам не проверял.

Но для меня совсем не ново, что в острой серости своей она не любит голубого — ни голубиц, ни голубей. И даже день назад впервые пижону — он не храбрым был порвала брюки голубые. И я за это уплатил. Потом в саду непротивленья, как мой учитель Лев Толстой, ее за это преступленье кормил копченой колбасой. Мне кажется, что я не в зале, а, годы и стены пройдя, стою на Финляндском вокзале и слушаю голос вождя. Пространство и время нарушив, мне голос тот в сердце проник, и прямо на площадь, как в душу, железный идет броневик.

Отважный, худой, бородатый — гроза петербургских господ,— я вместе с окопным солдатом на Зимний тащу пулемет. Земля, как осина, дрожала, когда наш отряд штурмовал. Нам совесть идти приказала, нас Ленин на это послал. Знамена великих сражений, пожары гражданской войны Как смысл человечества, Ленин стоит на трибуне страны.

Я в грозных рядах растворяюсь, я ветром победы дышу и, с митинга в бой отправляясь, восторженно шапкой машу. Не в траурном зале музея — меж тихих московских домов я руки озябшие грею у красных январских костров.

Ослепли глаза от мороза, ослабли от туч снеговых. Валентиной Климовичи дочку назвали. Это имя мне дорого - символ любви. Как поют, как сияют твои соловьи! Три весны прошумели над нами, как птицы, три зимы намели-накрутили снегов.

Не забыта она и не может забыться: Если б эту тоску я отдал океану - он бы волны катал, глубиною гудел, он стонал бы и мучился как окаянный, а к утру, что усталый старик, поседел. Если б с лесом, шумящим в полдневном веселье, я бы смог поделиться печалью своей - корни б сжались, как пальцы, стволы заскрипели, и осыпались черные листья с ветвей. Если б звонкую силу, что даже поныне мне любовь вдохновенно и щедро дает, я занес бы в бесплодную сушу пустыни или вынес на мертвенный царственный лед расцвели бы деревья, светясь на просторе, и во имя моей, Валентина, любви рокотало бы теплое синее море, пели в рощах вечерних одни соловьи.

Как ты можешь теперь оставаться спокойной, между делом смеяться, притворно зевать и в ответ на мучительный выкрик, достойно опуская большие ресницы, скучать? Как ты можешь казаться чужой, равнодушной? Неужели забавою было твоей все, что жгло мое сердце, коверкало душу, все, что стало счастливою мукой моей? Как-никак - а тебя развенчать не посмею. Что ни что - а тебя позабыть не смогу. Я себя не жалел, а тебя пожалею.

Я себя не сберег, а тебя сберегу. Луну закрыли горестные тучи Луну закрыли горестные тучи. Без остановки лает пулемет. На белый снег, на этот снег скрипучий сейчас красноармеец упадет. Но, на обход надеясь, оскалив волчью розовую пасть, его в затылок бьет белогвардеец. Нет, я не дам товарищу упасть. Нет, я не дам. Забыв о расстоянье, кричу в упор, хоть это крик пустой, всей кровью жизни, всем своим дыханьем: И сразу же, послушные приказу, звезда не блещет, птица не летит, и ветер жизни остановлен сразу, и ветер смерти рядом с ним стоит.

И вот уже, по манию, заснули орудия, заставы и войска. Недвижно стынет разрывная пуля, не долетев до близкого виска. Тогда герои памятником встанут, забронзовеют брови их и рты, и каменными постепенно станут товарищей знакомые черты.

Один стоит, зажатый смертным кругом рука разбита, окровавлен рот , штыком и грудью защищая друга, всей силой шага двигаясь вперед.

Лежит другой, не покорясь зловещей своей кончине в логове врагов, пытаясь приподняться, хоть и хлещет из круглой раны бронзовая кровь Пусть служит им покамест пьедесталом не дивный мрамор давней старины — все это поле, выложенное талым, примятым снегом пасмурной страны.

Когда ж домой воротятся солдаты, и на земле восторжествует труд, и поле битвы станет полем жатвы, и слезы горя матери утрут,— пусть женщины, печальны и просты, к ним, накануне праздников, приносят шумящие пшеничные колосья и красные июльские цветы. Курить, обламывая спички,- одна из тягостных забот. Прощай, любезная калмычка, уже отходит самолет. Как летний снег, блистает блузка, наполнен счастьем рот хмельной.

Глаза твои сияют узко от наслажденья красотой. Твой взгляд, лукавый и бывалый, в меня, усталого от школ, как будто лезвие кинжала, по ручку самую вошел. Не упрекая, не ревнуя, пью этот стон, и эту стынь, и эту горечь поцелуя. Так старый беркут пьет, тоскуя, свою последнюю полынь.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress