W или воспоминание детства Жорж Перек

У нас вы можете скачать книгу W или воспоминание детства Жорж Перек в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Я оказался посередине лестницы и сбил одну маленькую девочку. Учительница решила, что я сделал это нарочно; она подбежала ко мне и, не слушая моих возражений, сорвала мою медаль. Я вижу, как я спускаюсь по улице де Курон тем особым способом бега, который существует у детей, но я до сих пор физически чувствую этот толчок в спину; это проявление явной несправедливости и кенестетическое ощущение нарушения равновесия, навязанного мне другими, спущенного на меня сверху, обрушенного на меня, остаётся столь прочно вписанным в моё тело, что я спрашиваю себя, не скрывает ли на самом деле это воспоминание свою точную противоположность: Почти одновременно с описанием этих трёх воспоминаний обнаружилось четвёртое: Помню, что эта игра меня очаровала, я очень быстро понял её принцип и добился в ней блестящих результатов.

Моя мать отвезла меня на Лионский вокзал. Мне было шесть лет. Она доверила меня представителям Красного Креста, которые отправляли эшелон в Гренобль, в свободную зону. Она купила мне книжку с картинками, одну из историй Чарли, на обложке которой Чарли со своей тростью, котелком, туфлями и маленькими усиками прыгал с парашютом. Парашют был пристёгнут к подтяжкам его брюк. Красный Крест эвакуировал раненых. Я не был раненым.

Но меня нужно было эвакуировать. Значит, нужно было сделать так, как если бы я был раненым. Вот почему моя рука была на перевязи. Но моя тётя почти уверена: Зато, возможно, у меня была грыжа, и я носил грыжевой бандаж, суспензорий.

Кажется, сразу по приезде в Гренобль, мне сделали операцию я даже долго считал, подхватив эту деталь, не помню у какого члена моей приёмной семьи, что операцию проводил профессор Мондор , прооперировали одновременно грыжу и аппендицит могли воспользоваться грыжей, чтобы удалить заодно и аппендикс.

Наверняка, это произошло не сразу после моего приезда в Гренобль. По словам Эстер, это случилось позднее и из-за аппендицита. По словам Элы, из-за грыжи, но намного раньше, в Париже, когда у меня ещё были родители1.

Тройная черта проходит через это воспоминание: Чтобы быть, нужна подпорка. Спустя шестнадцать лет, в году, когда превратности военной службы сделали из меня эфемерного парашютиста, я сумел прочесть в минуту прыжка расшифрованный текст этого воспоминания: Купол распростёрся, хрупкое и надёжное зависание перед покорённым падением. Я и в самом деле носил грыжевой бандаж.

Операцию мне сделали в Гренобле, через несколько месяцев, и, воспользовавшись этим, удалили заодно и аппендикс. Это ничего не меняет в самом фантазме, но позволяет прочертить один из путей его происхождения. Что касается воображаемой руки на перевязи, то вскоре мы увидим, сколь любопытным окажется её повторное появление.

Сообщение об этом поступает к нам в бюро через два часа, но яхта уже не подаёт сигналов, и все попытки наших станций в Пунта Аренас и на мысе Эрмит установить с ней контакт оказались тщетными. Из отчёта чилийских спасателей следует, что сигнал S.

Крепления спасательных лодок не сняты, трое погибших из пяти не одеты, никто не успел надеть спасательный круг. Вероятно, сила удара была чудовищной. Ангуса Пилгрима буквально размазало о стену его каюты; упавшая мачта размозжила Хью Бартону череп, стальной трос обезглавил Фелипе; Зеппо разбился о скалы. Но самой ужасной была кончина Сесилии: В отличие от остальных, она скончалась не сразу и наверняка в течение многих часов пыталась добраться до двери своей каюты и открыть её.

Когда чилийские спасатели нашли Сесилию, её сердце только-только перестало биться; окровавленные ногти женщины оставили на дубовой двери глубокие царапины. Там всё валялось вперемешку, одежда, игрушки. Но самого его там не было. Для этого он должен был оказаться на палубе, а у него не было никаких оснований там находиться. Даже если бы его выбросило за борт, море разбило бы его о скалы, и мы нашли бы какой-нибудь след, признак, примету, пятно крови, локон волос, шапочку, ботинок, что угодно.

Нет, мы всё обыскали, наши подводники ныряли до изнеможения, мы прочесали все расселины скалы. Мне показалось, что в этом месте своей речи Отто Апфельшталь ожидал от меня ответа или, по крайней мере, какого-нибудь знака, пусть даже безразличного или враждебного.

Но я не знал, что сказать. Он тоже молчал; на меня он даже не глядел. Я мельком представил себе матросский шалман в каком-то приполярном порту и трёх укутанных в толстые синие шарфы моряков, которые пьют мясной бульон и согревают себе дыханием ладони. Я полез в карман за сигаретами. Его рука поднесла зажжённую зажигалку. Я чуть слышно поблагодарил.

Мы продолжали хранить молчание минут пять. Время от времени я глубоко затягивался едким и сухим сигаретным дымом. Отто Апфельшталь, казалось, полностью углубился в созерцание зажигалки, которую вертел из стороны в сторону. Потом он два-три раза кашлянул.

Впрочем, если допустить, что лишь сильнейшее потрясение, общее смятение или паника могли помешать капитану корабля определить его местонахождение, то есть, выполнить элементарную, но необходимую для безопасности судна формальность, то это приводит нас к единственному заключению. Вы понимаете, к какому? Этап за этапом я воссоздал историю их путешествия, я связался с семьями и друзьями погибших, прочёл письма, которые они получили.

Три месяца назад, воспользовавшись поездкой в Женеву, я встретился с бывшим личным секретарём Сесилии, вы его знаете, он передал вам когда-то ваши документы; от него я узнал о вашем существовании, он рассказал мне всё, что знал о вашей истории. Найти вас оказалось гораздо легче, чем вашего однофамильца. Во всей Германии всего-навсего двадцать пять швейцарских представительств.

Большая их часть недосягаема, необитаема, необживаема. Остальные долго обследовались аргентинскими и чилийскими моряками-пограничниками. На какое-то мгновение у меня возникло желание спросить у Отто Апфельшталя, считает ли он, что мне повезёт больше, чем пограничникам.

Но это был вопрос, на который отныне мог ответить только я…. Он простирается с востока на запад; в его самой длинной части примерно четырнадцать километров. Его общая конфигурация напоминает форму бараньего черепа с чуть деформированной нижней челюстью.

У затерявшегося путешественника, отчаявшегося или отчаянного мореплавателя, потерпевшего кораблекрушение, отважного исследователя, которого злой рок, страсть к приключениям или погоня за несбыточной мечтой закинули на эти островки, распылённые вдоль раздробленной оконечности южноамериканского континента, практически не было бы шансов добраться до W.

Эти болота сохраняются благодаря двум тепловодным рекам Омега и Халда, чьи почти симметричные излучины очерчивают на небольшом расстоянии, в центральной части острова, плодородную и зеленеющую микромесопотамию.

Из-за глубоко враждебной природы окружающего мира, изрезанного рельефа, иссушенной почвы, постоянного ледяного, туманного пейзажа эта отдающаяся взору свежая и радостная равнина кажется чудесной: Несмотря на удивительную мягкость климата, ни огненноземельцы, ни патагонцы на W не селились.

Когда группа переселенцев, потомки которых составляют в настоящее время всё население острова, обосновалась здесь в конце XIX века, W был совершенно пустынным островом, подобно большинству островов этого района; приблизиться к нему мешали туманы, рифы и болота; исследователи и географы не доводили до конца, а, чаще всего, просто не предпринимали изучение его очертаний, и на большинстве карт W либо вообще отсутствовал, либо был отмечен расплывчатым безымянным пятнышком, чьи неясные контуры едва отделяли море от суши.

Предания приписывают открытие и название острова некоему Уилсону [4] …некоему Уилсону — название острова и фамилия легендарного Уилсона Wilson начинается с буквы W. Из этой единогласно признаваемой точки отсчёта проистекают самые разные варианты. Согласно первому, Уилсон был сторожем маяка, чья халатность якобы привела к ужасной катастрофе; согласно второму, он был главарём группы каторжников, которые взбунтовались, когда их перевозили в Австралию; согласно третьему, это очередной капитан Немо, пресыщенный миром и мечтавший построить идеальный Город.

Четвёртый вариант, довольно близкий к третьему, но смещающий акценты, изображает Уилсона спортивным чемпионом по мнению некоторых, тренером ; вдохновлённый олимпийским начинанием, но отчаявшийся из-за возникших в то время у Пьера де Кубертена трудностей, а также убеждённый в том, что олимпийский идеал непременно будут осмеивать, очернять, извращать, использовать в гнусных торговых интересах и склонять к самому мерзкому соглашательству именно те, кто вызывались ему служить, он решил поставить на карту всё и вдали от националистических склок и идеологических манипуляций основать новую Олимпию.

Первооснова всех этих преданий неизвестна; их достоверность ничем не подтверждается, но это не имеет особого значения. Ловкие домыслы, строящиеся на изучении определённых обычаев например, привилегий, предоставленных той или иной деревне или до сих пор употребляемых отчеств, могли бы, вероятно, кое-что уточнить и прояснить в истории W, в происхождении переселенцев о них точно известно лишь то, что они были белыми, западными европейцами, почти исключительно англо-саксами: Был ли W основан пиратами или спортсменами, это, в сущности, мало что меняет.

Несомненно и поразительно другое: Восхищаясь и восторгаясь ими кого не восхитит эта дерзновенная дисциплина, этот повседневный героизм, эта борьба плечом к плечу, это опьянение победой? Впоследствии мы увидим, как это атлетическое призвание определяет жизнь Города, как Спорт правит W, сколь глубоко он сформировал общественные отношения и индивидуальные устремления.

Отныне воспоминания существуют, мимолётные или прочные, незначительные или тягостные, но ничто их не объединяет. Они подобны этому бессвязному письму, собранному из отдельных букв, неспособных слиться, чтобы составить слово, письму, которое до семнадцати-восемнадцати лет было моим, или этим разбросанным, раздробленным рисункам, разрозненные элементы которых почти никогда не могли соединиться и которыми, во времена W, скажем, между одиннадцатью и пятнадцатью годами, я покрывал целые тетради: В первую очередь, эту эпоху характеризует отсутствие ориентиров: Ничто их не удерживает, ничто их не закрепляет.

Почти ничто их не узаконивает. Никакой хронологии, не считая той, которую я со временем произвольно воссоздал: Было катание на лыжах или сенокос. Не было ни начала, ни конца. Больше не было прошлого, и очень долго не было будущего; это просто длилось. Оставалось лишь в этом пребывать. Это происходило в месте, которое находилось далеко, но никто не смог бы точно сказать, далеко от чего, вероятно, просто далеко от Виллар-де-Лан.

Время от времени менялось место, происходил переезд в другой пансионат или в другую семью. Вещи и места не имели названий или имели несколько названий одновременно; у людей не было лиц.

Один раз это была одна тётушка, другой раз — другая тётушка. Однажды появлялась кузина, и с трудом вспоминалось, что вообще есть какая-то кузина. Затем никто больше не появлялся; было непонятно, нормально это или нет, продлится ли это всё время или это продолжалось лишь какое-то время. Возможно, были периоды с тётушками и периоды без тётушек? Ни о чём не спрашивалось, и, в общем-то, было даже непонятно, о чём спрашивать; возможно, существовал страх перед ответом, который можно было бы получить, если бы всё-таки о чём-то спросилось.

Не задавалось никаких вопросов. Ожидалось, когда случай вернёт тётушку, если не одну, то другую, в конечном счёте, было совершенно всё равно, какая именно тётушка была на этот раз, и было совершенно всё равно, есть ли тётушки или их нет. На самом деле, всегда удивительно было то, что вообще есть какие-то тётушки, какие-то кузины, какая-то бабушка. В жизни без них можно было вполне обойтись, не очень понятно было, для чего все они нужны и почему они были нужнее остальных; не очень-то нравилась присущая всем этим тётушкам манера то появляться, то исчезать.

Даже моя тётя и мои кузины многое позабыли. Тётя помнит, как она смотрела на горы; как она спрашивала себя, почему маленькая ферма, которую она заметила на опушке леса, не принадлежала её дедушке: А мне хотелось бы помогать моей матери убирать после ужина с кухонного стола. Стол был бы накрыт вощённой скатертью в голубую клетку; над столом висела бы лампа с абажуром в виде тарелки из белого фарфора или из эмалированной жести, и с противовесом в форме груши.

Потом я приносил бы портфель, доставал бы учебник, тетради и деревянный пенал, я раскладывал бы их на столе и делал бы уроки. Так это происходило в моих школьных учебниках. Деревни находятся достаточно близко друг от друга; бегун, стартовавший в своей деревне на заре и пробежавший по очереди три других деревни, может вернуться на стартовую линию ещё до наступления полдня. Это упражнение вообще очень популярно, и многие спортивные руководители используют его как тренировку не только для бегунов на длинные дистанции, но и для всех атлетов, включая метателей, прыгунов и борцов.

Соединяющая деревни дорога — необычайно узка; очень быстро установился обычай проводить утреннюю разминку, соблюдая одностороннее движение, а именно движение по часовой стрелке. Разумеется, бег в противоположном направлении является серьёзным нарушением правил.

Учитывая то, что понятие греха в W неизвестно или, во всяком случае, полностью растворено в спортивной этике всякое умышленное или неумышленное нарушение — это различие совершенно бессмысленно для W — автоматически приводит к дисквалификации, то есть к поражению, что является здесь чрезвычайной, если не сказать, высшей мерой наказания , несоблюдение обычая, не связанное с соревнованиями, может восприниматься только как вызов: Те, чья деятельность связана не с самими участниками, а с состязаниями в нисходящем порядке иерархии и ответственности: Остальные, чья деятельность непосредственно не связана или больше уже не связана со Спортом, то есть, главным образом, старики, женщины и дети, размещены в комплексе корпусов, расположенном в нескольких километрах к юго-западу от W и называемом Крепостью.

Там находятся госпиталь и центральная поликлиника, приют, подростковый дом, кухни, мастерские и т. Само название Крепость происходит от главного корпуса, зубчатой башни почти без окон, построенной из серого пористого камня, вроде окаменевшей лавы, и напоминающей маяк.

Башня служит резиденцией Центрального Правительства W. Именно здесь, в обстановке строжайшей секретности, принимаются важнейшие решения, связанные, в частности, с организацией самых крупных спортивных мероприятий: Игр, число которых три: Олимпиада, Спартакиада и Атлантиада.

Для управления спортивным государством необходима абсолютная беспристрастность, а любой Атлет, независимо, впрочем, от своей честности и чувства fair play, испытывал бы слишком сильное искушение способствовать своей собственной победе или, за её отсутствием, победе своего лагеря, чтобы до конца соблюдать непреложный нейтралитет Судей.

Более того, ни одну административную должность на каком бы то ни было уровне никогда не доверят действующему Атлету: Помимо жилья для Атлетов, во всех четырёх деревнях имеются тренировочные дорожки, спортзал, бассейн, массажные кабинеты, медпункт и т. На полпути к каждой деревне находится стадион довольно скромных размеров, предназначенный для соревнований представителей смежных деревень, то есть тех двух деревень, между которыми он расположен. Понятно, что, например, W может ежедневно встречаться с Норд-W на их общем стадионе, расположенном на полпути между W и Норд-W и с Вест-W на стадионе, расположенном на полпути между W и Вест-W , но имеет очень мало шансов померяться силами с Норд-Вест-W, с которой у неё нет общего стадиона.

Точно также деревне Норд-W нечасто предоставляется возможность встретиться с деревней Вест-W. Итак, вероятность встречи между деревнями различна. Состязания между двумя несмежными деревнями отличаются особым боевым духом, агрессивностью, жаждой победы, которые придают им увлекательный характер, не всегда свойственный встречам смежных деревень и, a fortiori, классификационным состязаниям в пределах одной деревни. Таким образом, соревнования бывают четырёх видов.

На самой нижней ступени — классификационные чемпионаты, в которых Атлеты одной деревни борются за право участия в междеревенских встречах. Потом следуют местные чемпионаты, на которых встречаются спортсмены смежных деревень; их всего четыре: И наконец — Игры.

Как уже говорилось, число их три: Олимпиады, которые проводятся один раз в год, Спартакиады, которые проводятся один раз в три месяца и к которым, в виде исключения, допускаются Атлеты, не прошедшие классификационного отбора в своих деревнях; Атлантиады, которые проводятся каждый месяц. Даты Игр устанавливаются Центральным Правительством.

Остальные соревнования организуются по принципу вызова: Перед ним открываются три возможности: Анри, сын сестры мужа сестры моего отца которого я привык называть кузеном, хотя он мне не больше кузен, чем его мать Берта — тётя, Марк — дядя, Ниша и Поль — кузены страдал астмой, и ещё до войны ему рекомендовали горный воздух Виллар-де-Лан.

По этой причине все члены моей приёмной семьи, не эмигрировавшие в Соединённые Штаты примерно две её трети , нашли убежище в Виллар-де-Лан вместе с несколькими свойственниками я имею в виду дальних родственников и друзьями, и довольно значительным числом людей, преимущественно, но не обязательно, евреев, прибывших со всех уголков оккупированной Франции, а иногда и из более отдалённых мест, например, из Бельгии, и заполнивших дома, семейные пансионаты и детские санатории, которыми, к счастью, Виллар был обильно укомплектован.

Моя тётя Эстер жила со своей семьёй в довольно отдалённом домике, на самой вершине большой дороги, что спускается к центральной площади Виллара и является в своей нижней части одной из двух главных, во всяком случае в коммерческом отношении, улиц посёлка. Вдоль этой же дороги, справа в низине, находились ферма де Гард, где жили Марк, брат моего дяди Давида, его жена Ада и их дети Ниша и Поль, а чуть выше, слева, дом, прозванный Иглу, где жили Берта, сестра Давида, со своим мужем Робером и сыном Анри.

До настоящей минуты, когда запоздалая автобиографическая скрупулёзность толкнула меня на поиски в разных словарях, я верил объяснению, которое, несомненно, получил когда-то, впервые спросив о значении этого слова: О самом доме у меня не сохранилось точных воспоминаний, хотя я проезжал мимо совсем недавно, в сентябре года.

Я знаю, что внутри него есть лестница с перилами, украшенными большими каменными шарами: Рядом с домом, по другую сторону дороги находилась ферма теперь здесь расположена мастерская по производству пластмассовых безделушек , занимаемая стариком с седыми усами, носившим рубашки без воротника те самые рубашки без воротника, в которые Орсон Уэллс любил одевать Акима Тамирова и которые для меня всегда ассоциируются с утраченным достоинством апатридов и с униженной гордостью великих князей, ставших чистильщиками сапог , о котором я сохранил отчётливое воспоминание: Вся конструкция называлось очень просто: У меня очень короткая стрижка, на мне светлая рубашка с короткими рукавами и шорты потемнее довольно любопытного фасона: Вряд ли я жил в Изморози очень долго, может быть, всего несколько недель после приезда в Виллар, в конце весны года.

Я помню, что у моего дяди был очень красивый гоночный велосипед, на котором иногда каталась Эла, а дядя мог съездить на нём в Гренобль и вернуться обратно в течение дня, что казалось мне невероятным достижением.

Ещё я помню, как моя тётя делала лапшу, разрезая ножом тесто, раскатанное на деревянном столе и обсыпанное мукой, на длинные и узкие ленты, которые она затем подсушивала.

В другой раз она делала даже мыло из смеси соды и говяжьего жира добавляя, возможно, немного золы. Ни у моей тёти, ни у моей кузины Элы не сохранилось воспоминаний об этом переломе, который, вызывая всеобщую жалость, являлся для меня источником невообразимого блаженства. В декабре года я приехал на несколько дней к другу, который жил в Лане, в семи километрах от Виллара, и встретил там каменщика по имени Луи Аргу-Пюи. Он родился и вырос в Вилларе, мы были примерно одних лет, и нам не составило особого труда припомнить нашего общего приятеля, Филиппа Гарда, у родителей которого долго жили Марк, Ада, Ниша и Поль, и на старшей сестре которого Ниша впоследствии женился.

В последний год моего пребывания в Вилларе, мы с Филиппом учились в одной школе. Луи Аргу-Пюи подтвердил, что учился вместе с ним до последнего класса, но зато меня он совершенно не помнил. Я спросил, помнит ли он о несчастном случае, который произошёл со мной. О нём он тоже ничего не помнил, но сказанное невероятно его поразило, поскольку он совершенно точно помнил о неком несчастном случае, во всем совпадающем с моим, как в причинах коньки, удар санок, падение навзничь, перелом лопатки , так и в последствиях невозможность наложить гипс, использование крепежей, наводящих на мысль об увечье , происшедшим с этим же Филиппом он, впрочем, не смог уточнить, когда именно.

Итак, сам факт имел место, чуть позже или чуть раньше, но я был не героической жертвой, а всего-навсего простым свидетелем.

Вся эта воображаемая, скорее опекающая, нежели ограничивающая, терапия, все эти многоточия [7] …эти многоточия — ces points de suspension можно перевести дословно как: После всевозможных сомнений, вызванных трениями между ортодоксами, которые призывали ограничиться спортивными дисциплинами времён античных Олимпийских Игр или, в крайнем случае, двенадцатью видами, отобранными для Игр в Афинах в году, и новаторами, которые предлагали включить такие дополнительные дисциплины, как тяжёлая атлетика, гимнастика и футбол, Администрация Игр остановилась наконец на двадцати двух видах.

К этим девятнадцати состязаниям добавляются два одиночных выступления, объединяющих различные виды: По труднообъяснимым, возможно морфологическим, причинам не практикуются или более не практикуются прыжки с шестом. Не существует и эстафет: Для поддержания интереса к Играм борьба между представителями деревень должна быть жаркой, и потому каждая деревня обязана выставить соперников на каждый вид состязаний и, исходя из этого обязательства, сформировать свою команду.

Отсюда следует, что подготовка Атлетов подчиняется узкой специализации, и для каждого вида состязаний все стараются подготовить того, кто будет лучшим только в своём виде программы. Личный состав одной деревни колеблется между и Атлетами.

Среди них — переменное количество от 50 до 70 новичков подростки, начиная с четырнадцати лет, которые из Подросткового Дома прибывают в деревню по мере того, как ветераны её покидают и неизменное количество соперников , распределённых в 22 командах по 15 человек в каждой. Классификационные состязания, регулярно проводимые в каждой деревне, позволяют определить среди пятнадцати Атлетов каждой команды трёх самых лучших. Именно эти три Атлета представляют деревню в местных чемпионатах, отборочных состязаниях и Олимпиадах.

Два лучших к тому же получают право вызывающее дикую зависть участвовать в Атлантиадах. Зато в Спартакиадах принимают участие остальные двенадцать, то есть, Атлеты, не прошедшие классификационных состязаний. Понятно, что этот, в своём роде династический принцип распределения отвечает организационным требованиям; он позволяет провести абсолютно точный подсчёт Атлетов, что, с точки зрения Официальных лиц, сводит до минимума операции по контролю.

Раз и навсегда известно, что на всём W имеется шестьдесят спринтеров на стометровую дистанцию, распределённых в четыре команды по пятнадцать человек в каждой, что шесть спринтеров участвуют в местных чемпионатах или отборочных состязаниях, восемь — в Атлантиаде, двенадцать — в Олимпиаде и сорок восемь — в Спартакиаде. Точно также известно, что на Атлантиаде собирается соперников, на Олимпиаде — , а на Спартакиаде — 1 Эти некогда установленные цифры быстро стали незыблемыми и вошли в состав ритуала отборочных соревнований; благодаря им, проведение любого состязания всегда основано на точнейшей регулярности, что может лишь порадовать Администрацию Игр, озабоченную их эффективностью.

Для спортивных Руководителей, будь то ответственные за всю деревню или за одну команду, эта система явно представляет определённые неудобства. Самое серьёзное из них — то, что она запрещает совмещение. Следовательно, многие спортивные Руководители нередко заинтересованы в том, чтобы на крупных соревнованиях выставлять одного и того же Атлета который на этот момент находится в лучшей спортивной форме в различных спортивных дисциплинах.

Хотя теоретически это возможно и никакой писаный закон не запрещает совмещение, на практике этого ещё никогда не случалось: Предпочтительнее допустить, даже если это не всегда удаётся проверить, что тренировочные методы настолько приспособлены к разным спортивным дисциплинам, что, например, одного спринтера специально готовят к бегу на метров, тогда как другого — к бегу на метров.

Остаётся пятиборье и десятиборье. Одним из последствий радикальной специализации спортсменов является то, что не находится времени — ни, честно говоря, методики — эффективно готовить Атлета к выступлению в пяти или десяти различных дисциплинах.

Многопрофильная тренировка новичков в первые годы их пребывания в деревне лучше всего послужила бы их адаптации, но недостаточные усилия, предпринятые для её совершенствования на профессиональном уровне с целью подготовки действительно универсальных Атлетов, успехом не увенчались. Организаторы, сначала удивлённые плачевными результатами в пятиборье и десятиборье, в какой-то момент едва не отменили эти виды состязаний. В конце концов, их всё-таки сохранили, совершенно оригинальным образом приспособив к посредственному уровню спортсменов: Для победы в этих состязаниях, при безусловном наличии определённых спортивных качеств, в первую очередь необходимы талант актёра, способности к пантомиме, пародии и гротеску.

Там же — редчайший пример перестановки команды — может, при наличии необходимой поддержки, оказаться действующий Атлет, навсегда отстранённый от соревнований по причине, например, какого-либо чрезвычайного происшествия, если он ещё слишком молод, чтобы воспользоваться правами ветеранов, и уже явно непригоден, чтобы стать тренером.

Сначала меня отдали на полный пансион в детский пансионат, которым руководил некто Пфистер возможно, он был швейцарцем. Луи Аргу-Пюи утверждает, что пансионат назывался Кло-Марго, хотя в моём туманном и далёком воспоминании, он имел какое-то птичье название что-то вроде Синицы.

Пансионат находился в непосредственной близости от Изморози, и в то время, которое, как мне кажется, длилось всего несколько месяцев, я наверняка часто общался со своей приёмной семьёй. Так, я помню, что однажды пошёл с тётей Эстер к её золовке Берте в Иглу, они устроились в гостиной, и Берта отправила меня наверх поиграть с её сыном Анри, которому тогда было двенадцать-тринадцать лет. Я не знаю, почему у меня сохранилось очень точное воспоминание о лестнице, чрезвычайно узкой и крутой.

Анри и один из его дальних кузенов по имени Робер его тётя была женой кузена его деда по материнской линии сидели на полу и неистово играли в подвижный морской бой довольно сложная разновидность морского боя, в которой — как легко догадаться — корабли можно перемещать во время игры: О внешнем мире я не знал ничего, кроме того, что шла война, и из-за войны были беженцы: Это первая шутка в моей жизни, которую я запомнил.

Ещё были итальянские солдаты, альпийские стрелки в форме, как мне кажется, крикливо-зелёного цвета. Про них говорили, что они глупы и безобидны. Очевидно, что организационные основы спортивной жизни W взять хотя бы самые элементарные примеры этой организации: Можно сказать, что не существует человеческого общества, способного, в этом смысле, соперничать с W.

Struggle for life — здесь закон; даже сама борьба ещё ничто, обитателей W воодушевляет не любовь к Спорту ради Спорта и не любовь к достижению ради достижения, но жажда победы, победы любой ценой. Зрители на стадионах никогда не прощают побеждённых Атлетов, но и не жалеют аплодисментов для победителей.

Для профессионального спортсмена, каковым является житель любой деревни, победа — единственно возможный выход, единственный шанс. Победа на всех уровнях: Как и все другие моральные ценности общества W, эта экзальтация триумфа нашла своё конкретное выражение в повседневной жизни: Конечно, победителей прославляли во все времена; они поднимались на пьедестал почёта, в их честь исполняли государственный гимн, им вручали медали, статуэтки, кубки, грамоты, венки, их объявлял почётными гражданами родной город, их награждало правительство.

Но все эти прославления и чествования — ничто по сравнению с тем, что Нация W преподносит тем, кто оказался её достоин. Каждый вечер, каковы бы ни были соревнования, проведённые днём, трое первых в каждом виде, поднявшись на пьедестал почёта под продолжительные аплодисменты толпы, которая бросает им цветы, конфетти, платки, приняв из рук официальных каллиграфов гербовый диплом, увековечивающий их достижение, получив отличительную привилегию поднять знамя своей деревни на вершину олимпийского флагштока, трое первых в каждом виде, предшествуемые факельщиками и знаменосцами, пускателями голубей и походным духовым оркестром, препровождаются в большие гостиные центрального стадиона, где для них устраивают блестящий и пышный ритуальный приём.

Они снимают свою спортивную форму и получают на выбор великолепный костюм, вышитый мундир, шёлковую накидку со сверкающими брандебурами, красочный китель, усыпанный украшениями, фрак, камзол с жабо и кружевами. Их представляют Официальным лицам, которые поздравляют их и поднимают за них бокал.

Победителей вовлекают в круговорот тостов и возлияний. В их честь устраивают банкет, который нередко продолжается до зари: Разумеется, празднования, прославляющие победителей главных Игр, устраиваются с гораздо большим размахом и пышностью, чем праздники в честь победителей классификационных и местных чемпионатов.

Но это, пусть и явное, отличие — не самое главное для понимания системы ценностей, принятой на W. И действительно, если питание получали бы и победители и побеждённые, единственной привилегией победителей оказалась бы пища лучшего качества, пища праздничная вместо пищи будничной.

Не без основания организаторы пришли к выводу, что этого вряд ли достаточно для поддержания необходимой боеспособности атлетов на состязаниях высшего уровня. Чтобы какой-нибудь Атлет выиграл, прежде всего необходимо, чтобы он захотел выиграть. Несомненно, мечта о личной славе, жажда сделать себе имя, национальная гордость являются могучими двигателями.

Но в самый решающий миг, в тот момент, когда человек должен показать всё, на что он способен, пересилить себя и почерпнуть в последнем рывке энергию, которая позволит ему вырвать у соперника победу, совсем небесполезно, чтобы к спортивному азарту подключился некий элементарный механизм выживания, почти инстинктивный защитный рефлекс: Здесь можно оценить, каким изощрённым образом система питания W врастает в глобальную систему общества и даже становится одним из главных его сочленений.

Разумеется, само по себе отстранение от вечернего приёма пищи вовсе не представляет угрозы для жизни. В противном случае, на W давно бы уже не было спортивной, да и самой обычной жизни: После местных чемпионатов или отборочных состязаний их число уменьшается до , а по завершению Игр, их остаётся всего-навсего 66, то есть, ровно один из двадцати.

Но в таком случае, большая часть Атлетов должна была бы пребывать в условиях хронического недоедания. Однако это вовсе не так: Зато рацион всех кормлений подсчитан таким образом, чтобы диететические и энергетические потребности атлетов удовлетворялись не полностью.

В нём почти отсутствует сахар и витамин В 1 необходимый для усвоения углеводов. Иначе говоря, Атлеты пребывают в режиме постоянной недостаточности; который при более или менее продолжительном сроке угрожает серьёзно подорвать сопротивляемость мышечной усталости.

А ужин победителей, со свежими фруктами, нежными винами, сушёными бананами, финиками, клубничным джемом, вареньем, шоколадом является, с этой точки зрения, настоящей углеводной регенерацией, необходимой для поддержания Атлетов в хорошей форме.

Явный недостаток этой методики состоит в том, что, благоприятствуя победителям и строго наказывая побеждённых в области, связанной с физиологическим состоянием соревнующихся, она рискует ещё больше увеличить разницу между атлетами и способствует возникновению некоей замкнутой системы: Разумеется, это лишило бы соревнования всякого интереса, поскольку их результаты были бы, так сказать, предсказуемы.

Дабы исправить этот недостаток, организаторы не предпринимали никаких специальных шагов; вместо того, чтобы запретить победителям выходить на стадионы на следующий день после победы мера явно противоречащая самому духу жизни W они предпочли, в очередной раз демонстрируя свою мудрость и глубокое понимание человеческой души, довериться тому, что они, посмеиваясь, называют природой.

Опыт подтвердил правоту организаторов. Победителей не отстраняют от соревнований следующего дня. Но чаще всего они проводят перед ним бессонную ночь и возвращаются в корпуса только к утренней перекличке. На праздничном банкете они, изголодавшись по сахару, набрасываются на еду, объедаются, обжираются. Опьянённые своей победой, они отвечают на все тосты, поднимаемые в их честь, напиваются, мешая вина и ликёры, заваливаются под стол.

Нетрудно понять, почему в этих условиях крайне редко случается, чтобы один и тот же Атлет добился победы два раза подряд. Победителю было бы благоразумнее воздержаться, исключить или, по крайней мере, ограничить возлияния, умеренно потреблять отобранные блюда. Но искушение чествуемых лауреатов столь велико, что устоять перед ним способен лишь редчайший, особо закалённый характер.

Колледж Тюренн, прозванный Колокольней, был довольно большим розовым зданием, вне сомнения, недавней постройки, и располагался чуть в стороне от Виллар, в каком-то полукилометре от Изморози; посетив его в декабре года, я с изумлением это обнаружил, поскольку в моих воспоминаниях он находился где-то невероятно далеко, куда никто не заезжал, куда не доходили новости, а переступивший его порог один раз, больше не переступал его никогда.

Колледж был религиозным заведением, руководимым двумя сёстрами возможно, и в родственном и в религиозном смысле слова , которых я не столько вспоминаю, сколько представляю себе одетыми в длинные серые платья и с огромными связками ключей на поясе.

Они были строгими и мало склонными к нежности. Школьный директор, напротив, был очень добрым, и я испытывал к нему чувство, близкое к поклонению; его звали отец Давид, он был францисканец или доминиканец, одетый в белую рясу, подпоясанную плетёным шнуром, на конце которого висели чётки. Какая бы ни была погода, он носил сандалии на босу ногу. Кажется, я помню, что он был лысым, и у него была большая рыжая борода. По словам моей тёти, он был крещёным евреем; вероятно, это он потребовал, чтобы меня окрестили, не только из желания меня защитить, но и из стремления обратить меня в христианскую веру.

Не знаю, как происходило моё религиозное воспитание; я совершенно забыл катехизис, который меня заставляли зубрить, если не считать того, что зубрил его с невероятным усердием и благоговением.

Тем не менее, я исключительно чётко помню своё крещение в один из летних дней года. В то утро я дал обет бедности, то есть решил для начала пойти на церемонию крещения в своей повседневной одежде.

Я удалился в закуток огорода, расположенного за колледжем, и едва успел погрузиться в молитвы, как вдруг явились обе директрисы в сопровождении двух нянечек. Они искали меня уже целый час.

Меня схватили и, несмотря на все мои протесты, раздели, окунули в корыто с холодной водой и принялись грубо натирать хозяйственным мылом — или тем, что его заменяло в то время, после чего заставили облачиться в великолепную матроску. Моим единственным утешением было то, что я остался в носках, которые не имели в себе ничего церемониального. Матроска принадлежала моему крёстному, бельгийскому мальчику, нашедшему убежище в Вилларе вместе со своей сестрой, которая стала моей крёстной.

Как мне сообщили позднее, они были детьми фрейлины королевы Бельгии. Наверное, именно от них я получил по случаю крещения подарок: На следующее утро я вернул костюм крёстному, но моя набожность и вера оставались образцовыми, и отец Давид назначил меня религиозным старостой нашей палаты, возложив на меня обязанность давать сигнал к вечерней молитве и следить за тем, чтобы её читали правильно.

Иногда по утрам мне дозволялось встать раньше других и присутствовать на мессе, которую с помощью всего лишь одного мальчика из хора отец Давид служил для себя и двух директрис в маленькой часовне со стилизованными картинами крестного пути.

Её колокольня и дала колледжу прозвище. Самым сокровенным моим желанием было оказаться на месте этого мальчика, что было невозможно: Я знал семь таинств, и конфирмация казалась мне самым таинственным, возможно, потому, что она бывает лишь однажды в отличие от причастия или евхаристии, и исповедания или епитимьи, которые могут быть чуть ли не ежедневными , а также потому, что её полная бесполезность к чему подтверждать то, что уже было объявлено посредством крещения?

Епископ приезжал в колледж конфирмовать некоторых, вероятно, самых старших учеников, проживающих в пансионате: Эта церемония, то ли баснословная, то ли вымышленная, проходила на открытом воздухе; к моему большому разочарованию у епископа не было ни митры, ни жезла; он был одет в чёрную сутану, и лишь фиолетовая звезда и скуфья свидетельствовали о его очень высоком положении.

Помню, что мне очень хотелось до него дотронуться, но я не уверен, что это мне удалось. Сюда же присоединяется воспоминание о словесных играх в виде считалки, в которой последовательность чисел довольно быстро приводит к каламбуру: С самого основания W было решено, что фамилии первых победителей будут благоговейно храниться в памяти людей и присуждаться всем будущим победителям.

Обычай установился со вторых Олимпиад: Обычай распространился очень быстро; используя его, стали отмечать победителей Спартакиад и отборочных состязаний, а затем и победителей местных и классификационных чемпионатов. К чему говорить о победителе: Отказ от собственных имён подчинялся общей логике W: У новичков нет фамилий.

Их узнают по тренировочным костюмам, на спине которых стоит не буква W, а широкий белый тряпичный треугольник вершиной вниз. У действующих Атлетов тоже нет фамилий, зато есть клички. Эти клички сначала выбирали друг другу сами Атлеты; они подразумевали физические особенности Хилый, Кривонос, Заячья Губа, Рыжий, Кучерявый , моральные качества Проныра, Кипяток, Увалень , этнические или региональные особенности Фрис, Судетец, Островитянин.

Впоследствии, к ним добавились более произвольные прозвища, инспирированные если не индейской антропонимикой, то, по крайней мере, её бойскаутской имитацией: Сердце Бизона, Быстрый Ягуар и т. Администрация всегда неодобрительно взирала на существование этих кличек, которые, благодаря большой популярности среди Атлетов, угрожали обесценить фамилии-титулы. Она не только никогда не признавала их официально для неё Атлет, вне фамилий, заслуженных своими победами, обозначается лишь инициалами своей деревни и порядковым номером , но и смогла, с одной стороны, ограничить употребление кличек в деревнях и тем самым пресечь их популяризацию на стадионах, а с другой стороны, запретить возможное к ним возвращение.

Отныне клички стали передаваться по наследству: Отныне они представляли собой лишь атонические метки, едва гуманнее официальных регистрационных номеров. С тех пор признавались только фамилии, добытые победой. Способ классификации Атлетов и организация соревнований приводят к тому, что Атлетов всегда больше, чем фамилий что очевидно, поскольку фамилии свидетельствуют о победах , и что один Атлет может в этом и состоит замечательная особенность системы фамилий, принятой в W носить сразу несколько фамилий.

Классификационные чемпионаты дают фамилии, по 66 каждой деревне, соответствующие первым трём местам в каждой из 22 принятых спортивных дисциплин. Привычный к послушанию и наделённый незаурядной физической силой, я мог бы стать хорошим солдатом, но вскоре понял, что никогда не смогу по-настоящему приспособиться к военной жизни.

Благодаря содействию одной организации противников военной службы, мне удалось добраться до Германии, где я долгое время оставался безработным. Наконец, я обосновался в городе X. Я стал работать автослесарем на самой большой станции техобслуживания. Жил я в маленьком семейном пансионе и проводил вечера в кафе перед телевизором или за игрой в жаке то с одним, то с другим напарником по работе. У меня нет воспоминаний о детстве. Моя история до лет двенадцати умещается в несколько строк: В году сестра моего отца и её муж взяли меня к себе.

Это отсутствие истории меня долгое время успокаивало: Вопрос на эту тему могли мне и не задавать. Его в моей программе не было. Я был от него освобождён: В тринадцать лет я выдумал, рассказал и нарисовал одну историю. И вдруг однажды вечером, семь лет назад, в Венеции я вспомнил, что эта история называлась "W" и была если не историей моего детства, то, в некотором роде, одной из его историй. Не считая внезапно восстановленного названия, у меня не было практически ни одного воспоминания о W.

Всё, что я знал, занимало меньше двух строчек: И в который уже раз письмо расставило свои ловушки. И в который уже раз я становился ребёнком, который играет в прятки и не знает, чего он больше боится и больше хочет: Позднее я отыскал несколько рисунков, из числа тех, что рисовал, когда мне было около тринадцати лет.

Купить за руб на Озоне. Как у него получается из обыденности, простых, ежедневных вещей, из ненадежных, шатких обрывков воспоминаний создавать удивительно тонкие, изящные, умные произведения? Смешивать параллельно две истории, находящиеся на разных полюсах и по смыслу, и по содержанию в единый монолитный текст, который воспринимается как некое общее?

Виртуозно жонглируя словами, выводить из частного, мелкого обрывочного незначительного, что-то важное огромное глубокомысленное? Превратить маленький вымышленный остров где-то на окраине мира Огненной Земли в гротескно- абсурдную антиутопию человеческого существования? Как ты стремишься разглядеть, увидеть, вобрать все мельчайшие детали описываемой им фотографии его же двухлетнего и его молодой матери, создаешь себе ее зрительный образ, вглядываешься, как ему это удается?

Его творчество можно разглядывать под разными углами, метаться вокруг тенью, структурировать, разбирать на страницы предложения слова буквы запятые многоточия, расщеплять на атомы все равно наверно не дознаешься, не прояснишь до конца, его книги надо читать и удивляться, наслаждаться, смаковать, перечитывать. Перек писатель настоящий, к нему как нельзя лучше подходит избитая фраза, писатель от Бога.

Первая- обрывки воспоминаний о раннем детстве, его родители- отец- погибшей на войне и мать- погибшая в мраке Освенцима. Жорж Перек- еврей, его национальность наложила отпечаток на его жизнь, глупый мир сейчас, а ведь тогда он был еще глупее и нетерпимее, он пятилетний мальчуган отправляется на поезде Красного Креста в французскую глубинку к своей тетушке, первой из многих тетушек, учеба и жизнь в пансионате, школа, кузены и кузины- ничего экстраординарного, все как у большинства, но читаешь и не оторваться, слова подогнаны и сложены в геометрически, кристально точные предложения, без изъянов, без червоточины банальности и пустословия.

Вторая история- от первого лица, дезертировавший из армии Гаспар Винклер имя, но не характер одного из героев его монументально творения Жизнь как способ употребления работает механиком в захолустном городке на немецкой границе и неожиданная встреча заставляет его посмотреть на мир под несколько другим углом, только эта история вовлекает вас, втягивает она неожиданно без малейшего предупреждения прерывается, и начинается третья смесь антиутопии и приключенческого романа, вымышленный остров W- коммуна из людей- вечных спортсменов и зрителей, построенная по олимпийскому принципу, это то ли гротескная пародия на концлагеря, то ли причудливое изображение всего мирового общества, сама история развивается по спирали от меньшего к большему, от немного другого до ужасающего, от разумной упорядоченности к нескончаемому хаосу ужаса из которого нет выхода.

Так же пройдут и следующие. Сначала, он ничего не поймет. Старшие новички попробуют ему объяснить, рассказать, что происходит, как происходит, что нужно делать и чего не нужно делать, но скорее всего у них ничего не получиться. Как объяснить, почему то, что ему открывается, есть не что-то чудовищное и кошмарное, отчего он внезапно проснется и что сумеет отогнать от себя: Есть это, и это все. Есть ежедневные соревнования, есть Победы, есть поражения.

Чтобы жить, надо сражаться. Невозможно закрыть глаза, невозможно отказаться. Не от кого ждать помощи, жалости, спасения. Невозможно даже надеяться, что время это уладит. Жорж Перек пытался, он писал, он верил, он хороший писатель, может один из лучших, его книги надо читать и перечитывать надо, его творчество достойного этого, он этого заслужил как никто другой. Звук его шагов, отражающийся высокими бетонными сводами, испугает его, но нужно, чтобы он продолжал долго идти, пока не найдет, наконец, скрытые в глубине земли останки мира, который он сочтет забытым: Артем Брест, 28 лет, СПб.

Жорж Перек Georges Perec писатель Дата рождения: Georges Perec , 7 марта , Париж — 3 марта , Иври-сюр-Сен, под Парижем — французский писатель и кинорежиссёр. Родители — еврейские выходцы из Польши , большинство родных погибли в гитлеровских лагерях и во время депортации мать — в Освенциме , поиск их следов, усилие памяти и невозможность вернуть стали движущей силой прозы Перека.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress