Время ненавидеть. И ни в чем себе не отказывай. Эффект Плацебо Андрей Измайлов

У нас вы можете скачать книгу Время ненавидеть. И ни в чем себе не отказывай. Эффект Плацебо Андрей Измайлов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

В травматологическом пункте улыбчивая, бодренькая врачиха только бодренько улыбнулась:. Я вам сейчас нашу машину вызову, а дальше уж… В аптеку попробуйте позвонить. Хотя они уже две недели не виделись после того, как… Словом, не виделись. И Гребнев убеждал себя, что и не увидятся. Но слышал он ее часто. Привычка у Валентины сохранилась.

И Гребневу, ну, совершенно безразлично, кому она теперь звонит, только по инерции через раз старый номер набирает и сразу:. Тут Валентина соображала, сдавленно хихикала и делала вид, что никакой ошибки, что Гребнев-то ей и нужен.

Хотя весь скорострельный диалог раз от разу сводился к: Действительно, расстались и расстались: Потом она вешала трубку и, вероятно, набирала другой номер уже правильно. И тут же — отбой. Мало ли еще ошибочных соединений. Коротко, не посвящая в детали: Она знала, что Гребнев от нее никуда не денется. Как увидела год назад, так и… Ни-ку-да не денется! Сорокашки, толковала она, выпятив губу, — сорокашки и есть!

Надо же, слово какое слепила! Больше говорят, чем могут. Мы еще ого-го, горы можем свернуть!.. А если до сорока не свернул, то уже не свернешь. Ни в постели, ни в карьере. В сорок решать поздно, да и не хочется ничего решать.

Если до сих пор не создал, то так и плывет: А если семейный, то тем более. Способен только на удрученные мужские сжатые челюсти, когда о своих речь заводит. И расстаться этим сорокашкам никак, даже если обрыдло. Как же можно расстаться, аргументируют: Шкодить и кобелировать еще могут с натугой, но решать — уже нет.

Мышцы пружинят и в волейбол мячи рискованные режут молодечески, а больше ни на что не способны! Вот если ему за пятьдесят, толковала она, то другое дело! Он созрел, уже чего-то достиг, и видно — чего. Нет, конечно, удачника надо выбирать! Он и не должен уже никому ничего: Впрочем, морока это — нацепить себе пятидесятилетнего с нагрузкой!

Нет, оптимальный вариант — без нагрузки, крепко стоит на ногах, своего добился и… седина в бороду, никакие сорокашки в подметки не годятся. Или — чтобы тридцать… с небольшим, толковала она. Эти, если и хорохорятся, то у них и время есть, чтобы допрыгнуть. И энергии еще с избытком. Даже если с прицепом — не страшно. Главное, не разубеждать его в этом. Все равно не отсудит! Ей ли, юристу, не знать!

Ни одного случая за пятнадцатилетнюю практику. А потом, со временем, он своим умом дойдет, что — дохлый номер. Перегорит и решит, что надо начинать все сначала. Вот такому на самом деле как раз время: Опыт есть, и — какие его годы! Так Валентина толковала регулярно, и Гребнев регулярно накалялся тихой яростью, отдавая себе отчет: Но не задавал вопросов: Обидеть боялся, что ли… Но ярился бесконтрольно.

Она знала, определяла эту тихую ярость. И тем не менее, а скорее, именно поэтому и продолжала толковать, провоцируя. Все они заодно, да! И Сельянов, начальник МСУ! И юристка эта — ноги, как на колготных пакетах; лицо… модное, с тяжелыми веками, с глазами умными, скулами тугими. А тут и большого ума не надо! С одной стороны — простой бригадир монтажников, с другой — заместитель главного инженера по технике безопасности и целый начальник МСУ!

Вы там перекрытия видели?! Пусть Шахов сам под ними работает, а угробится — туда ему и дорога! У него двое без касок работали! А он в каске был? Что значит — какая разница! Ну, обвалились вместе с… Ну, месяц без премии посидят, ничего им не сделается!

Ведь и твоя вина, как бригадира, как ответственного, который должен был…. И чтобы уже все мосты сжечь — к юристу. Юристом все-таки Валентина была классным! Она все знала заранее. И Гребнев выиграл, бригада без премии не осталась. Не говоря уж о Сельянове. Я так и знала! И не жалею, да! Сначала просто бодрился, а потом действительно перестал жалеть.

Шесть лет отмонтажил, страну повидал. Вот квартиру однокомнатную получил здесь — ведь, можно сказать, сам ее строил. Ну и пусть первый этаж! Чем только первый этаж людей отпугивает?.. А за шесть лет масса публикаций набралась: И подал документы на журфак, на заочное. Никакой не Божий дар, вдруг обнаружившийся. Просто писал нормальным русским языком о том, что глодало, — много чего гложет на любой стройке. А если гложет, то куда? Известно куда — в газету!..

Назывался он рабкор и неожиданно для себя весьма ценился. Это он потом понял почему. Когда определился в газету и стал не рабкором, а сотрудником. И обнаружил, что нормальный русский язык — редкость. Тот же Парин, учитель-наставник… А, ну его! Валентина ему… Валентина ему еще не раз помогала, когда он забирался в проблемные дебри. Парин тогда впервые применил свой комплект: Будто не знал всех подводных камней!

Будто не знал, что посылает на верный провал. Зато теперь чуть что, и: Вы помните, чем тогда кончилось? Не так чтобы хрипло, но действенно. С Валентиной тогда не посоветоваться — в Пицунде была, отпуск у нее. Вернулась — лоснится загаром:. Дождаться не мог, пока вернусь?

Я бы тебе сразу сказала — безнадега! Ведь на поверхности лежит! Почему тебя не устраивал вариант совместного отпуска? У нас турбазы не хуже!

Ведь по паспорту они никто друг другу. Хотя паспорта Валентины Гребнев и не видел никогда — некорректно. Мало ли, что там! Но что Гребнева там, в паспорте, нет — это точно. И Валентина туманно высказывалась в том смысле, что на одном и том же месте каждый раз падать — уже не трагедия даже, а клоунада, это уже смешно. А потом… сразу обезоруживала. Так — весь год. Но две недели назад она переусердствовала.

Или решила, что время пришло. И когда Гребнев в который раз сказал: За две недели Гребнев понял, что отнюдь не достаточно узнать о многолетнем стаже замужества Валентины, чтобы забыть и отрезать. Разве можно разлюбить волевым усилием? Только больше мучиться будешь. А то может неудобно получиться. Потом Валентина стала звонить, только если ошибалась номером и по инерции набирала гребневский. И второй ключ как-то по инерции все оставался у нее.

Лучше бы костыли помогла достать. Узнала бы в аптеке!.. В нашей аптеке нет, но есть еще одна аптека. Она узнает, она достанет. И вообще такие вещи лучше брать напрокат. Примета плохая — костыли в доме. Кто-нибудь пробовал на костылях прокатиться? Богат наш язык… Словом, обещала. А вот и она — звонок тренькнул за дверью. Гребнев заскакал на одной, цепляясь за стенки, за вешалку — обрушил. Отнюдь не достаточно узнать о… о чем угодно, чтобы забыть и отрезать. Это, оказывается, Сэм — очень дисциплинированный и застенчивый.

Хотя так и не скажешь на первый взгляд. Очень рельефный — каждая мышца. И челюсть рельефная — из тех, которые почему-то называют волевыми.

Подобных парней ныне развелось немало, но они в силу непонятных причин больше работают не там, где рельефные мышцы нужны. Они в силу непонятных причин все больше в комиссионках стоят, в отделе многоваттной и многотысячной аппаратуры. Хотя для бесперебойного перешвыривания ежедневного бумажного скопища рельефные мышцы, вероятно, нужны.

Метаморфоза произошла с престижностью. Впрочем, чего уж тут — метаморфоза! Книга, что ни говори, с каждым годом становится все лучшим и лучшим подарком. Даже если за нее выкладывается неимоверная сумма. Такие разговоры обычно ведутся, не поднимая глаз на собеседника. Потом выкладывает очень веский с его точки зрения аргумент: Аргумент, по идее, должен окончательно убедить Гребнева: Втрое дороже, но зато сотни связей, и не только в голове: И в городе, и на двух десятках турбаз.

Кому что, кто кому. Учитывая еще ежесезонную смену клиентов: Их много — Сэм один. Связи ветвятся, прогрессируют геометрически. На одну беготню сколько времени утекает! Так что любезность любезностью, но цену ей назначает Сэм. Никакой он, конечно, не Сэм.

Так оно и есть — Григорий Семиков. Сэм — производное от фамилии. Его все так и зовут. Только Парин — Гришей. Очень покровительственно и снисходительно у Парина получается всегда: Никак ему не смириться, что Гребнев рабкора перехватил: Вот помимо основных тем, которые разрабатывает отдел, попутно прихватываются и другие.

Юбилей у мельника, кстати, никаким боком не касается ни промышленности, ни строительства. Юбилей, кстати, на совести Бадигиной, — но ей в садик за детьми. Так что… получилось то, что получилось. Но с Сэмом получилось по-другому. Просто Парин был в отпуске, а тут приходит Сэм в редакцию и первым делом натыкается на Гребнева: И была такая тонкость, которая как раз у Гребнева рвалась: Сорок процентов собственных, шестьдесят — авторских, рабкоровских.

По каким сусекам скрести эти проценты Гребневу с его стажем — без году неделя! Благо, за долгий срок пребывания в газете Парин давно подобрал всех мало-мальски прилично пишущих по району. Это же мой рабкор! Я его, можно сказать, научил писать. Хинейко удрученно пожимал плечами: Да и не отдавал он — Гребнев сам ухватил. Хинейко всячески утрировал свой предпенсионный статус.

Старость — не радость…. Вот интересно — а молодость?! Когда Парин говорил в потолок: Успеют еще пылью редакционной надышаться! Так надо понимать, что Парин только и делал, что дневал-ночевал в поле и на стройке! Да Гребнев в Красноярске сутками!.. Да он в Нижневартовске при минус тридцати!..

Да хотя бы здесь! Два санатория своими руками! И не очень-то хотелось! Будет еще Гребнев Парина переделывать! Только ведь Гребневу тоже — не юношеские двадцать, у Гребнева своя система взглядов, свой словарный запас, все свое.

А у Парина — все свое. Но ведь пристает — как старший товарищ. Ему когда-нибудь исполнится восемьдесят, а Гребневу шестьдесят — и Парин по- прежнему будет приставать как старший товарищ… если сил хватит.

И не только на Гребнева. Но рабкора все же Гребнев у Парина перехватил. Хотя что значит — перехватил?! Разве Гребнев виноват, что Парин решил сходить в отпуск, а Сэм как раз тогда решил сходить в редакцию?!

В традициях… трудно сказать, в каких — лучших ли, худших ли. Тут и осененность неожиданной удачной идеей была: А вы бы попробовали критический обзор по книжным новинкам сделать! Тут и горячая убежденность была в ответ на категорический испуганный отказ: Новую рубрику можно открыть! А я вам покажу как, помогу! Тут и бессовестная лесть была: Вы же образованный, интеллигентный человек!

Потом Гребнев облегченно отдувался, выцарапав согласие. Потом получал вымученные три странички от руки, всячески ободряя: Потом глядел тупо в эти странички: Слог — как в инструкции из финской бани: Вместо того, чтобы коротко и ясно написать: Другое — когда такую, подобную филологическую гнусь выдает образованный, интеллигентный человек, который и словарь Даля может из любезности достать. Образованный, интеллигентный человек, у которого дома — сто погонных метров книг. Относительно новая мера объявилась!

Книги выстраиваются на полках, и общая протяженность корешков высчитывается складным метром!.. Нет, в самом деле, какая-то метаморфоза происходит! Образо… интеллиге… И в правление общества книголюбов входит, и в газету пишет. Правильно, как же Сэму не входить, не писать! Ясно только, что иначе быть ему банальным спекулянтом- книгобором, пусть и высокого пошиба.

А так вроде — книголюб, дальше некуда! Чихать Сэму, что Гребнев думает о его образованности, интеллигентности, о его бумажках, накаляканных кое-как. Нужны Гребневу эти бумажки?

А уж как их Гребнев перекраивает, перетряхивает — Сэму дела нет. Но так получилось — замотался, закрутился. Вот завтра — обязательно! У них, у книголюбов итоговое собрание секции афористики прошло, и завтра он всенепременно…. Надо браться за мельника! Пока свежо, пока сохранилось послевкусие от общения. Иначе получится бадигинский выношенный материал: Потом носит этот материал из редакции домой, чтобы там вдохновиться, а то в редакции не пишется. Потом носит из дому нетронутым в редакцию, чтобы там вдохновиться, а то дома не пишется.

Так она ходит неделю. Так его и называют мотом, когда обтреплется и обветшает: Ну, Гребнев не очень-то и походит-поносит — с ногой загипсованной… Вот и хорошо. К мельнику он бы еще сходил: Благо, и атмосфера там на мельнице совсем не юбилейная, не нафталинная. Если бы Гребнев не сообщил Трофиму Васильевичу Авксентьеву о дате, тот бы и не вспомнил. А вспомнил — и продолжал работу и, не отрываясь от нее, попутно рассказывал, вспоминая: Теперешнее дело, теперешнее дело!

Вот Гребнева его теперешнее дело, то есть отстуканный на машинке текст, не так чтобы устроил. Тяга… Тяга-то была хорошая — дров не хватало. А потому, как ни балансируешь, все одно — оступаешься в эпически-этнографическую былинность. Да-а, не договорили на мельнице, сошлись на том, что днями встретятся. Знал бы Гребнев, так соломки бы подстелил. Впрочем, и соломка бы не помогла, когда он с лестницы загремел.

И неважно, что концовка в середине, а начало в конце. Еще и оглядка была: Добрый д-д… вечер то есть. Из дома звоню, откуда еще. Вы же не в курсе… Нога, одним словом…. Только совсем не про юбилей — Авксентьев и думать про него забыл. Любую фактуру можно втиснуть в двести строк, стрижет редактор заранее.

Тем более Гребнев должен понимать — комсомольский съезд только-только отгремел, майский Пленум местных откликов требует, выборы вот-вот! Мало ли кому нужно! И когда Гребнев убито говорит: А большего Гребневу и не надо. Что ни говори, а хорошая бригадирская школа за плечами: Ага, а Гребневу с бригадой одна нужна. Когда я месяц материал мусолил?

Через три-четыре дня сделаю, пусть заедет кто-нибудь! Это если бы у Парина левая нога отказала, тогда бы вы из него ни строчки не выжали… А что я сказал?! Ну, передайте ему что-нибудь. Дался Гребневу этот Парин! Дался не дался, а давит. Гребнев потому и храбро хамил — чувствовал: И когда горбился над машинкой, отставив загипсованную ногу, чувствовал: Парин не Парин, если не зарежет! Нет ведь никаких ГОСТов в журналистике! Плохо, хорошo — кому определять? Тому, кто старше, опытней и вообще твой зав.

Получается, что определять Парину. Несмотря даже на упреждающий звонок редактору. Все равно, определять Парину. Редактор — дядька неплохой, но образование у него педагогическое, журналистикой не занимался. Вот и вздрагивает ежеполосно: Молохов — крепкий, но улитой пишет, ему бы не в газете, а в ежегоднике работать, даже в ежевечнике. Камаев — ответсек, из технарей: Упаси Господи, заставка не вверх ногами? Для Камаева важнее, как полоса смотрится, а не как она читается.

Особенно после того, как предшественник с треском вылетел. Кто же так макетирует: Но Кот не встревает, Кот знает цену Парину, но не называет ее. Добарабанит свои три года, а уж в областной-то ого-го! Зачем Коту с Париным ссориться? Кстати, это и невозможно. Гребнев пытался, и не однажды. Невозможно поссориться с Париным! Хами не хами — стекает, как с прорезиненного. И улыбка до-обрая, укоризненная — все равно ведь по его будет.

Он подскажет, если нужно. И редактору подскажет — за плечами столько лет многосложной журналистской работы! Он, Парин, чистосердечно в этом уверен и всех в этом уверил. Давит… Была оглядка у Гребнева, была. Выстукивал текст, а вторым планом проборматывалось, как плохо стертая запись на пленке, — и не слышно почти, а мешает, давит…. Вот же он, Даль! Словарный запас — более двухсот тысяч слов. Нет, бурата не было! Но ведь говорил мельник — бурат, именно бурат: Гляди, такой штырь железный метра два, и крестовины на концах крепят, внизу и наверху.

А на крестовины ме-елкое сито натягивается, шелковое. Его внаклонку ставишь в ящик. Ящик к поставу подтаскиваешь. К бурату — привод, чтоб вертелся. Мука из постава сыплется: А что покрупнее — мимо. Мог и не дослышать там, на мельнице? Пусть и для сверления, но похоже. Тут Гребнев на нее и наткнулся. Ищите и найдете, да! Иногда, впрочем, совсем не то, что ищете. Из тяжелого тома высунулся уголок листка.

Но та же мысль сразу же срикошетировала: Это был самый обычный листок, сложенный вдвое. Из обычной ученической тетрадки. Только текст был не самый обычный:. Я, Звягин Николай Яковлевич, года рождения, получил 18 декабря года от Крайнова Евгения Дмитриевича, года рождения, сумму в Д не позднее 18 июня года. Ничего себе получился словарный запас! Запас на тысяч слов и на 12 тысяч рублей! Весьма пикантно, что листок был заложен между теми страницами словаря, где значилось: Но мысли виснули и зарылись глубоко — никак не хотели возвращаться к мельнику.

Ну и расписка, внушал себе Гребнев. Для него, во всяком случае, лучше бы десятка оказалась. А то после отъятия сотни в пользу Сэма теперь придется и с кофейком поджаться, и не только… Тут и нога еще — когда-а бюллетень закроют!

Тем более когда-а оплатят! Живут же люди, дюжину тысяч друг другу в долг дают. Что же это за люди такие? На монтаже доводилось и по тысяче в месяц зарабатывать — разлеталось все непонятно куда. Нет, если копить и копить, то почему же?.. Получает ведь Гребнев теперь раз в пять меньше. И хватает, в общем, на все. Даже на сторублевого Даля, которому и госцена аж за тридцатник.

Но для некоего Крайнова и для некоего Звягина — далеко не просто листочек. На что может человеку понадобиться такая сумма? Обмен комнаты на многометражную квартиру по так называемой договоренности?.. В конце концов, это дело некоего Крайнова и некоего Звягина — и может быть, не очень чистое дело: А если эти оба — хорошие друзья и решили обойтись без нотариуса? Тогда бы они и без расписки обошлись. Заявится завтра Сэм, отдаст ему Гребнев расписку.

Потому — Аня и Яна. Быть бы им иначе — Амангуль, Лаландяр, Фируза. Но доктор — русский. А хоть горшком, только бы не в печь! Ну, горшком не горшком… Аня — Яна. Особо дотошным — простор для умствований: Пусть будут — Ким. Доктор — Константин Игоревич Манаенков. По первым буквам — Ким. Они бы его любили. То ли в Европу вернулся, отработав свое по распределению в Какой — то стане. То ли вообще в Африку завербовался.

То ли из поезда выпал ненароком: И еще у них был папа. Который заприметил их в детдоме, набирая группу малолеток. Чем малолетней, тем перспективней. Они сначала не знали, что он — папа. Даже начали его бояться: И с ним еще дядьки. А он непонятное что-то бурчит. Аня и Яна хотели, чтобы и про них он сказал: Но именно на Ане-Яне папа-динама остановился, прищурился-нацелился.

Привыкли, перестали бояться и даже любили бы. А он им желал добра — так он говорил:. Запомните, я вам только добра желаю! В ответ Аня, бывало, проскользнет в тренерскую — руки за спиной. Потом положит перёд папой-динамой недоеденный коржик и выскользнет.

Детская привязанность обретает иногда очень трогательные формы. Из близняшек же он всё-таки решил слепить экстра-класс. Желая им и себе побольше добра.

К очередному званию запросто вне очереди представят. С неба звездочка упала… и отнюдь не за успехи в боевой и политической подготовке.

Вот и надо их добиться любой ценой. А добиваться своего папа-динама умел. И за ценой не стоял. И очень темпераментный, взрывной, просто-таки! И надо прыгать вдоль канавы, пока она не придет к своему логическому завершению — трясущемуся от жадности экскаватору, хапающему грунт клыкастым ковшом. Обогнуть технику и снова вдоль — обратно. Нет, ну вот какой идиот планировал размещение кабинетов в районной поликлинике?!

Это надо было крепко подумать, чтобы травматологический пункт устроить на последнем, четвертом этаже!.. Через каждые пять ступенек — грудью на перила, центр тяжести перенести, отдышаться. Попытался чуть приступать — никак! Нет, ну вот какой он, Гребнев, идиот, что лихо отмахнулся вчера, когда дед упредил: Сначала показалось — ничего особенного. Слава Богу, шея цела и остальное все вроде в норме. Врачиха была улыбчивой, бодренькой. Не потому, что травматологу наплевать, и не такое видел.

Просто любая болячка — всего лишь болячка, пока она не у тебя лично. Но как только она обнаруживается лично у тебя, то моментально вырастает до невероятных масштабов.

Ловишь взгляд знающего человека, который обсматривает и общупывает. И читается на лице пациента чуть ли не: Мнительность по отношению к собственному здоровью — примета времени.

Тут как раз очень нужен улыбчивый, бодренький врач, лучше — она. Который не делает из любой травмы трагедии, никаких ахов- охов. Лоб не хмурит, языком не цокает.

А оптимизмом пациента заразить: Гребнев не был мнителен, как-то обошла его эта примета времени. У него была другая примета, возраста что ли:

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress