Владимир Луговской. Стихи Владимир Луговской

У нас вы можете скачать книгу Владимир Луговской. Стихи Владимир Луговской в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

На могиле установлен надгробный памятник работы Эрнста Неизвестного. Считается прототипом поэта Вячеслава Викторовича из повести К. Материал из Википедии — свободной энциклопедии. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии , проверенной 4 февраля ; проверки требуют 4 правки.

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Луговской. Не следует путать с поэтом Луговским Иннокентием Степановичем.

Нина Александровна Шаховская — , сотрудник музея имени Бахрушина. Татьяна Александровна Луговская — , театральный художник по костюмам, жена С. Ермолинского , автор книги воспоминаний о детстве. Тамара Эдгардовна Груберт — , сотрудник музея имени Бахрушина. Он восемь бессонных суток искал по горам следы И на девятые сутки встретил Иган-Берды. Выстрелами оглушая дикие уши горы, Взяли усталую шайку совхозники Дангары.

Тракторист засыпает стоя, но пальцы его тверды. И чай крутого настоя пьет Иган-Берды. Он поднимает руку и начинает речь, Он круглыми перекатами движет просторы плеч, Он рад, что кольцом беседы с ним соединены Советские командиры — звезды большой страны. Он никого не грабил и честно творил бой, Глазам его чужды убийства, рукам его чужд разбой. Как снежное темя Гиссара, совесть его бела, И ни одна комсомолка зарезана им не была.

Сто раз он решал сдаваться, но случай к нему не пришел. Он выстрадал пять сражений, а это — нехорошо. И как путник, поющий о жажде, хочет к воде припасть, Так сердце его сухое ищет Советскую власть. Милость Советской власти для храбрых — богатый пир. Иган-Берды — знаменитый начальник и богатырь. Сокровища кооперативов я людям своим раздавал, Повешенный мною учитель бога не признавал, Тяжелой военной славой жилы мои горды. Примите же, командиры, руку Иган-Берды!

По темным губам переводчика медленно плыл допрос. И женщина за стеною сыпала в миску рис. Прижавшись к штыку щекою, жмурился тракторист. Солнца, сна и дыма он должен не замечать. Он должен смотреть в затылок льстивого басмача. Кланяется затылок и поднимается вновь, Под выдубленной кожей глухо толчется кровь.

И тракторист усмехается твердым, сухим смешком: Он видит не человека, а ненависти ком. За сорванную посевную и сломанные его труды Совсем небольшая расплата — затылок Иган-Берды. Игорь, друг дорогой, возвратился вчера с Перекопа. Он бормочет в тифу на большой материнской кровати, Забинтован бинтом и обмотан оконною ватой. Игорь тяжко вздыхает, смертельными мыслями гордый, Видит снежный ковыль и махновцев колючие морды, Двухвершковое сало, степной полумесяц рогатый, И бессмертные подвиги Первой курсантской бригады.

Молодой, непонятый, с большим, заострившимся носом, Он кроватную смерть заклинает сивашским откосом, И как только она закогтится и сердце зацепит - Фрунзе смотрит в бинокль и бегут беспощадные цепи. А за окнами синь подмосковная, сетка березы, Снегири воробьям задают вперебивку вопросы. Толстый мерин стоит, поводя, словно дьякон, губою, И над Средней Россией пространство горит голубое.

Бронепоезда идут на юг Вдоль твоих перронов, Лозовая! Звезды первую звезду зовут. Дым заката холоден и розов. Над бронеплощадками плывут Бескозырки черные матросов. Говорит, гремит, вздыхает бронь Отдаленно и громоподобно. И горит на станции огонь, Керосиновый огонь бездомный. Лист осенний, запоздавший лист, Братьев в путь-дорогу созывает. Спрыгивает черный машинист На твои перроны, Лозовая. Паклей черной вытирает лоб, С ветром нету никакого сладу.

И берет мешочников озноб От ночного дробота прикладов. В первом классе не отмыта кровь, Душу рвет гармоника лихая, И на сотни верст все вновь и вновь Зарево встает и потухает. Армия идет, чиня мосты, Яростью и смертью налитая. В полуночный час из темноты Поезд командарма вылетает. Поднимайтесь, спящие стрелки, В желтых бутсах, в разношерстных формах!

Поднимайте старые штыки, Стройтесь на заплеванных платформах! Блещет украинский Звездный Воз, Русские осенние Стожары. Конница звенит, скрипит обоз, Дальние качаются пожары.

Мчится полночь, бурая, как йод, Номера дивизий называя,- Это молодость моя встает На твоих перронах, Лозовая! Шелестит Тайницкий сад в Кремле, Карты стелются в штабном вагоне, И по всей ночной степной земле Ходят пушки и топочут кони. Армия идет на юг, на юг - К морю Черному, на Каспий, в Приазовье, Заливая ширь степей вокруг Плавленым свинцом и алой кровью. И на проводах дрожит звезда, Запевает сталь полосовая.

Громыхают бронепоезда Вдоль твоих перронов, Лозовая! Курсанты танцуют венгерку, Идет девятнадцатый год. В большом беломраморном зале Коптилки на сцене горят, Валторны о дальнем привале, О первой любви говорят.

На хорах просторно и пусто, Лишь тени качают крылом, Столетние царские люстры Холодным звенят хрусталем. Комроты спускается сверху, Белесые гладит виски, Гремит курсовая венгерка, Роскошно стучат каблуки. Летают и кружатся пары - Ребята в скрипучих ремнях И девушки в кофточках старых, В чиненых тупых башмаках. Оркестр духовой раздувает Огромные медные рты. Полгода не ходят трамваи, На улице склад темноты. И холодно в зале суровом, И над бы танец менять, Большим перемолвиться словом, Покрепче подругу обнять.

Заветная ляжет дорога На юг и на север - вперед. Навек улыбаются губы Навстречу любви и зиме, Поют беспечальные трубы, Литавры гудят в полутьме. На хорах - декабрьское небо, Портретный и рамочный хлам; Четверку колючего хлеба Поделим с тобой пополам.

И шелест потертого банта Навеки уносится прочь - Курсанты, курсанты, курсанты, Встречайте прощальную ночь! Пока не качнулась манерка, Пока не сыграли поход, Гремит курсовая венгерка Разъезд пограничный в далеком Шираме, — Бойцов было трое, врагов было двадцать, — Погнался в пустыню за басмачами.

Он сгинул в песках и не мог отозваться. Преследовать — было их долгом и честью. На смерть от безводья шли смелые трое. Два дня мы от них не имели известий, И вышел отряд на спасенье героев. И вот день за днем покатились барханы, Как волны немые застывшего моря. Осталось на свете жары колыханье На желтом и синем стеклянном просторе. А солнце всё выше и выше вставало, И зной подступал огнедышащим валом. В ушах раздавался томительный гул, Глаза расширялись, морщинились лица.

Хоть лишнюю каплю, хоть горсткой напиться! И корчился в муках сухой саксаул. Безмолвье, безводье, безвестье, безлюдье. Ни ветра, ни шороха, ни дуновенья. Кустарник согбенный, и кости верблюжьи, Да сердца и пульса глухое биенье. А солнце всё выше и выше вставало, И наша разведка в песках погибала. Ни звука, ни выстрела. Бархан за барханом, один, как другие. И медленно седла скрипели тугие. Росла беспредельного неба стена. Шатаются кони, винтовки, как угли. Жара нависает, слабеют колени. Слова замирают, и губы распухли.

Ни зверя, ни птицы, ни звука, ни тени. А солнце всё выше и выше вставало, И воздуха было до ужаса мало. Змея проползла, не оставив следа. Копыта ступают, ступают копыта. Земля исполинскою бурей разрыта, Земля поднялась и легла навсегда. Неужто когда-нибудь мощь человека Восстанет, безлюдье песков побеждая, Иль будет катиться от века до века Барханное море, пустыня седая? А солнце всё выше и выше вставало, И смертью казалась минута привала. Но люди молчали, и кони брели. И шелест потертого банта Навеки уносится прочь.

Курсанты, курсанты, курсанты, Встречайте прощальную ночь! Пока не качнулась манерка, Пока не сыграли поход, Гремит курсовая венгерка У Луговского удивительно выразительная авторская речь, сливающаяся с героем стихотворения и одновременно отстраненная.

Это удивительное взаимовлияние личного и общего создает авторскую речь, которую ни с кем не спутаешь: Горечь расставанья, боль и жалость Хлынули в раскрытое окно. Хлынул шум дождей непобедимый, Сентября коричневый настой, Понесло холодным кислым дымом, Городской дрожащей темнотой. Что о жизни нашей рассказала, Голову прижав к чужой груди? Снова волшебство ритмики, переживания, ощущения, снова ветер, пространство, вокзалы, расставание, движение — неповторимое ощущение поэзии Владимира Луговского!

Кто кроме Луговского может стремительным быстрым ритмом живописать смещение личного и общего, времени и пространства, создавая особую и неповторимую реальность. По безлюдным улицам, в час полночной мглы Пролетают всадники, как черные орлы. Листья осыпаются, норд течет рекой,- Ты еще не видела полночи такой. Дымные составы волокут мазут. Ты моешь волосы в голубом тазу. Пар и шелест пены снуют над головой, Сбоку ухмыляется череп восковой. От хребта оторван он, выварен в котле, Здесь ему просторно на девичьем столе.

Дырка у надбровья,- тут входила смерть, Тут хлестала кровью смерти круговерть. У сосков нетронутых дышит полотно, Черный ветер фронта грохает в окно. Трубы пароходов, кони на скаку,- Интервенты входят в пасмурный Баку. И лежит расстрелянный, темен и суров. Нефть ручьями тяжкими наполняет ров. И везет казненного тюркская арба В морг, где рассыхаются желтые гроба. Скальпель рассекает ледяную грудь, Кровь ведет из мрака с вой последний путь.

Как стена ангара, выгнулось ребро, Яростное сердце падает в ведро. Влажный запах тела, свист тугих волос Я хочу, чтоб череп к позвонкам прирос! Вот они сверкнули, светлые глаза, И в мозгу рванулась бытия гроза.

Поворот вселенной,- возвращенье вновь. Синим светом молний прокатилась кровь, Над лесами вышек развернул норд-ост Полночь, расцветающую, как павлиний хвост. И, перерастая голосов прибой, Выжимая волосы, встает перед тобой Женщина, как облако сбывшегося сна, В ней будто лампа розовая под кожей зажжена.

Но ты лежишь, товарищ, на простом столе. Море рассыпается, двигаясь во мгле, В город, кровью купленный, где пятнадцать лет По рукам студентов бродит твой скелет. Стихотворение очень выразительное, фантастическое по смешению образов и вместе с тем реальное, четкое, даже жесткое до жестокости: Прижалась к плечам Петра белокрылая ночь Ленинграда. Как ты легко прошла мимо каменных баб Летнего сада!

Люблю я тебя, люблю! Через тысячи тысяч лет Услышат потомки твои усталый, неведомый голос, Милая, это я! Снова налицо объемность поэтического мира Луговского: Родился в Москве, в семье певицы и учителя, преподававшего русскую литературу в гимназии, который был широко образованным человеком, историком и археологом, знатоком живописи, скульптуры и архитектуры. Его любовь к русскому искусству оказала на сына огромное влияние.

Октябрьская революция и гражданская война диктовали свои условия жизни. После возвращения с фронта работал в угрозыске. Затем в поступил в главную школу всеобуча, окончив которую, перешел в Военно-педагогический институт. В окончил институт и снова попал на Западный фронт, затем в Политотдел.

Впервые печатался Луговской начал в г. Однако Луговской был гораздо менее сконструирован, чем многие из конструктивистов, был теплее, сентиментальное.

Тогда же в его стихи вошла тема границы, пограничников. Во время войны Владимир Луговской оказался в глубоком кризисе - моральном и литературном.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress