В. М. Шукшин. Рассказы. Повести В. М. Шукшин

У нас вы можете скачать книгу В. М. Шукшин. Рассказы. Повести В. М. Шукшин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Особенно любил Роман уроки родной литературы. Тут мыслям было раздольно, вольно Однажды Роман лежал так на диване, курил и слушал.

Валерка зубрил "Русь-тройку" из "Мертвых душ". Небо мертвенно чернело, горели травы, по шляхам поземкой текла седая пыль, трескалась выжженная солнцем земляная кора, и трещины, обугленные и глубокие, как на губах умирающего от жажды человека, кровоточили глубинными солеными запахами земли. Железными копытами прошелся по хлебам шагавший с Черноморья неурожай. В хуторе Дубровинском жили люди до нови. Ждали, томились, глядя на застекленную синь неба, на иглистое солнце, похожее на усатый колос пшеницы-гирьки в колючем ободе усиков-лучей.

Надежда выгорела вместе с хлебом. Длинный, худой, носатый -- совсем не богатырь на вид. Топорик в них -- игрушечный. Кажется, не знать таким рукам усталости, и Семка так, для куража, орет: Тогда иди заведи меня -- я заглох. Первое знакомство с городом. Перед самой войной повез нас отчим в город Б. Это -- ближайший от нас, весь почти деревянный, бывший купе, ровный и грязный. Как горько мне было уезжать!

Я невзлюбил отчима и, хоть не помнил родного отца, думал: Назло отчиму теперь знаю: Будучи холостым парнем, он взял маму с двумя детьми , так вот назло отчиму, папке назло -- чтобы он разозлился и при в отчаяние, -- я свернул огромную папиросу, зашел в уборную и стал "смолить" -- курить.

Из уборной из всех ще повалил дым. Он никогда не бил меня, но всегда грозился, что "вольет". Он распахнул дверь убор и, подбоченившись, стал молча смотреть на меня. Он был очень красивый человек, смуглый, крепкий, с карими умными глазами Я бросил папироску и тоже стал смотреть на него.

Когда городские приезжают в эти края поохотиться и спрашивают в деревне, кто бы мог походить с ними, показать места, им говорят: С ним не соскучитесь. Бронька Бронислав Пупков, еще крепкий, ладно скро-енный мужик, голубоглазый, улыбчивый, легкий на ногу и на слово. Ему за пятьдесят, он был на фронте, но покалечен-ная правая рука -- отстрелено два пальца -- не с фронта: Ружье держал за ствол, два пальца закрывали дуло.

Затвор берданки был на предохранителе, сорвался и -- один палец отлетел напрочь, другой бол-тался на коже. Бронька сам оторвал его. Оба пальца -- указа-тельный и средний -- принес домой и схоронил в огороде. И даже сказал такие слова:. Жена называла его - Чудик. Чудик обладал одной особенностью: Вот эпизоды одной его поездки. Отойди оттудова, не торчи. Славка отошел от окна. Не особенно грустная, но за душу возьмет. У Проньки Лагутина в городе Н-ске училась сестра. Раз в месяц Пронька ездил к ней, отвозил харчи и платил за квартиру.

Любил поболтать с девушками-студентками, подругами сестры, покупал им пару бутылок красного вина и учил:. Если он к тебе: Мне, мол, сперва выучиться надо, а потом уж разные там дела. В один из таких приездов Пронька, проводив утром девушек в институт, решил побродить до поезда по городу. Сразу была такой, с рожденья: До поры до времени Колька не придавал этому значения. Когда другие учились ходить на двух ногах, он научился на трех -- и все. Он рос вместе с другими ребятами, лазил по чужим огородам, играл в бабки -- и как играл!

Колька вырастал в красивого крепкого парня. Его одногодки провожали уже девчонок из клуба, а он шагал по переулку один, поскрипы-вая двумя своими постылыми спутниками. Старик Наум Евстигнеич хворал с похмелья. Лежал на печке, стонал. За столом, обложенным учебниками, сидел восьмиклассник Юрка, квартирант Евстигнеича, учил уроки.

Его звали — Васека. Он был очень странный парень — Васека. Кем он только не работал после армии! Пастухом, плотником, прицепщиком, кочегаром на кирпичном заводе. Одно время сопровождал туристов по окрестным горам. Поработав месяц-другой на новом месте, Васека приходил в контору и брал расчет.

По тем-то и тем-то причинам -- потому хотя бы, что существует трение. Тут, между прочим, надо объяснить, почему -- Моня. И пришла весна -- добрая и бестолковая, как недозрелая девка. Гребенщикова Алла Кузьминична, молодая, гладкая дура, погожим весенним днем заложила у баньки пимоката, стена которой выходила в огород Гребенщиковых, парниковую грядку.

Он шаял, шаял, высох и загорелся огнем. И стена загорелась… В общем, банька к утру сгорела. Сгорели еще кое-какие постройки, сарай дровяной, кизяки, плетень… Но Ефиму Валикову особенно жалко было баню: Гребенщикова навесила занавески на глаза и стала уверять страхового агента, что навоз загорелся сам.

Живет на свете человек, его зовут Психопат. У него есть, конечно, имя — Сергей Иванович Кудряшов, но в большом селе Крутилине, бывшем райцентре, его зовут Психопат — короче и точнее.

Он и правда какой-то ненормальный. Не то что вовсе с вывихом, а так — сдвинутый. Заболел Психопат, простудился он работает библиотекарем, работает хорошо, не было, чтоб у него в рабочее время на двери висел замок , но, помимо работы, он еще ходит по деревням — покупает по дешевке старинные книги, журналы, переписывается с какими-то учреждениями в городе, время от времени к нему из города приезжают… В один из таких походов по деревням он в дороге попал под дождь, промок и простудился.

Ему назначили ходить на уколы в больницу, три раза в день. Уколы делала сестричка, молодая, рослая, стеснительная, очень приятная на лицо, то и дело что-то все краснела. Стала она искать иголкой вену у Психопата, тыкала, тыкала в руку, покраснела… Психопат стиснул зубы и молчал, ему хотелось как-нибудь приободрить сестричку, потому что он видел, что она сама мучается.

Максим физически чувствовал ее, гадину: Дни горели белым огнем. Земля была горячая, деревья тоже были горячие. Сухая трава шуршала под ногами. Шея тонкая, голова маленькая, седая. Под синей ситцевой рубахой торчат острые лопатки. Отмолотились в тот день рано, потому что заходил дождь.

Небо — синим-сине, и уж дергал ветер. Мы, ребятишки, рады были дождю, рады были отдохнуть, а дядя Ермолай, бригадир, недовольно поглядывал на тучу и не спешил.

Пронесет все с бурей, — ему охота было домолотить скирду. Разбойник, он разбойник и есть. Я про хороших мужиков говорю. Вон Иван Козлов… Был простой солдат, а стал командиром. Орденов сколько, фотокарточку тада присылал, мы всей деревней смотреть бегали. Он не скрывал, что не ровня ему полуграмотная Марья — спорить, неглубоко берет баба своим рассудком. Но все же голову никакими орденами не заменишь. Или уж она есть, или… так — куда шапку надевают.

Так беседовали Баев с Марьей. Часов до трех, до четырех засиживались. Кое в чем не соглашались, случалось, горячились, но расставались мирно. Баев уходил через площадь — наискосок — домой, а Марья устраивалась на диван и спала до рассвета спокойно.

А потом — день шумливый, суетной, бестолковый… И опять опускалась на землю ясная ночь, и охота было опять поговорить, подумать, повспоминать — испытать некую тихую, едва уловимую радость бытия. Марья так и приросла к стулу. Прими, господи, душеньку мою грешную…. Шаги громко захрустели под окнами… Человек остановился, заглянул в окно. И тут Марья узнала его. Я думала, у меня счас разрыв сердца будет.

Он, наверно, с похмелья день с ночью перепутал. Петька поднял голову, посмотрел на Марью — то ли не понял, что она сказала, то ли не придал значения ее словам.

Александр Невский землю русскую защищал… Написано хорошо, но только я ни одному слову не верю там. Конечно, он, наверно, приукрасил, но это же было. Марья и Баев смотрели в окно, как шел Петька. Под ногами парня звонко хрустело льдистое стекло ночной замерзи, и некоторое время шаги его еще сухо шуршали, когда уж он свернул за угол, за сельмаг.

Брат-то к агрономше приехал… Как его? И знать не хочу… Сброд всякый. Все же испугался он сильно. Наверно, соскочил со сна-то — видит, светло, и дунул в сельмаг. В животе у Баева затревожилось, он скоренько завинтил флакончик с табаком, спрятал его в карман, поднялся. Марья видела, как и он тоже пересек площадь и удалился в улицу.

Шел он, поторапливался, смотрел себе под ноги. И под его ногами тоже похрустывал ледок, но мягко — Баев был в валенках. А такая была ясность кругом, такая была тишина и ясность, что как-то даже не по себе маленько, если всмотреться и вслушаться. В груди что-то такое… Как будто подкатит что-то горячее к сердцу снизу и в виски мягко стукнет. И в ушах толчками пошумит кровь. И все, и больше ничего на земле не слышно. И висит на веревке луна. Все кругом говорили, что у Сереги Безменова злая жена.

Злая, капризная и дура. Все это видели и понимали. Не видел и не понимал этого только Серега. Он злился на всех и втайне удивлялся: Они же не знали, какая она остроумная, озорная. Это же поступь, черт возьми, это движение вперед, в ней же тогда каждая жилочка живет и играет, когда она идет. Серега особенно любил походку жены: Он дома с изумлением оглядывал ее всю, играл желваками и потел от волнения. И шла в горницу, будто нарочно, чтоб еще раз показать ему, как она ходит.

Серега устремлялся за ней. Серега молил бога, чтоб ему как-нибудь не выронить из рук этот драгоценный подарок судьбы. Порой он даже страшился: Серега увидел Клару первый раз в больнице она только что приехала работать медсестрой , увидел и сразу забеспокоился. Сперва он увидел только очки и носик-сапожок.

Это потом уж ему предстояла радость открывать в ней все новые и новые прелести. Сперва же только блестели очки и торчал вперед носик, все остальное была — рыжая прическа. Белый халатик на ней разлетался в стороны; она стремительно прошла по коридору, бросив на ходу понурой очереди: И скрылась в кабинетике.

Серега так забеспокоился, что у него заболело сердце. Потом она касалась его ласковыми теплыми пальцами, спрашивала: И страх сковал его такой, что он боялся пошевелиться. Серега от растерянности опять качнул головой — что не больно.

Он не мог понять себя и ничего не мог с собой сделать. Он сморщился, склонил голову и заскрипел зубами. И слезы закапали ему на больную руку и на ее белые пальчики. Но страх, страх парализовал его, а теперь еще и стыд — что заплакал. Клара стала называть его — Серый. И в это-то время, когда он не знал, что бы такое своротить от счастья, они говорили, что жена его — капризная и злая.

Серега презирал их всех. Они же не знали, как она… О люди! Что такое, не могут люди спокойно выносить, когда кому-нибудь повезет. Они же не злятся. Я их всех в упор не вижу. Серега поругался с родней, что они не пришли в восторг от Клары, с дружками… Бросил совсем выпивать, купил стиральную машину и по субботам крутил бельишко в предбаннике, чтоб никто из зубоскалов не видел.

Мать Сереги не могла понять: С одной стороны, вроде как-то не пристало мужику бабскую работу делать, с другой стороны… Шут ее знает! Он же не двужильный. И не надо больше говорить на эту тему. Замордовала мужика, а ей и слова не скажи. И даже поднялась и книжку медицинскую отложила в сторону.

Только вижу я, милая, не век ты собралась с мужем жить, вот что. Если б жить думала, ты бы его берегла. А ты, как… не знаю, как ксплотаторша какая: Неужели же тебе тяжело хоть воды-то натаскать!

Он и так целый день там руки-то выворачивает, а придет домой — снова запрягайся. Да когда же ему отдохнуть-то, бедному? И когда мне его пожалеть, я сама знаю. Это вы тут… распустили мужчин, потом не знаете, что с ними делать. А то попросит ее надеть белый халат. Или — Кларнет, когда надо громко позвать. Серега вдыхал запах ее крашеных волос… И снова, и снова у него чуть кружилась голова от волнения и радости.

Приехал на каникулы двоюродный брат Серегин, Славка. Славка учился в большом городе в техническом вузе, родня им хвасталась, и, когда он приезжал на каникулы, дядя Николай, отец Славкин, собирал вечер. Так было уже два раза, теперь Славка перешел на третий курс. Позвали Серегу с Кларой. Шло сперва все хорошо. Клара была в сиреневом платье с пышными рукавами, на груди медальон — часы на золотой цепочке, волосы отливают дорогой медью, очки блестят… Как любил ее Серега за эти очки!

Осмотрится по народу, глянет на жену, и опять сердце радостью дрогнет: Сереге понравилось, что и Славка тоже выделил ее из всех, переговаривался с ней через стол. Сперва так — о чем попало, а тут так вдруг интересно заговорили, что все за столом смолкли и слушали их. Мы же не сдвинемся с мертвой точки! Насколько я понимаю, шарлатанство свойственно медицине.

И это — при бабках, которые вовсю орудовали в деревне всякими травками, настоями, отварами, это при них она так… Все смотрели на Клару.

И тут понял Серега, что отныне жену его будут уважать и бояться. Он молился на свою очкастую богиню, хотелось заорать всем: Черт знает, что за нервы у него! То и дело плакал. Он незаметно вытер слезы и закурил. Славка что-то такое еще говорил, но уже и за столом заговорили тоже: Клара не задумывалась над ответами.

Вообще, казалось, вот это и есть ее стихия — когда она в центре внимания и раздает направо и налево слова, улыбки… Когда все удивляются на нее, любуются ею, кто и завидует исподтишка, а она все шлет и шлет и катит от себя волны духов, обаяния и культуры. На вопрос этого дяди Егора Клара чуть прогнула в улыбке малиновые губы… Скользнула взглядом по технократу Славке и сказала, не дав даже договорить дяде Егору:.

Прочность семейной жизни не исчисляется количеством выпитых бутылок. Ну, она разворачивалась сегодня! Даже Серега не видел еще такой свою жену. Нет, она была явно в ударе. На дядю Егора, как на посрамленного бестактного человека, посыпалось со всех сторон:. Серега — в безудержной радости и гордости за жену — выпил, наверно, лишнего. У него выросли плечи так, что он мог касаться ими противоположных стен дома; радость его была велика, хотелось обнимать всех подряд и целовать.

Темнеть уже стало, ветерок дергал. Серега скоро отошел на воздухе и сидел, думал. Не думал, а как-то отдыхал весь — душой и телом. Редкостный, чудный покой слетел на него: И думалось просто и ясно: Вдруг он услышал два торопливых голоса на крыльце дома; у него больно екнуло сердце: Да, это был голос Клары. А второй — Славкин. Над навесом была дощатая перегородка, Славка и Клара подошли к ней и стали.

Серега сидел по одну сторону перегородки, спиной к ней, а они стояли по другую сторону… То есть это так близко, что можно было услышать стук сердца чужого, не то что голоса, или шепот, или возню какую. Вот эта-то близость — точно он под кроватью лежал — так поначалу ошарашила, оглушила, что Серега не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Они там слегка возились и толкали Серегу. И ни имени нет, ни смысла — одна черная яма.

И шагнул в эту яму. Дальше все пошло мелькать, как во сне: Ни тяжести своей, ни плоти Серега не помнил. И как у него в руке очутился топор, тоже не помнил. Но вот что он запомнил хорошо: Прическа у Клары сбилась, волосы растрепались; когда она махнула через прясло, ее рыжая грива вздыбилась над головой… Этакий огонь метнулся. И этот-то летящий момент намертво схватила память. И когда потом Серега вспоминал бывшую свою жену, то всякий раз в глазах вставала эта картина — полет, и было смешно и больно.

В тот вечер все вдруг отшумело, отмелькало… Куда-то все подевались. Серега остался один с топором… Он стал все сознавать, стало нестерпимо больно. Было так больно, даже дышать было трудно от боли. Два пальца — указательный и средний — отпали. Серега бросил топор и пошел в больницу. Теперь хоть куда-то надо идти. Руку замотал рубахой, подолом.

Клара уехала в ту же ночь; потом ей куда-то высылали документы: Серега по-прежнему работает на тракторе, орудует этой своей культей не хуже прежнего. Только один раз поругался с мужиками. Не знаю, в чем… Но не в злости же дело. Есть же другие какие-то слова… Нет, заталдычили одно: Он любил, а она не любила. Она уже испорченный человек — на одном все равно не остановится. Если смолоду человек испортился, это уже гиблое дело.

Хоть мужика возьми, хоть бабу — все равно. Она иной раз и сама не хочет, а делает. Воли много, они и распустились. А потом на его же: Серега сидел в сторонке, больше не принимал участия в разговоре. Покусывал травинку, смотрел вдаль куда-то. Но если бы еще раз налетела такая буря, он бы опять растопырил ей руки — пошел бы навстречу.

Все же, как ни больно было, это был праздник. Конечно, где праздник, там и похмелье, это так… Но праздник-то был? Некто Кондрашин, Геннадий Сергеевич, в меру полненький гражданин, голубоглазый, слегка лысеющий, с надменным, несколько даже брезгливым выражением на лице, в десять часов без пяти минут вошел в подъезд большого глазастого здания, взял в окошечке ключ под номером , взбежал, поигрывая обтянутым задком, на второй этаж, прошел по длинному коридору, отомкнул комнату номер , взял местную газету, которая была вложена в дверную ручку, вошел в комнату, повесил пиджак на вешалку и, чуть поддернув у колен белые отглаженные брюки, сел к столу.

И стал просматривать газету. И по мере того, как он читал, брезгливое выражение на его лице усугублялось еще насмешливостью. Кондрашин отодвинул телефон, вытянул тонкие губы трубочкой, еще пошуршал газетой, бросил ее на стол — небрежно и подальше, чтоб видно было, что она брошена и брошена небрежно… Поднялся, походил по кабинету.

Он, пожалуй, слегка изображал из себя кинематографического американца: И предметы слушались его: Они молча — небрежно — пожали друг другу руки. Яковлев сел в кресло, закинул ногу на ногу, при этом обнаружились его красивые носки. Ни одной свежей мысли, болтовня с апломбом. Одна трескотня, одна трескотня, ведь так даже для районной газеты уже не пишут.

Вот же Долдон Иваныч-то. Бестолково, плохо, а вид-то, посмотри, какой, походка одна чего стоит. Кому польза от этого надутого дурака. Бык с куриной головой….

Черт ее знает, просто взбесила эта статья. Я, как ко мне приезжают, сразу звоню Ожогину — и никс проблем. И тем не объяснишь, и эта… вся испсиховалась. Поперебирал бумаги, не придумал, что брать… Надел пиджак, поправил галстук, сложил губы трубочкой — привычка такая, эти губы трубочкой: Кондрашин свободно опустился на стул, приобнял рукой спинку соседнего стула и легонько стал выстукивать пальцами по гладкому дереву некую мягкую дробь.

О секретарше он подумал так: И всегда можно погореть…. Дверь кабинета неслышно открылась… Вышел начальник отдела кадров. Они кивнули друг другу, и Кондрашин ушел в дерматиновую стену. Взгляд этот пугал многих. Он растерялся… Мысли в голове разлетелись, точно воробьи, вспугнутые камнем.

Хотел уж соврать, что не читал, но вовремя сообразил, что это хуже… Нет, это хуже. Так вышло, что не обсудил. Просил их подождать немного, говорю: Давайте, говорите теперь — постфактум. Мне нужно знать мнение работников. Она сегодня и нужна.

Что касается примеров… Пример — это могу я двинуть, со своего, так сказать, места, но где же тогда обобщающая мысль? Ведь это же не реплика на совещании, это статья. И потянулся к бумагам на столе. И подумал, что, пожалуй, с этой дурочкой можно бы потихоньку флиртануть — так, недельку потратить на нее, потом сделать вид, что ничего не было.

У него это славно получалось. И вышел из приемной. И пошел по ковровой дорожке… По лестнице на второй этаж не сбежал, а сошел медленно. Шел и крепко прихлопывал по гладкой толстой перилине ладошкой. И вдруг негромко, зло, остервенело о ком-то сказал:. Молодой выпускник юридического факультета, молодой работник районной прокуратуры, молодой Георгий Константинович Ваганов был с утра в прекрасном настроении.

Вчера он получил письмо… Он, трижды молодой, ждал от жизни всего, но этого письма никак не ждал. Была на их курсе Майя Якутина, гордая девушка с точеным лицом. Майя похожа на деревянную куклу, сделанную большим мастером. Но именно это, что она похожа на куколку, на изящную куколку, необъяснимым образом влекло и подсказывало, что она же — женщина, способная сварить борщ и способная подарить радость, которую никто больше не в состоянии подарить, то есть она женщина, как все женщины, но к тому же изящная, как куколка.

Георгий Ваганов хотел во всем разобраться, а разбираться тут было нечего: С их курса ее любили четыре парня; все остались с носом. На последнем курсе Майя вышла замуж за какого-то, как прошла весть, талантливого физика. Они все так, хорошенькие-то. Но винить или обижаться на Майю Ваганов не мог: Майя не ему чета.

Жалко, конечно, но… А может, и не жалко, может, это и к лучшему: Он бы моментально стал приспособленцем: Нет, что ни делается — все к лучшему, это верно сказано. Так Ваганов успокоил себя, когда понял окончательно, что не видать ему Майи как своих ушей.

Тем он и успокоился. То есть ему казалось, что успокоился. Оказывается, в таких делах не успокаиваются. Вчера, когда он получил письмо и понял, что оно — от Майи, он сперва глазам своим не поверил. Но письмо было от Майи… У него так заколотилось сердце, что он всерьез подумал: И ничуть этого не испугался, только ушел с хозяйской половины дома к себе в горницу. Он читал его, обжигаясь сладостным предчувствием, он его гладил, смотрел на свет, только что не целовал — целовать совестно было, хотя сгоряча такое движение — исцеловать письмо — было.

Ваганов вырос в деревне с суровым отцом и вечно занятой, вечно работающей матерью, ласки почти не знал, стыдился ласки, особенно почему-то — поцелуев. В связи с этим спрашивала: Вот с этим-то письмом в портфеле шел сейчас к себе на работу молодой Ваганов.

Предстояло или на работе, если удастся, или дома вечером дать ответ Майе. И он искал слова и обороты, какие должны быть в его письме, в письме простом, великодушном, умном. Искал он такие слова, находил, отвергал, снова искал… А сердце нет-нет да подмоет: Ведь не страну же она, в самом деле, едет повидать, нет же. Целиком занятый решением этой волнующей загадки в своей судьбе, Ваганов прошел в кабинет, сразу достал несколько листов бумаги, приготовился писать письмо.

Но тут дверь кабинета медленно, противно заныла… В проем осторожно просунулась стриженая голова мужчины, которого он мельком видел сейчас в коридоре на диване. И, обрадовавшись, что нашел дело рукам, озабоченно стал доставать из внутреннего кармана пиджака нечто, что он называл характеристикой.

Вы объясните, почему вы драку затеяли? Почему избили жену и соседа? При чем тут характеристика-то? Попов уже достал характеристику и стоял с ней посреди кабинета. Когда-то он, наверно, был очень красив. Он и теперь еще красив: Попов подал два исписанных тетрадных листка, отшагнул от стола опять на середину кабинета и стал ждать. Ваганов побежал глазами по неровным строчкам… Он уже оставил это занятие — веселиться, читая всякого рода объяснения и жалобы простых людей.

Как думают, так и пишут, ничуть это не глупее какой-нибудь фальшивой гладкописи, честнее, по крайней мере. Вот вы тут пишете, что она такая-то и такая-то — плохая. Допустим, я вам поверил. Посадила, а сама тут с этим… Я же знаю. Мне же Колька Королев все рассказал.

Да я и без Кольки знаю… Она мне сама говорила. И даже сел, раз уж разговор пошел не официальный, а нормальный мужской. Я же знаю ее!.. Все, что я там написал, я за все головой ручаюсь.

На другой же день стали жить. Их Колька Королев один раз прихватил…. Она же дом отсудит? Да и это… ребятишки еще не оперились, жалко мне их…. Ну а как быть-то? Ну, представьте себе, что вы вот не с жалобой пришли, не к начальству, а… к товарищу. Вот я вам товарищ, и я не знаю, что посоветовать. Сможешь с ней жить после этого — живи, не сможешь…. Только пусть это больше не повторяется. И посадют, у их свидетелей полно, медицинские кспертизы обои прошли… Года три впаяют. Может, посмотрют, какие они сами-то хорошие, и закроют дело.

Они же сами кругом виноватые! Ты гляди-ка, посадить человека, а самой тут… Ну, не зараза она после этого! Зло брало на мужика, и жалко его было. Причем тот нисколько не бил на жалость, это Ваганов, даже при своем небольшом еще опыте, научился различать: Я с войны пришел, она тут продавцом в сельпе работала… Ну — сошлись.

Я ее и раньше знал. Только у меня родных тут никого не осталось: Племянники, какие были, в городах где-то, я даже не знаю где. Попов поднялся… Хотел что-то еще сказать или спросить, но только посмотрел на Ваганова, кивнул послушно головой и осторожно вышел. Ваганов, оставшись один, долго стоял, смотрел на дверь. Потом сел, посмотрел на белые листы бумаги, которые он заготовил для письма. Да, люди вели дело к тому, чтоб мужика непременно посадить.

И как бойко, как грамотно все расписано! Смешной и грустный человеческий документ… Это, собственно, не характеристика, а правдивое изложение случившегося. Ну, говорю, рассказывай, как ты тут без меня опять скурвилась? Она видит, дело плохо, давай базланить.

Я ее жогнул разок: Она вырвалась и — не куда-нибудь побежала, не к родным — к Мишке опять же дунула. Попова, миловидная еще женщина лет сорока, не робкая, с замашками продавцовской фамильярности, сразу показала, что она закон знает: К какому-то Мишке меня приревновал!.. Что он, не знает, что сейчас за это — строго! Это тут — к Михайле-то приревновал… С прошлого года начал. Жене его тут не глянется, а Михайле глянется. Он рыбак заядлый, а тут у нас рыбачить-то хорошо.

Вот они на два дома и живут. И там огород посажен, и здесь… Вот она и успеват-ездит, жена-то его: Да еще и нагло, с потерей совести. Не от вопроса этого, а от того, как на ее глазах изменился следователь: Суд, возможно, будет показательный, строгий: Да собутыльник первый моего-то, кто ему поверит-то?!

Она даже в голосе поддала. Женщина хотела опять вернуться к столу и рассказать подробно про Королева: Они просто дружки с моим-то, вместе на войне были….

Он наткнулся взглядом на белые листы бумаги, которые ждали его… Задумался, глядя на эти листы. Майя… Далекое имя, весеннее имя, прекрасное имя… Можно и начать наконец писать слова красивые, сердечные — одно за одним, одно за одним — много!

Все утро сегодня сладостно зудилось: Он их навтыкает столько, что Майя вскрикнет от неминуемой любви… Пробьет он ее деревянное сердечко, думал Ваганов, достанет — где живое, способное любить просто так, без расчета. Но вот теперь вдруг ясно и просто подумалось: Способна она так любить? Не так росла, не так воспитана, не к такой жизни привыкла… Вообще не сможет, и все. Вся эта история с талантливым физиком… Черт ее знает, конечно! С другой стороны, объективности ради, надо бы больше знать про все это — и про физика, и как у них все началось, и как кончилось.

Прошла перед глазами еще одна бестолковая история неумелой жизни… Ну? Мало ли их прошло уже и сколько еще пройдет! Что же, каждую примерять к себе, что ли? Да и почему — что за чушь! Утренняя ясность и взволнованность потускнели. Вечером Ваганов закрылся в горнице, выключил радио и сел за стол — писать. Но неотвязно опять стояли перед глазами виноватый Попов и его бойкая жена.

Как проклятие, как начало помешательства… Ваганов уж и ругал себя обидными словами, и рассуждал спокойно, логично… Нет!

Стоят, и все, в глазах эти люди. Ведь вот же что произошло: Но это-то и хуже — мучительнее убьет. Ведь вот же что ты здесь почуял, какую опасность. Тогда уж так прямо и скажи: И трусь, и рассуждай дальше — так безопаснее.

Ваганов долго сидел неподвижно за столом… Он не шутя страдал. Он опять придвинул к себе лист бумаги, посидел еще… Нет, не поднимается рука писать, нету в душе желанной свободы.

Нет уверенности, что это не глупость, а есть там тоже, наверно врожденная, трусость: Вот же куда все уперлось, если уж честно-то, если уж трезво-то. Ну, ошибись, наломай дров… Если уж пробивать эту толщу жизни, то не на карачках же! Не отнимай у себя трезвого понимания всего, не строй иллюзий, но уж и так-то во всем копаться… это же тоже — пакость, мелкость. Куда же шагать с такой нищей сумой!

Будем писать не поэму, не стрелы будем пускать в далекую Майю, а скажем ей так: На улице было уже светло. В открытое окно тянуло холодком раннего июньского утра. Ваганов прислонился плечом к оконному косяку, закурил. Он устал от письма. Он начинал его раз двенадцать, рвал листы, изнервничался, испсиховался и очень устал. Так устал, что теперь неохота было перечитывать письмо.

Не столько неохота, сколько, пожалуй, боязно: Твое письмо так встревожило меня, что вот уже второй день я хожу сам не свой: И не могу ответить. Теперь я спрашиваю тебя: Пожить у меня неделю — ради бога!

Но это же и есть то, о чем я спрашиваю: Ты же знаешь мое к тебе отношение… Оно, как подсказывает мне дурное мое сердце, осталось по-прежнему таким, каким было тогда: И именно это обстоятельство дает мне сейчас право спрашивать и говорить то, что я думаю о тебе.

И о себе тоже. Майя, это что, бегство от себя? Ну что же… приезжай, поживи. Но тогда куда мне бежать от себя? А убежать захочется, я это знаю. Поэтому я еще раз спрашиваю как на допросе! Умоляю тебя, напиши мне еще одно письмо, коротенькое, ответь на вопрос: Почувствовал, что у него даже заболело сердце от собственной глупости и беспомощности.

Это правда было как горе — эта неопределенность. А вспомнил он только… Попова, его честный, прямой взгляд, его умный лоб… А что?

Он скомкал письмо в тугой комок и выбросил его через окно в огород. И лег на кровать, и крепко зажмурил глаза, как в детстве, когда хотелось, чтобы какая-нибудь неприятность скорей бы забылась и прошла. Утром, шагая на работу, Ваганов чувствовал большую усталость. В пустой голове проворачивался и проворачивался невесть откуда влетевший мотивчик: Пусть придет определенность, пусть сперва станет самому ясно: Вот пусть это станет ясно до конца — пусть больше не будет никаких иллюзий, никакого обмана на свой счет.

Боится ответственности, несвободы, боится, что не будет с ней сильным и деятельным, и его будущее — накроется. Попов помолчал… Посмотрел серыми своими глазами на следователя. Какие все же удивительные у него глаза: Как у ребенка ясные, но ведь видели же эти глаза и смерть, и горе человеческое, и сам он страдал много… Не это ли и есть сила-то человеческая — вот такая терпеливая и безответная? И не есть ли все остальное — хамство, рвачество и жестокость? Не смешон ли он? Нет, не совестно, и вроде не смешон.

Что уж тут смешного! Есть на свете одна женщина, я ее люблю. Пропаду, боюсь, с ней. Это ж на нее только и надо будет работать: Как должны жить люди, это все знают.

А вот как быть, если я знаю, что люблю ее, и знаю, что она… никогда мне другом настоящим не будет? Твоя жена тебе друг? Люди все одинаковы, все хотят жить хорошо… Разве тебе не нужен был друг в жизни? Я тоже думал об этом же… Почему же, мол, люди жить-то не умеют? Что ни семья, то какой-нибудь да раскосяк. А потому, что нечего ждать от бабы… Баба, она и есть баба. Без семьи ты — пустой нуль.

Чего же тогда мы детей так любим? А потому и любим, чтоб была сила — терпеть все женские выходки…. И не заниматься самообманом. Какой же она — друг, вы что?

Спасибо, хоть детей рожают… И обижаться на их за это не надо — раз они так сделаны. И смотрел на молодого человека мирно, даже весело, не волновался. Это все же не так все….

Каждый так и живет — с самого начала. Что я на это? Послал бы подальше этого советчика и делал свое дело. Так оно и бывает. Думаю, что они возьмут свои заявления.

Глупость это… Чего из их выколачивать-то? Пусть им самим совестно станет. А то мне же и совестно — нашумел… Хожу, кляузами занимаюсь — рази ж не совестно? Только за Поповым закрылась дверь, Ваганов сел к столу — писать. Он еще во время разговора с Поповым решил дать Майе такую телеграмму:. Он записал так… Прочитал. Посвистел над этими умными словами все тот же мотив: Постоял над корзиной… Совершенный тупой покой наступил в душе.

Ни злости уже не было, ни досады. Но и работать он бы не смог в этот день. Он подошел к столу и размашисто, во весь лист, написал:. День стоял славнецкий — не жаркий, а душистый, теплый. Еще не пахло пылью, еще лето только вступало в зрелую пору свою. Еще молодые зеленые силы гнали и гнали из земли ядреный сок жизни: Еще даже не грустно, что день стал убывать, еще этот день — впереди.

Ваганов свернул к почте. Взял в окошечке бланк телеграммы, присел к обшарпанному, заляпанному чернилами столику, с краешку, написал адрес Майи… Несколько повисел перышком над линией, где следовало писать текст… И написал: И уставился в это айкающее слово… Долго и внимательно смотрел.

Потом смял бланк и бросил в корзину. Молодого Григория Думнова, тридцатилетнего, выбрали председателем колхоза. Собрание было шумным; сперва было заколебались — не молод ли?

Но потом за эту же самую молодость так принялись хвалить Григория, что и самому ему, и тем, кто приехал рекомендовать его в председатели, стало даже неловко. Поздно вечером домой к Григорию пришел дядя его Максим Думнов, пожилой крупный человек с влажными веселыми глазами.

Как мы тебя — на руках подсадили! И за себя почему-то. Григорий не обрадовался гостю, но понимал, что это неизбежно: Должность как раз сулила жизнь нелегкую, хлопотную, Григорий не сразу и согласился на нее… Но это не суть важно, важно, что тебя — выбирали, выбрали, говорили про тебя всякие хорошие слова… Теперь изволь набраться терпения, благодарности — послушай, как надо жить и как руководить коллективом. Я, мол, кто вам? И слушай, что я тебе говорить буду. Григорий понимал, что надо бы все это вытерпеть — покивать головой, выпить рюмку-другую и выпроводить довольного гостя.

Но он почему-то вдруг возмутился. Крой — и все. Хоть плачь, но крой. Спор увлек его, он даже не обратил внимания, что на столе у племянника до сих пор пусто. Вот, допустим, ты ему сказал: А он тебе на это: Что ты ему на это? И, не задумываясь, словно он держал этот пример наготове, рассказал: А ведь ему экономически вон как выгодно!

Знаешь, сколько он за два месяца слупил с нас? Пятьсот семьдесят пять рублей! Где он такие деньги заработает? А он все равно не хочет. Но так ведь дальше-то тоже нельзя. Пропьет все до копейки, опять придет… И мы опять его, как доброго, примем. Да еще каждый будет стараться, как накормить его получше.

А его, по-хорошему-то, гнать бы надо в три шеи. Вот тебе и экономика, милый Гриша. Окончи ты еще три института, а как быть с Климкой, все равно не будешь знать. Тем более что он — трудовой инвалид. Пришел бы к нему домой, к подлецу… От него дома-то все плачут! Надо смотреть, куда прыгаешь. Но я ведь тебе не говорю, что я имею право его выселить. Ты спросил, как бы я действовал на твоем месте, я и прикидываю. Перво-наперво я бы его напугал насмерть.

Подговорил бы милиционера, подъехали бы к нему на коляске: Я же знаю Климку: Завтра же до света помчится со своей дудкой коров собирать.

Ничем больше Климку не взять. Проси ты его, не проси — бесполезно. Экономику эту он тоже… у него своя экономика: Недели на две хватит: Ведь и правда, завтра же перед ним станет вопрос: У каждой семья, тоже не может. Вот и беда-то — некому больше. Вот видишь, я тебе один маленький пример привел, и ты уже задумался. Однако прислушайся к моему совету: Люди, они ведь… Эх-х! Давай-ка по рюмочке пропустим, а то у меня аж в горле высохло: Григорий хотел позвать жену из горницы, чтоб она собрала чего-нибудь на стол, но Максим остановил:.

А я просто радый за тебя, пришел от души поздравить. Ну, и посоветовать… Я как-никак жизнь доживаю, всякого повидал. Потом, после войны, долго выясняли, при каких обстоятельствах он попал в плен… А пока это выясняли, жена его, трактористка-стахановка, заявила тут, что отныне она не считает себя женой предателя, и всенародно прокляла тот день и час, в какой судьба свела их. И вышла за другого фронтовика. Все это надо было вынести, и Максим вынес.

Вот я был в Германии… Само собой, гоняли нас на работу, а работать приходилось с ихными же рядом, с немцами. Я к ним и пригляделся. Тут… хошь не хошь, а приглядишься. И вот я какой вывод для себя сделал: Ни он тебе не напьется, хотя и выпьет, и песню даже затянут… Но до края он никогда не дойдет. И работать по-нашенски — чертомелить — он тоже не будет: Дальше, хоть ты лопни, не заставишь его работать. Но и вот таких, как Климка Стебунов, там тоже нету.

Их там и быть не может. Его там засмеют, такого, он сам не выдержит. Да он там и не уродится такой, вот штука. А у нас ведь как: Но один, смотришь, живет, все у него есть, все припасено… Другой только косится на этого, на справного-то, да подсчитывает, сколько у него чего. Наспроть меня Геночка вон живет Байкалов… Молодой мужик, здоровый — ходит через день в пекарню, слесарит там чего-то. Вот так работа, елкина мать! Сходит, семь болтов подвернет, а на другой день и вовсе не идет: Доярки вон в три раза больше получают.

Ну, ладно, другой бы, раз такое дело, по дому бы чего-то делал. Дак он и дома ни хрена не делает! День-деньской на реке пропадает — рыбачит. И ничего ему не надо, ни об чем душа не болит… Даже завидки берут, ей-богу. Теперь — другой край: Хэх… Вот тебе и пример к моим словам: И думаешь, из-за жадности?

Нет — такой характер. Он справедливый мужик, зря говорить не станет. Вот ведь мы какие… заковыристые. Она доведет нас, что мы — или рахитами все сделаемся, или от ожирения сердца будем помирать лет в сорок.

Ты гляди только, какие мужики-то пошли жирные! Стыд и срам глядеть. Иде-ет, как баба брюхатая. Ведь он тебе счас километра пешком не пройдет — на машине, на мотоцикле. А как бывало… Мы вот с отцом твоим, покойником, как? День косишь, а вечером в деревню охота — с девками поиграть.

А покосы-то вон где были! А коня-то кто тебе даст? Вот как откосимся, повечеряем — и в деревню. В деревне чуть не до свету прохороводишься — и опять на покос. Придешь, бывало, а там уж поднялись — косить налаживаются.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress