Странники Гора Джон Норман

У нас вы можете скачать книгу Странники Гора Джон Норман в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Быть может, причиной тому является иное соотношение воды и суши, но на Горе нет особой разницы в климате северного и южного полушарий. На Горе в целом холодней, чем на Земле. Возможно, это происходит потому, что ветрам есть где разгуляться над гигантской поверхностью суши: Возможно, вам это покажется интересным: Вообще же горианский компас разделен на восемь главных секторов, как наш на четыре, и каждый из этих секторов сам по себе является указателем определенного направления.

Берущая начало близ Ара широкая река Картиус, между прочим, получила свое название от направления, в котором она течет. В своем путешествии от Сардара я взял направление на Карт, потом некоторое время двигался на Васк, после чего снова свернул на Карт, пока не достиг великих равнин Тарии — земель народов фургонов. Картиус я пересек вместе с караваном, к которому присоединился; мы переправлялись на барже.

Баржи эти, как правило, строятся из стволов поваленных ветром деревьев ка-ла-на и буксируются упряжкой речных тарларионов — огромных травоядных ящеров с перепонками на лапах. Жители прибрежных деревенек из поколения в поколение передавали искусство приручения, выращивания и дрессировки этих животных; когда-то они даже требовали у властей статуса отдельной касты. Картиус — река настолько быстрая, что, несмотря на мощь упряжки тарларионов, нас все-таки снесло на несколько пасангов 1 по течению.

Караван направлялся в Тарию, разумеется. Насколько мне известно, караванов, направляющихся к кочевникам, обычно не бывает — последние обходятся без торговли и не любят гостей. Я оставил караван на другом берегу. Заботы мои вели меня к народам фургонов, а не к жителям Тарии. Странно, но народ Тарии некоторые считали погрязшими в роскоши лежебоками; признаться, меня смущали подобные упреки.

Тария умудрилась выстоять на протяжении многих поколений, сохраняя свой статус свободного города в степи, где безраздельно властвовали свирепые народы фургонов. Я не понимал, отчего народы фургонов вызывают такой ужас. Казалось, даже осенняя трава гнется, устремляя бурые волны в направлении Тарии, трава, мерцающая на солнце, похожая на коричнево-рыжий прибой под летящими низкими облаками; даже шальной ветер во всем своем неистовом объеме и движении, кажется, желает во что бы то ни стало прижаться к высоким стенам далекого города.

Переведя взгляд туда, откуда бежали перепуганные люди и животные, я увидел в пасанге от себя столбы черного дыма, поднимавшегося с горящих полей в холодном воздухе. Казалось, вся прерия была подожжена. Однако приглядевшись, я понял, что горят только крестьянские поля. Трава прерий, которая служила кормом боскам кочевников, оставалась нетронутой.

Это были прирожденные пастухи и временами — разбойники. Питались они исключительно мясом и молоком босков. Кочевники высокомерно считали горожан забившимися в норы крысами, трусами, боящимися жизни под открытым небом, ублюдками, предпочитавшими не сталкиваться в открытую с теми, кто завладел степями и пастбищами их мира. Если мясо и молоко босков потребляется кочевниками в пищу, то его шкурами кроют повозки, в которых живут, из них же шьют кожаные и меховые одежды; толстая кожа холки боска идет на щиты, жилы — на нитки, распиленные кости и рога — на сотни предметов — от шил, игл и ложек до наконечников копий.

Из копыт готовят клей, салом умащивают тело во время холодов, в дело пущен даже навоз, им топят костры — в степях редко встречаются деревья.

Среди кочевников бытует поверье, что боск — мать народов фургонов, и, следовательно, к нему нужно относиться с должным почтением — убивший боска случайно или по недомыслию удушается ремнем или шкурой погубленного им животного. А если погибает беременная корова, но теленок извлечен из чрева живым, приостанавливается весь марш кочевников до тех пор, пока детеныш не подрастет и не сможет передвигаться самостоятельно.

Казалось, прерии передалось возбуждение несшихся во весь опор животных и людей — ветер, огонь вдали, близящаяся зыбь волнующейся пыли, пеленой тянущейся от горизонта в ярко-синее осеннее небо. Вскоре и я почувствовал сквозь подошвы сандалий, что почва трясется; волосы на затылке встали дыбом, а руки покрылись гусиной кожей. Всю дорогу меня мучил вопрос: С тех пор прошло, быть может, два, а может, и все пять лет.

В момент кульминации веками длившейся интриги двое человек — жителей высокостенных горианских городов ради спасения древнейшей цивилизации Царствующих Жрецов предприняли длительное и опасное путешествие с целью доставки некоего препорученного им Царствующими Жрецами предмета кочевникам — людям народов фургонов — как наиболее свободному, изолированному и воинственно настроенному народу планеты.

Те двое сумели все сохранить в тайне, как того требовали Царствующие Жрецы. Преодолев опасности и преграды, под конец путешествия они стали друг другу дороже братьев, но, воротясь домой, оба погибли в безжалостной войне враждующих городов, где без разбору убивали всех. Вот почему среди людей и кочевники, похоже, здесь не были исключением секрет был утерян.

Так получилось, что в тайных чертогах Сардара я был посвящен в тайну их миссии. Я знал, что они несли; теперь, надеюсь, за исключением кого-либо из кочевников, я — единственный человек на Горе, доподлинно знающий природу этого таинственного объекта, некогда унесенного двумя смелыми, умевшими хранить тайну людьми в бескрайние равнины Тарии. К слову сказать, даже я не знаю, как выглядит этот объект, и вовсе не уверен в том, что, даже обнаружив его, сразу смогу опознать. Должен ли был я, Тэрл Кэбот, человек смертный, рыскать по белу свету в поисках неведомого предмета лишь для того, чтобы вернуть его Царствующим Жрецам, как желали того они; вернуть в потаенные чертоги Сардара, дабы исполнилась его краткая, но уникальная роль в предопределении судеб народов этого варварского мира — Гора, нашей Противоземли?

О нем можно говорить как о тайне великой интриги, ключе к разгадке войны в недрах Сардара, борьбы, неведомой обыкновенным жителям планеты; как о предмете, сокрывшем в себе драгоценную надежду разумных и древних существ, но лучше — просто как о зародыше, кусочке живой ткани, дремлющем, неразбуженном семени богов — как о яйце — последнем и единственном яйце Царствующих Жрецов. Почему не Царствующие Жрецы со своей властью, могучим вооружением, воздушными кораблями и фантастической мощью?

Если оно уже не разбито. И только то, что оно — яйцо Царствующих Жрецов, оставляет мне надежду хоть и слабую , что где-то внутри этой таинственной овоидной сферы если она ещё цела , затаившись в ожидании своего часа, все ещё теплится жизнь. И потом, если я и разыщу его, с чего они взяли, что я не разобью его сам и не покончу таким образом с цивилизацией Царствующих Жрецов, предоставив этот чудесный мир своему собственному виду — людям, чтобы те жили в нем, как хотели, безо всяких ограничений со стороны Царствующих.

Ведь Царствующие тормозят наше развитие и прогресс. Некогда мне приходилось беседовать на эту тему с одним из Царствующих Жрецов, и тот ответил мне так:. Нет, я не разобью яйца — и не потому, что в нем теплится жизнь… Дело в том, что все это чрезвычайно важно для моего друга Миска.

Однажды при весьма удивительных обстоятельствах мы с ним вели долгую беседу о странных и вечных вещах… большую часть жизни этого благородного создания поглотили заботы о будущем Царствующих Жрецов, мечты о возрождении рода, новых начинаниях, готовности покинуть старый мир и снова начать жизнь с нуля….

Иметь и любить своих детей — так представлял себе новую жизнь мой друг — Царствующий Жрец — бесполый и все же умевший любить Миск. Мне никогда не забыть ту ветреную ночь у подножия Сардара, когда мы говорили о времени, покое и долге, о красоте трех горианских лун… Потом я покинул его и спустился с холма; спустился, чтобы спросить у предводителя торговцев, к которым примкнул чуть раньше, путь в далекую страну народов фургонов.

Кто знает, быть может, стараясь сохранить Царствующих Жрецов, я спасаю людей. Спасаю от аннигиляции, которой непременно подвергнется человечество вскоре после того, как производство оружия станет неконтролируемым. Конечно, со временем люди одумаются и разум, любовь и терпимость восторжествуют в их душах. Тогда они смогут вместе с Царствующими Жрецами обратить свой взор к звездам. И все-таки последствия моих действий, если они увенчаются успехом, будут настолько запутанны, сложны, а факторы, вовлеченные в анализ, столь многочисленны и разрозненны, что все это с трудом поддается расчетам… Однако же я обещал Миску.

Если же все обернется в худшую сторону, я не смогу далее заниматься тем, что пообещал своему другу Миску — ему и его доблестному роду. Я считал ранее Царствующих Жрецов врагами, но, узнав поближе, научился уважать их и любить.

Если меня убьют, то я не смогу сделать большего, чем уже сделал для своего друга и его народа. И это не будет ни бесчестьем, ни обманом чьих-то надежд, убеждал я себя.

У меня нет ни верительных грамот, ни доказательств, но я послан Царствующими Жрецами и должен вернуть им предмет, который вам от них принесли много лет назад. Так вот, теперь предмет нужно вернуть. Кроме того, в народы фургонов входят четыре племени — паравачи, катайи, кассары и наводящие ужас тачаки. А что если его имя нельзя произносить? Может, народы фургонов давно уже убивают даже за попытку на него взглянуть? Хорош я был бы со своей приветственной речью.

Я должен действовать открыто. Если я спрячусь близ лагеря или стад, уверен, ночью будут выпущены сторожевые слины. Они для кочевников и пастухи, и сторожа; народы фургонов с приходом темноты всегда выпускают их из клеток, и те всю ночь напролет шныряют по прерии, передвигаясь молча и проворно, на человека нападают в случае, если тот нарушил территорию, которую они успели пометить как свою; откликаются они только на голос хозяина, и если тот убит либо покинул мир по каким-нибудь иным причинам, его зверя попросту съедают.

Мне не хотелось выслеживать кочевников по ночам. В конце концов, я сведущ в местных диалектах и могу рассчитывать на то, что меня правильно поймут. В противном случае, что ж… погибну как воин — с мечом в руке. Вообще-то, если уж мне суждено найти здесь смерть, то лучше погибнуть в бою — из всех, кого я знал на Горе, только народы фургонов имели касту палачей, специально обученных, подобно книжникам и врачам, своему изящному искусству.

Кое-кто из них сделал карьеру во время бесконечных войн враждующих горианских городов, кто-то — оказав услуги высокой касте посвященных, убарам или ещё кому-нибудь из заинтересованных в столь узкопрофильных специалистах. По понятным причинам палачи рядились в одежды с капюшоном.

Поговаривают, что они сбрасывают колпак во время казни, так что осужденный на смерть мог надеяться увидеть лицо палача. Меня раздражало, что, несмотря на то что я ясно различал клубящуюся пыль, что толчки под ногами, вызванные поступью могучих стад, становились все ощутимей, я ещё не приблизился к ним.

Правда, теперь мне отчетливо слышался гонимый ветром к стенам далекой Тарии рев тысяч животных. Пыль стала тяжелой, словно в воздухе сгустилась ночная тьма; трава, земля — все сотрясалось подо мной. Я миновал горящие поля, пылающие крестьянские лачуги, дымящиеся крыши амбаров с полопавшимися скорлупками черепиц, поваленные стены птичников, клетки, в которых некогда держали небольших верров — домашних и безобидных, так отличавшихся от своих диких сородичей — крупных, злобных хищников с Волтайского хребта.

Неровная линия над горизонтом видоизменялась — теперь над ним, подобно смерчу, круговороту, поднималась бескрайняя, высокая арка, соединившая небо с тучными стадами — смерчи вздымающейся пыли, подобно черному дыму, тянулись в небо, сливаясь там в одно могучее, зловещее облако.

И вот появился первый всадник. Он поскакал мне навстречу; солнце блеснуло на острие его копья. У него был маленький, круглый, обитый кожей щит, конический, отороченный мехом шлем и маска из мелкой металлической сети, спущенная со шлема на лицо и оставлявшая только узкие прорези для глаз Стеганая меховая куртка открывала развитую мускулатуру рук и груди. Кожаные сапоги были тоже украшены мехом.

Ремень поблескивал пятью пряжками Я заметил легкий кожаный шарф, плотно намотанный на шее, чтобы уберечь чувствительную кожу от пыли, ветра и солнца. Он держался в седле очень крепко. Копье оставалось притороченным на спине, в руке воин сжимал небольшой, но мощный костяной лук — типичное оружие народов фургонов, и сбоку у седла болтался черный лакированный колчан, вмещавший до сорока стрел.

Кроме того, к луке седла крепилась свернутая в моток веревка — лассо для ловли босков. И с другой стороны — длинное бола с тремя грузами — оружие, используемое для ловли тамитов и людей. У седла, так, чтобы всадник легко мог дотянуться до оружия правой рукой, имелось семь ножен — футляров легендарной кайвы — оружия, давно заменившего кочевникам и меч, и нож.

Как я слышал, кочевнику отец и мать сначала дают лук, кайву и копье, а затем уже имя. Кстати, именем кочевники дорожат и всячески избегают произносить его без нужды, как, впрочем, многие на Горе.

Народы фургонов вели между собой нескончаемые войны, прекращающиеся, насколько мне известно, лишь на некоторый промежуток времени, называемый кочевниками Годом Предзнаменования.

Тариане, следует сказать, начинают свой календарный год днем летнего солнцестояния. В основной же своей массе гориане отмечают начало каждого нового года в день весеннего равноденствия, естественным образом приурочивая начало года к весеннему пробуждению природы. У народов фургонов Предзнаменование продолжается несколько месяцев. Их год в соответствии с кочевым образом жизни, вынуждающим их перемещаться по бескрайним степным просторам, делится на три сезона, называемые ими Периодом Прохождения Тарии, приходящимся на осеннее время года, Зимовкой, когда кочевники обычно находятся к северу от Тарии, по берегам Картиуса, и Периодом Возвращения к Тарии, весенним временам года, называемым кочевниками также Временем Короткой Травы.

Именно к этому периоду возвращения к Тарии неподалеку от города празднуется Предзнаменование, когда в течение нескольких дней прорицатели кочевников по крови свежеубитого боска или по внутренностям принесенного в жертву верра пытаются определить, будет ли в этом году удачным или нет избрание ими убара, Высочайшего Убара — единого убара всех народов фургонов, которому предназначено управлять ими как единым народом.

Интересно, что у кочевников каждый год обладает различной продолжительностью, что, являясь достаточно серьезным неудобством для нас, не вызывает никаких трудностей у них самих и воспринимается ими столь же естественно, как различная продолжительность жизни у каждого из людей или животных. Женщины народов фургонов, кстати, ориентируются в обиходе на календарь, основанный на фазах самой большой из горианских лун; это позволяет кочевникам разделить календарный год на пятнадцать месяцев, каждый из которых носит название определенного вида боска.

Это, однако, не дает им возможности связать оба календаря — лунный и традиционный — воедино и, как следствие, вносит разночтение в конкретных датах: Интересно также отметить, что и сами года в летосчислении народов фургонов носят не порядковое обозначение, а имена собственные, основывающиеся на конкретном, характеризующем именно текущий год событии.

Эти названия тщательно хранятся в памяти так называемых Хранителей Календаря, иные из которых, как утверждают, способны запомнить названия чуть ли не нескольких тысяч последних лет. Из-под тонкого, дырявого платка на мгновение показались испуганные глаза — она уже обгоняла меня.

Я шагнул в сторону, даже не пытаясь обнажить оружие. Хотя я принадлежал к касте воинов и был хорошо вооружен, а на плече крестьянина лежала лишь грубая мотыга — я не мог не уступить ему дорогу: Убедившись, что я не собираюсь нападать, мужчина приостановился и взмахнул жилистой рукой.

Дуй что есть силы! Беги к воротам Тарии! Поторопив меня, крестьянин перекинул свой мешок на другое плечо и припустился во всю мочь, изредка испуганно оборачиваясь. Казалось, беженцы заполнили всю степь — к воротам Тарии люди стекались со всех сторон, волокли поклажу, гнали домашних животных. За спиной послышался топот стада. Это неслись перепуганные каийлаки — приземистые, неуклюжие жвачные животные с задумчивыми глазами.

Их широкие головы с небольшими рогами покачивались в такт шагов полосатых красно-бурых ног. Даже спасаясь бегством, каийлаки не нарушали положенного строя: За стадом показалась парочка степных слинов, которые, хотя и уступают размерами своим лесным собратьям, нисколько не отличаются от них в злобности и коварстве. Эти шестиногие, покрытые густой шерстью млекопитающие длиной около двух метров бежали, сильно изгибая спины, как это делают хорьки, и непрерывно крутили по сторонам своими гадючьими мордами, нюхая ветер.

За слинами показался тамит — большая нелетающая горианская птица, чей крючковатый клюв сразу выдавал вкусы пернатого хищника. Я поднял щит и занес копье, но птица даже не взглянула в мою сторону.

Сразу за ней, что явилось для меня полной неожиданностью, из травы возник черный ларл — громадный хищник из семейства кошачьих, обычно встречающийся только в горах. Он ретировался по-королевски гордо и неторопливо. Что могло заставить черного ларла спасаться бегством? И откуда он идет?

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress