Стены Иерихона. Лабиринт Тедеуш Бреза

У нас вы можете скачать книгу Стены Иерихона. Лабиринт Тедеуш Бреза в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Надо именно в этих книгах и отыскать подобную неотвратимость. И выразить ее собственными своими словами, не газетной или митинговой фразеологией, и уж, боже упаси, не прокурорским языком. Таким, какой подсказал ему национальный инстинкт, - энергичным, метким, исконным. Но оно лишь еще больше возбудило его. Ну к чему это выхватывание фактов, дат, имен, словно перед экзаменом!

Тут королю ставят в книге плюс, там-минус. А в последующих изданиях автор этой монографии добавит еще одну главу: Ведь это тоже относится к истории его жизни, и эти споры, и эксгумация, и захоронение. Как перенос останков Наполеона! Словно застланные мглой, проплыли в памяти Ельско. Глупость какая, обругал он себя, глупо так подставляться, чтобы потом попасть в лапы учебника.

Может, то, что я делаю, просто идиотизм, да и только. И, уж наверное, так обо мне и будут потом думать, когда много лет спустя меня откопает какой-нибудь ученый, который будет писать исследование о вторых похоронах последнего польского короля Станислава Августа. Ельский открутил тюбик с кремом для бритья, поднес к носу. Перед глазами замаячил Дикерт, его товарищ по школе, по университету, по первым годам службы на благо общества.

Это он, приезжая в отпуск или с поручением, непременно привозил ему из-за границы какую-нибудь мелочь. Вот, к примеру, плед, без таможенной пошлины. Ельский попытался вспомнить, сколько же он стоил? Он тоже от Дикерта. Сидит теперь в аппарате. Бедняга, Ельский вздохнул, что там у него с братом? Ельский почувствовал, что его бросает в жар. Брат этот бьы моложе их на год, неряха и флегма, зато самый способный в школе математик.

Откуда такое отсутствие изящества, непонятно-все в семье так следили за собой; а математикато, видно, от прадеда, преподавателя Главной школы, круглолицего господина на портрете в гостиной. Ельского приворожила эта гостиная. Какое счастье принадлежать к такой семье! Поймав себя на этой мысли, он пожалел себя. Достаток, традиции, родственники, половина в деревне, половина в городе. Да и на каких должностях! В трибуналах, в магистрате, в курии, в кредитных компаниях. Таких людей смена правительства не задевает.

Шинкарство процветает многие годы. Каждый из них кого-то содержал, кому-то давал, кому-то протежировал. Всегда и во всем они, все хорошенько взвесив, занимали гражданские позиции, были непременными членами комитетов, распределявших займы или создававшихся по поводу каких-нибудь торжеств; в конце концов их хоронили за счет города, университета или государства.

Человеческий ветер Пильняк Борис. Неволя и величие солдата Альфред де Виньи. Достоевский Собрание сочинений в 12 томах комплект из 12 к Достоевский Ф. Незнакомец в зеркале Шелдон Сидни. Александр Неверов Избранное Неверов Александр. Куйбышевское книжное изда Жанр: Софт Медиа Систем Каталог книг.

Такая позиция вскоре окупилась. Место реставратора приносило ему немного, но его пригласили читать-неплохо оплачиваемые-лекции в Вильно. История была ему благодарна. Но когда взвесил свои возможности, взгрустнул. Объекты, которые находились под его попечительством, он назвал "церковными нищими", а свою служебную контору-"богадельней".

Семья старые стены старалась свалить на шею государства. Каждый хотел как можно меньше вкладывать средств, а от него требовали, чтобы он взял под охрану все.

А тут-то чего от него ждут? Медекша взглянул на костел. Сойдет, подумал он, недурен. Но, как всегда, нет формы, недостает воздуха, смелости. Здание не стоит, а как бы остановилось на минутку. И не скульптура, и не камень. И еще холод, кивнул он головой, вечно этот ветер откуда-то. Страна везде, во всем наперекор.

Черский заметил его нетерпение. Не смог приехать машиной старосты. Староста пробурчал, что не знает. С государственной точки зрения он считает этот вопрос неуместным. Ельский воспользовался случаем, чтобы вмешаться. Медекша уставился на Ельского. Видел ли он его раньше?

Ах да, в автомобиле. Правда, поглощенный беседой с Черским, он мало на что обращал внимание в пути. Потом, прищурив один глаз. Вроде не глуп, подумал он, но если говорит такое, что он понимает! Кроме него тут непременно должны быть кадет и поэт. Но к чему врач? Какое отношение имел Понятовский к медицине? Ему ведь предстояло писать отчет. А ну как взбредет Медекше в голову вылезти с речью в подземелье.

Тип такой настырный, непослушный, никакой у него административной дисциплины. В любую минуту готов выкинуть какой-нибудь номер. Пусть уж лучше загодя выболтается!

Князь наверняка мнение это разделял. Мыслями, которые пришли ему в голову, он решил поделиться с Ельским. Как-никак это был король. Не допускаем ли мы случаем оскорбления величества? Есть только об оскорблении народа.

Свести бы его с Медекшей, вот бы поговорили. Один все обрядил бы в старопольское платье, а другой повсюду бы от него стал избавляться. Ельский в этом не сомневался.

Всякий высокопоставленный чиновник знает сегодня, что такое интересы государства. Какие уж тут сравнения с давней Речью Посполитой. Знает, что для него хорошо. Знаете, - Медекша подошел поближе к Ельскому, заговорил тише, - я бы не решился на такое, - он показал на костел, - заставить его лежать тут.

Не спесивость ли это? Такой уж я суеверный. Ельский уцепился за эти нотки беспомощности в его голосе. Эти проблемы наверняка решил господин президент. И по зрелом размышлении. Ему от этого ни жарко ни холодно. А вот староста кипел от негодования. Ведь это же откровенная оппозиция. Он знал, чему суждено быть, то и будет.

Но хоть бы кто-нибудь почувствовал то же самое, что и он! Если бы еще в этом были самовольство, бунт, сопротивление. Лишить останки ненавистного короля всех почестей! Страшный жест, в истории повторявшийся. Но, видите ли, тут не лев преградил теням дорогу на Вавель, а черепаха. Всех этих бумажных шестеренок! Ельский почувствовал, что должен открыть Медекше правду. Ведь он выдал секрет самого президиума Совета министров. И так к этому отнестись.

Не слишком ли у нас серьезный разговор для парадоксов? Но Медекша не дал сбить себя. Смелее-ка всмотритесь в их подлинный смысл. Испугаться, что Пилсудскому повредит соседство плохого короля. Не значит ли это-усомниться в величии маршала? Положите-ка вы Понятовского на площади Инвалидов?

Что от этого потеряет Наполеон? Какая же, извольте, здесь логика. Князь подумал и заключил: Засорил себе голову Выспянским. Ведь у нас государственный ум-это либо законы, либо три великих пророка2. Староста вообще перестал что-либо понимать. Несколько раз со свистом стеганул ею по воздуху. Ельский вдруг вспомнил, что читал статью Медекши. Цитаты Сташица3 чередовались с остротами столичного фельетониста.

Темой были исторические достопримечательности. Лейтмотивони несут нам дыхание истории. Его интересы расходятся с литературой. А верх всегда берет либо одно, либо другое.

Берет верх и правит народом. А когда берет верх наш романтизм, это опасно. Ради своего величия романтизм готов еще раз сбросить нас в пропасть. Черский, несколько раз подавлявший зевоту, теперь почувствовал, что в силах вмешаться.

Словно правительство в государстве. Пилсудский влил в него силу. И теперь романтизм будет ослабевать, а сила нарастать. До тех пор, пока мы не превратимся в одну только силу. Не придет в упадок, не зашатается, не дрогнет!

Мы совершенно уверены, что выстоим. Вы, князь, поражаетесь смелости, с какой государство засунуло труп Понятовского в угол. Но ведь король, который ушел из нашей истории по-английски. Изменник, слабак, наймит, источник поражения, причина мучений. Король, который перестал быть королем. У него с головы свалилась корона, когда сам он валился к ногам Екатерины Второй.

Так что незачем и упоминать о его похоронах. Ручаюсь, - разошелся Ельский, - если бы он и сам сумел по-настоящему разобраться в том, что натворил, он отправился бы в могилу на цыпочках. Коли у него есть убеждение, зачем же ему факты, князь поморщился, но промолчал.

Может еще, на гроб крест независимости с мечами? Из строптивой симпатии к осужденному. Ему не сиделось в доме, и он отправился к костелу, но последние слова заставили его вздрогнуть. Но что нехорошо, то нехорошо. Все это тревожило его. Могло ли подобное дело быть чистым. О таком никто никогда и слыхом не слыхивал! Как же тут пришлось поломать голову его превосходительству. А может, его обо всем и не информировали. Ходить во тьме к могилам, это же прямо язычество какое-то. Он почувствовал в Медекше родственную душу, потому обратился к нему: Но князь не слушал, задумался, сморщился.

Осужденный, думал он, вот самое верное слово. Судьба толкнула его на скамью подсудимых. Но будем ли мы судить его? Кто же так высоко вознесся над историей, что почувствовал себя вправе карать? Понял ли человек, который принял решение, что он сделал, нарушив исключительные права помазанника божьего, дарованные ему народом? Превратив королевскую особу в лицо малозначительное, дабы лишить права на публичные похороны.

Кто же столь смело осудил ее? И он взволнованно заговорил: Может, надо было этот гроб провезти по всей стране, - размышлял он вслух, - и послушать, будут ли люди эти останки проклинать или же склонят перед ними головы в знак почтения к былой королевской власти. И глас народа подсказал бы, как поступить.

Для него вся эта история именно потому не казалась серьезной, что в ней был замешан король. Этого достаточно, чтобы провалить все дело. Хохотал он от души. На перекрестках дорог вызывать его дух, и пусть сельский сход судит. Вот уж был бы настоящий театр. Князь почувствовал себя задетым за живое. Все это, вместе взятое, напоминает мне скверную шалость.

И не столько приговор, сколько небрежение. Не рановато ли, господа, вы демонстрируете свое презрение? Ветер нагнал облака, закрыв луну. Шум деревьев глушил голоса. Приходского священника отыскал огромный, лохматый пес, видно он что-то у него клянчил. Спор может еще разгореться! Отец Кристины так неосторожен.

И все эти аллегории. Ельский, который сам подал эту мысль, удивился ее подтверждению. Ошибки, вины, недостатки, которые вы у него находите и осуждаете, - только бы вам никогда не убедиться, что они вовсе не чужды власть имущим. Не видеть, как недалеко человеку до слабости, - это слишком большая гордыня, чтобы ею не заинтересовался бог! На слова эти тотчас же откликнулся ксендз: Он разбирался в истории, не в реальной жизни.

В конце концов, кому судьба вручает власть, тому она дает и свет. Черский, который больше молчал, не скрывал своего торжества. Видите, не удастся Понятовского подложить в Вавель. Князь еще пробовал защищаться. Если бы речь шла о помощи, я бы и сам отказал в ней.

Но не мешал бы. Пусть берет, что ему положено по праву. Большая, однако, смелость-осуждать кого-то за то, что он заблудился, в то время как мы опять едва-едва отыскиваем дорогу. Ельский выпрямился, настала пора взглянуть на вещи шире, указать, как это все секретно и что горизонт определяется с того места, куда поставила жизнь.

Чем пристальнее они всматриваются, тем фигура Понятовского представляется им чернее. Для Пилсудского это была очень черная фигура. Может, это он, зная, что скоро умрет, что его ждет Вавель, не хотел, чтобы рядом был Станислав Август.

Мог, по-вашему, Пилсудский принять такое решение? Князь только что не перекрестился. Смилуйся, господи, над его душой! Пес запрыгал, затем принялся лаять, понесся куда-то, не слушая окриков. Господа из города еще не все собрались, - объяснил он. Какой-то человек, по всей вероятности здешний, очень высокий, в отороченной барашком куртке, шел сюда, защищаясь от лап переставшего лаять пса. Теперь и староста узнал его. Отправляйтесь восвояси, - закричал он, - я вас не звал.

Солтыс, пока причитал староста, стоял не двигаясь, а когда тот кончил, помедлил секунду и зашагал вперед. И только тогда солтыс стянул с головы шапку, поклонился, пожал руку Медекше. Голос у него был резковатый, бесцветный, выговор выдавал уроженца восточных окраин Польши. Но солтыс вступился за свой комплимент.

Теперь своими сетями живу! Но князь помнил его довольно хорошо. Не раз толковал с ним у своей кузины, где Сач надзирал за прудами-с малых лет он знал толк в рыбной ловле, сам из семьи потомственных рыбаков. Пока Сач беседовал с Медекшей, староста ждал, теперь же, воспользовавшись тем, что Сач в разговоре был отодвинут на второй план, снова накинулся на него.

Мужик отыскал глазами приходского священника. Из деревни - никто! Старосту это глупое упорство вывело из себя. Ведь, кажется, по-польски говорю, а? Сач весь съежился, словно во время грозы, но не ушел. Ксендз до сих пор не вмешивался, уверенный, что все тут же разъяснится. Теперь он прекратил спор: В его обязанности входит надзор за всеми работами в костеле. Затем коротко напомнил, какие права у комитета, но староста главным образом вслушивался в то, что внушал ему зазвучавший в его памяти голос воеводы.

Черт бы его побрал! Откуда мне знать, кто там у вас в каком комитете! Оценят ли такт, спросил он сам себя, с которым он предлагает позабыть о вспыхнувшей стычке, молниеносно возвращая разговор к прежней теме? А вслух спросил Медекшу: Вот эпоха, для которой все, что старше ста лет, уже древность. Потом он подавил в себе желание весело с ьязвить и подтвердил серьезно: С тех пор они постоянно извлекают из нее выгоды, а она поддерживает в них жизнь, словно акведук, приносящий воду из дальних мест.

Ветер пригнал откуда-то слабенький дождичек, покапало немного. Этого еще не хватало! Но дождь этим и ограничился. Там явно чю-то стряслось. Такси у них испортилось. Ведь присылали же к ксендзу с почты мальчонку? Черский продолжил свою мысль: Пес тявкнул раз-другой, потом помчался к костелу и залился лаем.

Он не замерз, но устал стоять. Устал и от места, которое бьшо ему не по вкусу. Между кладбищем и костелом! Хорошо оно для какой-нибудь романтической истории, да и на войне тоже неплохо. Если в караул или в разведку. Была одна такая, даже очень похожая на эту ночь. За Кольцами, в самом начале войны. Сигарета за сигаретой, разговоры. О будущем, о Пилсудском. И о разного рода венско-польских политиках, которых Ольгерд так ненавидел. Вся эта история с ним, но это уже гораздо позже, какое жуткое потрясение.

А поскольку Ольгерд был другом, вспоминая об этом, трудно не вспомнить, каким же непримиримым врагом он стал потом. И хотя его нет, все равно он постоянно тот же-враг спокойствия. Он обратился к Ельскому: Пес оперся лапами о стену. Вбил себе в голову, что кто-то в деревне следит за ними. А может, из окрестных усадеб или, того хуже, подкрался какой-нибудь журналист из города?

Сач, который прислушивался не едет ли кто на дороге, объявил: Пес так разлаялся, что ответа расслышать было невозможно. Сач пробурчал себе под нос: Значит, как бы на христианских правах. Забренчала телега по булыжнику. Но местные ни ногой сюда, даже раков не ловили. Почитали старый закон, ибо его издал король. Солтыс ответил с достоинством: Честь в том, что крестьянам дал ее король.

Эту честь и уважили. Черский все меньше понимал, что происходит вокруг. Нервы у него расшалились. Он все время вмешивался в разговор, как только сталкивался с чем-то непонятным. Даже если речь шла о предметах, ему безразличных. Лишь бы какая-никакая, но ясность. А у меня работает Юлиан Сач. Он кто, ваш родственник? Но, попав в голову Черскому, такая подробность тотчас же и затерялась в ней. Не могло разве вообще все это пройти иначе? Староста, видя, что Черский оставил тему, которой едва коснулся, решил снова вернуться к ней, дабы показать свою осведомленность в том, что делается у того в доме.

Сач пробормотал что-то невнятное в благодарность и низко поклонился. Староста, которому казалось, что он затронул вопрос, касающийся только Черского, к собственному неудовольствию убедился, что интересует он прежде всего старого Сача. Черский, услыхав свою фамилию, даже не шевельнулся. Крохотное красное пятньинко от сигареты освещало его лицо. Он морщился, дым ел глаза, губам все труднее становилось удерживать окурок, на котором должны были еще разместиться и пальцы. Наконец он бросил сигарету.

На малюсенький огонек упала капля. Он зашипел и погас. Где те времена, когда он ложился на такую землю и спал. Тогда, пожалуй, так не мерз. Только наверняка тогда и проникли в него и этот холод, и усталость, и этот голод, о которых сегодня и думать не хочется. Но кому хочется возвращаться в те, пусть даже героические минуты.

Кому-нибудь из давних его товарищей! Если родина платит, чего еще желать. Погрузиться в негу, в лесть, в тепло безопасности. Конечно, и сегодня геройство-дело хорошее, вот если бы только не так холодно. Смелость смелостью, но за нее ведь приходится расплачиваться физической немощью. Он отогнал эти мысли. Я возвращаюсь, - сказал Черский. Тогда он остановился, посмотрел, кто еще идет, ну что ему приходский священник, которого он едва знал. Ему хотелось бы кого-нибудь, с кем разговор вышел бы поинтереснее.

Тем временем двери в костел отворились. Водянистой полоской полился из них свет. И тут же успокоился, разглядев, что это костельный сторож. Ксендз, не зная, что ответить, повернулся к остальным.

И когда Сач предложил выслать навстречу господам из Бреста "такси", староста набросился на него. Такси стоят перед вокзалом, любой может сесть, поехать и заплатить. А то, что есть у меня, называется автомобилем. Стало быть, опять им тут торчать! Да и вообще, что с ним происходит? Всегда держал людей в кулаке. А сегодня ночью, неведомо отчего, не может им навязать своей воли. Этот ветер, эта собака, этот холод, бог знает что! Не в его вкусе природа. А тут еще разные шорохи стали громче.

Он нашел на колокольне веревку, напрягся и стал ею размахивать. И хоть бы от этого беспокойства в воздухе тишина казалась бы приятнее! Хуже всего эти таинственные, молчаливые полеты ночных мышей. Разумеется, размышлял Черский, ночью без них не обходится ни один костел. В тусклом свете, сочившемся из открытых дверей, Черский разглядел лицо князя.

По крайней мере он-то не поддался общему настроению. Оставлю-ка я этого Ельского, подумал он. Ведь даже не отозвался. Тот как раз заговорил: Но что-то Станислав Август не торопится выказать нам свою вежливость.

Теперь удивился старый Сач. Ксендз сказал ему только, что есть распоряжение заново замуровать могилы Чарторыйских. Каждый в деревне знал, что Чарторыйские лежат под костелом.

Правильно ли он понял, что теперь будет покоиться там и король? Но из этой семьи был король. Сач почувствовал, как горячая волна накатывается ему на сердце.

Он подскочил к Медекше. Ксендз не успел предотвратить неминуемое. Какая глупость была верить, что дело не вскроется, укорил он себя в душе. Провел рукой по лбу, пригладив вихры на правую сторону. Черную тишину вокруг прорывали то какой-нибудь огонек, то чей-то голос. Из растворенных дверей полился свет, но слабенький, и приятнее было в тьму смотреть, чем на него. Сач мысленно переступил порог, по ступеням спустился в подземелье.

Ниши занимали там-одну подле другой-князья, засунутые, словно хлеба в печь, ногами к центру склепа, эдакая роза ветров, так девушки на заморских пляжах забавы ради укладываются венком. Здесь покойники пальцами ног упирались в стену, поддерживая плиту и надпись, все сплошь громкие фамилии. Плиты тянулись рядами, одна над другой. Черные, но попадались и белые, словно на огромной шахматной доске, некоторые побить!

Две плиты были сняты, и останкам из обеих ниш теперь предстояло покоиться вместе, а в освобожденной-королю. Пока что он дожидался в костеле. В гробу из стального листа, блестящем, новом, схваченном несколькими обручами или металлическими ремнями. Что ему положили у ног?

Какой же это гроб, когда это ведь не гроб! Его занимало только одно, для останков ли это. Может, какого ребенка, но разве такие крохотные бывают. Не дай господи, для попугая или кота. Зачем он так сказал? Во время бальзамирования вынимают внутренности и сердце.

Вот для того и ящичек. Но князь все еще не отошел от своих забот. Может, он растрогает Сача этим сердцем. Но что-то не похоже. Мужик насупился, разозлился, стиснул зубы. Сач отвернулся и сказал тихо то, чего уже не мог в себе удержать: Князь, толком не поняв его, закричал: Он не обратил внимания на руку, которая в темноте сжала его ладонь.

Здесь родился будущий король Об отце его, которому достался Волочин, приданое жены, из истории известно, что был хорошим господином. Если сын-никудышный король, то сюда он пришел сложить свои кости как сын не самого дурного помещика.

И все равно плохо! Разве же мы не знаем, что это был за король. Деревня встретила бы его триумфальной аркой, какой никакому епископу не поставила бы.

Я теперь понимаю, что сегодня ночью тут затеяли. Мусор сторож со двора по ночам выносит, когда все спят, но не такую особу. Ведь никто из простых людей не должен его ночью видеть. И что после таких похорон будет, я тоже знаю. Но не выйдет этого, пусть правительство хоть из кожи вон вьиезет. Князь перестал его понимать. Мужик был явно взбешен. О чем это он? Сач вылупил на него глаза.

Но никто из здешних аренду не возьмет! Пусть-ка Медекша хорошо все поймет и в Варшаве повторит. Рыба не любит менять хозяев.

А здешняя рыба особенная. Ее нужно чувствовать до тонкостей! Тут знают, как ее сберечь. И хорошо знают, как ее извести!

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress