Стендаль, или Бал-маскарад Рене Андрие

У нас вы можете скачать книгу Стендаль, или Бал-маскарад Рене Андрие в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Все его творчество будет отмечено этим чувством. В плане художественном это прежде всего влияет на стиль известно, что из ненависти к напыщенности он избрал себе в качестве образца Гражданский кодекс "Сочиняя "Обитель", я В конце жизни он приходит к заключению, что ненависть к "фразе" заставила его написать "Красное и черное" в чересчур рубленом стиле.

Но его вкус или отвращение остается неизменным: Я называл это лицемерием". И даже тогда, когда такой знаменитый писатель, как Бальзак, в потоке похвал, расточаемых "Обители", которой он восторгался как шедевром "литературы идей", замечает, что "слабая сторона произведения это стиль" 2, Стендаль считает долгом порядочности уточнить, что такой стиль входил в его замысел: Если я не ясен, значит, рушится весь созданный мною мир.

Я хочу говорить о том, что происходит в глубине души у Моски, герцогини, Клелии Если в эту темную область я привнесу еще и темноту стиля г-на Вильмена, г-жи Санд и прочих предположим, что я обладаю редкой привилегией писать, как эти корифеи высокого слога , если я прибавлю к сложности содержания темноту их прославленного стиля, никто не поймет борьбы герцогини против Эрнеста IV.

Стиль г-на де Шатобриана и г-на Вильмена выражает, мне кажется: Известно также, что, протестуя против того, чему обучал его иезуит Райян, он увлеченно погружается в математику, где, как он полагает, лицемерие невозможно. Его вера во всеобщую ложь была непоколебима и едва ли не основополагающа" 2. Но это лишь первое приближение к решению вопроса. Долгое время, как удостоверяет его дневник, Стендаль был буквально одержим "Тартюфом" Мольера. В "Красном и черном" он подходит к самой сути проблемы и замечательно показывает, что в данном случае речь идет не об индивидуальной психологии и того меньше о метафизике, но в конечном счете о политике.

Ибо подлинный обвиняемый в "Красном и черном" отнюдь не Жюльен, а общество. И не какоенибудь общество вообще, раз и навсегда данное, но именно то общество, которое знакомо Стендалю и механизм которого он разбирает с точностью часовщика.

В самом деле, что показано в "Красном и черном"? И Жюльен в "Красном и черном" выбирает бунт, а не лицемерие. Мораль это все то, что полезно привилегированной касте.

И лицемерие в таком случае не индивидуальное качество. Оно повсюду, оно условие нормального функционирования социальной системы. Общество навязывает его индивиду, не оставляя ему выбора, вынуждая его принять правила игры и прикидываться обманутым, если он не хочет оказаться отброшенным и осужденным. Ибо "разве ложь не является единственным прибежищем рабов?

И именно класс, стоящий у власти Стендаль говорит "свет" , подает пример лжи, стараясь выдать мораль классовую, выражение его собственных интересов, за мораль универсальную. Заслуга "Красного и черного" именно в том, что роман обнажает эту закономерность, демонтируя механизм всеобъемлющего социального лицемерия. Когда Матильда де Ла Моль о которой Стендаль нам говорит, что она, не веря в религию, ценит ее, поскольку религия очень полезна для защиты кастовых интересов, слышит разглагольствования своего брата о морали, она презрительно обрывает его: Уж не собираетесь ли вы стать префектом?

Она великолепно формулирует проблему: При внимательном чтении перестаешь удивляться тому, что роман вызвал у многих угрюмую ярость. Это только доказывает, что он бил в цель. Официальные критики, которые, подобно префектам, но в своей специфической области, являются стражами "морали", вынося вторично приговор Жюльену, поспешили на помощь социальному порядку, затронутому в самой своей основе. Нет ничего удивительного также и в том, что "Красное и черное" так пленяет тех, кто солидарен с социальными прослойками, надежды и протест которых, еще смутные в ту эпоху, выражает роман.

Анализ Стендаля при всем том, что он относится к определенному периоду истории, остается и сегодня таким актуальным, таким современным, поскольку структура общества, несмотря на все происшедшие перемены, в основе своей осталась та же, что и в его время. Ливреи уже не те, но лицемерие не исчезло. В своем дневнике Стендаль не раз делает вид, будто просит извинить ему это слово и суть самого понятия, словно видит нечто недостойное в разговоре о себе.

Не позволим обмануть себя этим приступом литературной скромности, которую он нам демонстрирует, сам не слишком в нее веря. Хочется сказать ему с нежной непочтительностью: Ведь не займись вы исследованием человеческой души а как взяться за это, если не начав с собственной, мы лишились бы нескольких романов, наложивших свой отпечаток на ваш век и на следующий за ним и, я надеюсь, на те, которые еще впереди.

Если бы вы не признали своей философией эготизм и тут не играет роли ни происхождение слова, ни те, подчас противоречивые, значения, которые придают ему толкователи, мы не узнали бы, что совершается в душе Фабрицио, Жюльена, графа Моски, герцогини Сансеверины, Матильды де Ла Моль, Клелии, г-жи де Реналь или г-жи де Шастеле. Литература лишилась бы прекрасных романов, а мы возможности ими насладиться.

Разумеется, эготизм не является ни образцом, ни ценностью на все времена и повсюду. Он ценен в определенных обстоятельствах для определенной личности, его качества соразмерны с качествами того, кто его исповедует. Шатобриан может показаться и Стендаль сам это говорит "королем эготистов", однако он работает в совершенно ином регистре, чем автор "Красного и черного", который замечает: Эготизм это форма сопротивления несправедливому обществу с помощью подручных средств.

Это борьба за право остаться самим собой вопреки неприемлемому давлению извне. Отсюда постоянная хвала естественности, противополагаемой суетности, как подлинное бытие противо- 1 Дорогой Анри англ.

Естественность это искренность, страсть, презрение к личинам и условностям, отказ принять правила социальной игры, зиждущиеся на лжи. Следовательно, это не эгоизм и не просто стремление "стать островитянином острова Я" 1, ибо, как мы увидим, Стендаль и его герои исповедуют мораль, которая, как всякая мораль, является правилом общежития, мораль утилитаризма.

Такая позиция подразумевает, подчеркнем еще раз, резкую критику нравов своего времени. Эготизм не возводится в ранг вечной ценности. Как и лицемерие, он политически окрашен и исторически закреплен. В "Люсьене Левене" один из персонажей раздумывает в связи с этим о сравнительных достоинствах нравов Империи и Июльской монархии: Но эти различия не касаются сути.

Таким образом, эготизм самозащитная реакция личности в определенную эпоху период Реставрации и Июльской монархии на низкие чувства, мелкий карьеризм, любовь к деньгам, нетерпимость и произвол деспотизма: Эта жажда свободы выходит за рамки индивидуалистических требований. Она несет в себе надежду на нечто большее, могущее примирить бунтующего человека с обществом.

Идет ли речь о феодальной Италии, о Франции периода Реставрации или Июльской монархии, повсюду лицемерие диктует закон. Какая философия в чести у правящих кругов Пармы? Какой совет дает Фабрицио добрый аббат Бланес которого маркиз "просто-напросто презирал Каково обязательное правило поведения в аристократическом салоне особняка маркиза де Ла Моль, где Жюльен, который делает в свете первые шаги, замечает, что малейшая живая мысль кажется здесь непристойностью?

Стендаль резюмирует это неписаное правило, перефразируя Бомарше: Почему Жюльен Сорель, проведя всего несколько дней в семинарии, где "даже яйцо всмятку можно съесть так, что это будет свидетельствовать об 1 "Ламьель", гл.

Да потому, что "множество всяких мелких промахов изобличало его" и в их глазах "он был безусловно повинен в страшном грехе: Выражение его глаз, например, причиняло ему немало забот. Ведь не без основания в такого рода местах их держат постоянно опущенными И какой же адский труд, говорил он себе, это ежеминутное лицемерие!

Да оно затмит все подвиги Геркулеса! Геркулес нашего времени это Сикст Пятый, который пятнадцать лет подряд обманывал своей кротостью сорок кардиналов, знавших его в юности надменным и запальчивым". Для Стендаля власть неотвратимо порождает сервильность. Изгоняя критический дух "поскольку всякое здравое рассуждение оскорбляет", правители порождают вокруг себя театр теней, отрезающий их самих от реальной жизни.

Люди, рожденные на троне или близ него А люди, которые носят маску, чтобы польстить своему господину или принести себя в жертву нелепым правилам игры, только уродуют себя, подобно "шестнадцатилетней девушке с очаровательнейшим цветом лица, [которая] считает своим долгом румяниться, отправляясь на бал" 2.

И даже люди, потрясшие устои власти в эпоху социального переворота, стали людьми более 1 "Пармская обитель", гл. Каким-нибудь помощником прокурора, да и то вряд ли Ах, что я говорю! Он бы продался иезуитам и сделался бы министром, потому что в конце концов ведь и великий Дантон воровал.

Наполеон награбил миллионы в Италии, а без этого он бы не мог шагу ступить из-за нищеты, как Пишегрю. Только один Лафайет никогда не воровал. Так что же, значит, надо воровать? Но возможно, отвращение Стендаля к обману и его отказ поверить в ложную видимость раскрывается с наибольшим блеском в Ламьель этом своего рода женском двойнике Жюльена Сореля: Она доводит почти до абсурда стремление оставаться искренней, чего бы это ни стоило, и быть любимой за то, что она есть по самой сути, а не за свою красоту.

Об этом говорит удивительный эпизод с "листом падуба", когда она натирает щеку этим аптечным снадобьем, обладающим способностью мгновенно изуродовать самое очаровательное лицо. Она хочет проверить, устоит ли перед этим испытанием влюбленный в нее юный герцог. Таков абсолютизм требований страсти по Стендалю. Таково и глубокое недоверие его героев к "гнусному балумаскараду, именуемому светом", где все ложь, фальшь, лицемерие.

И хотя впоследствии Стендаль подвергает их критике, отношения к ним не меняет. Стендаль приветствует положение Траси, что "философия это часть зоологии", его протест против "всех ухищрений, которые бесчестят то, что именуется метафизикой, отдавая ее теологам, иными словами, людям, знающим природу бога и духов, но не природу человека". Во имя этого принципа Стендаль выносит суровый приговор Декарту, виновному, как он считает, в том, что счел необходимым присовокупить к своей физике бесполезную и опасную метафизику: Существует лишь одна философия философия, рассматривающая человека в природе и в обществе.

Иррациональное прибежище слабых и орудие в руках власть имущих. Религия не менее опасна, чем метафизика, ибо она есть не что иное, как политика, предназначенная для того, чтобы заставить народ принять сам принцип социального порядка, основанного на угнетении. По отношению к священникам он сохранит неизменную суровость. После сорока двух лет размышлений я все еще уверен: То, что было бы богохульством сказать сейчас о Шатобриане подобии Бальзака 1 , станет трюизмом в году.

Я никогда не менял своего мнения об этом Бальзаке Это объясняется не только тем, что виконт избрал себе место на противоположном склоне литературы, или тем, что у якобинца не может вызвать энтузиазма его символ веры: Ибо в главном удар Стендаля справедлив. Его творчество остается актуальным, оно обращено в будущее. Он выразитель идей эмигрантской аристократии, и реванш, который после падения Наполеона его фракция мнила взять над буржуазией, оказался эфемерным.

Поскольку его класс обречен на смерть, Шатобриан призывает исчезнуть весь мир. Разочарованный в Истории, он ищет прибежища в "фразе", задача которой сообщить красоту всевозможным мистификациям, убаюкать ностальгию по утраченному великолепию. Шатобриан самый знаменитый представитель романтической школы, которая в основе своей есть выражение исторических умонастроений дворянства: Романтизм предстает прежде всего как литературное течение, которое представляет ультрароялизм, отстаивающий божественное право.

Хотя вместе с тем он в лице наиболее великодушных своих представителей включая автора "Замогильных записок" выражает также протест против упрочения нового общественного порядка, полностью опирающегося на культ денег.

В беллетризованной автобиографии Шатобриана "Последний из Абенсерагов" героиня заявляет: Сид был нашим предком, он будет и нашим наследником". В противоположность Шатобриану Его закладные на , , годы это не стилистические фигуры, а выражение самой его сути" 1. Если ограничиться поверхностным взглядом, Стендаль законченный атеист и даже антиклерикал. Известно, как это чувство у него зародилось, когда он после смерти матери встал в оппозицию к семье.

В его произведениях немало беспощадных острот в адрес церкви. Но эту позицию не следует рассматривать в отрыве от исторического контекста, в котором религия тесно связана с самыми реакционными формами власти. На протяжении всего революционного периода церковная верхушка, к глубокому возмущению юного Бейля, желала победы иностранных армий, и это питало его предубеждение.

При этом чуть дальше он уточняет: Это умонастроение не мешает ему также остро чувствовать красоту храмов и пышного католического обряда. В Риме этот турист, которого никогда не покидает живое любопытство, присутствует на папской мессе в Сикстинской капелле, "на лучшем месте, справа, позади кардинала Консальви" 1.

Там же, в Ватикане, Стендаль наблюдает выход папы из собора св. Петра "служители выносят его на огромных носилках" и записывает: Появляется на площади папа "бледная фигура, безжизненная, величественная, тоже задрапированная по самые плечи; и мне почудилось, пишет Стендаль, что она образует одно целое с алтарем, помостом и золотым солнцем, перед которым она стояла, словно поклоняясь ему".

Стендаль ощущает свою общность с огромной толпой, опускающейся на колени: Точно так же, видя перед собой шествие монашеских орденов, он подмечает, что они пытаются привлечь внимание толпы униженной манерой держаться, но их выдает взгляд, исполненный гордыни. Стендаль считает, что религия в разные эпохи воздействовала по-разному, что было время, когда она могла оказывать даже положительное влияние; отвращение к св. Его концепция роли церкви в истории может быть названа диалектической: В предисловии к "Семье Ченчи" как ни странно, в связи с анализом персонажа Дон Жуана он воздает должное роли, которую первоначально играло христианство, пока оно не стало при императоре Константине государственной религией: Павел, является сословие священников, отделенное от всех остальных граждан и имеющее даже про- Но и духовенству он не отказывает в известных достоинствах: Это смягчает, хотя и не опровергает его гневные речи против "фигляров".

Неоспоримо также, что этот моралист, которому мы обязаны безжалостной критикой религии как инструмента власти, нарисовал в своих романах несколько прекрасных портретов священников. Это, например, в "Красном и черном" аббат Шелан, верьерский кюре, человек душевный и милосердный, к которому Жюльен относится с глубоким почтением; вводя в роман эту фи гуру, Стендаль вспомнил аббата Шелана имя подлинное, у которого был приход в окрестностях Гренобля и который часто обедал у деда Анри Бейля.

Аббат Шелан слыл искренне верующим и якобински настроенным человеком. Это в "Пармской обители" "добрый аббат Бланес", "человек честный, поистине добродетельный и по существу неглупый", которого обожает Фабрицио. Таков в "Красном и черном" аббат Пирар, грозный директор семинарии, за суровой и даже отталкивающей внешностью которого скрывается прямой и чувствительный, совершенно бескорыстный человек, полная противоположность Тартюфу: Жюльен был поражен; представление о религии было у него неразрывно связано с лицемерием и жаждой наживы.

Он восторгался этими богобоязненными, суровыми людьми, не помышлявшими о доходах". Отсюда видно, что стендалевское видение Примечательно, что ключевым словом этого романиста-атеиста является слово "душа": Правда, есть и "черствые души", "холодные души", "низкие души". Чаще всего для характеристики особенной красоты или высшего счастья он прибегает к эпитетам "божественный", "небесный", "ангельский".

Например, Люсьен Левен встречает в салоне г-жу де Шастеле, и достаточно ей к нему обратиться, чтобы между ними возник "тот оттенок нежной фамильярности, который подходит двум родственным душам, когда они встречаются и узнают друг друга среди масок Так разговаривали бы ангелы, если бы, спустившись за чем-нибудь с небес, они случайно встретились на земле". Наконец, его героям не чужды размышления о существовании другой жизни. Об этом задумывается Жюльен, оказавшись в тюрьме, и не потому, что он боится смерти, а потому, что не хотел бы окончательно потерять ту, которую любит.

Ах, если бы на свете существовала истинная религия!.. Тогда бы души, наделенные способностью чувствовать, обрели бы в мире некую возможность единения Мы не были бы так одиноки Но о каком боге? Не библейском боге, мелочном, жестоком тиране, исполненном жаждой отмщения О, если бы он только существовал!.. Я бы упал к его ногам. И хотя Жюльен в свою очередь представляется "рассуждающим, как монах", бог не вернет ему любимую женщину, и Стендаль до конца жизни не откажется от своего атеизма, сохраняя верность свободе суждения и методическому сомнению.

И однако, этот свидетель гнусного бала-маскарада не погружается в пессимизм, этот неверующий верит в величие человека, и этот атеист питает страсть к абсолюту, убежденный в том, что человек всегда способен превзойти самого себя. Трудность состоит в том, чтобы не поддаться обману и, видя действительность такой, какова она есть, любить ее, думая о том, какой она могла бы быть, не закрывая глаза и не впадая в отчаяние.

Идея преобразования мира еще не стоит на повестке дня, хотя это искушение проступает между строк в его произведениях. Ответ на этот вопрос зависит от социальной принадлежности героя констатация, которая могла бы показаться трюизмом, не будь это положение вещей почти полностью завуалировано по вполне объяснимым историческим причинам в литературе до Стендаля.

Именно это одна из черт, делающих романиста удивительно современным: Большинству персонажей Стендаля, даже самых на первый взгляд непохожих между собой, присущ своего рода общий знаменатель, потому, возможно, что каждому из них автор отдал многое из того, о чем мечтал, что пережил сам.

И тем не менее поведение каждого из них находится в прямой зависимости от среды, из которой он вышел, и, если договаривать до конца, от классовой принадлежности. Но он исколесил не только Европу. Его творчество это поистине исследовательская экспедиция в различные классы современного ему общества.

Он как бы ставит перед собой вопрос: Будь он сыном банкира в царствование Луи-Филиппа он мог бы быть Люсьеном Левеном. Любопытство завело его так далеко, что он даже сказал себе: Все его герои, каждый на свой лад, ощущают себя чужаками в окружающем их обществе. Причина в основе этого одна, но реакция каждого из них отлична и обусловлена социальным происхождением. Стендалю было двадцать лет, когда он предостерегал самого себя в дневнике: Говорят ли люди из народа о счастье так же часто, как доводится слышать нам?

Эти двое скучают, Жюльену не до скуки. Стендаль ставит проблему "скуки", или, если угодно, "болезни века", как проблему, неотрывно связанную с обществом своего времени. Прежде всего он не скупится на саркастические замечания в адрес тех, кто достиг знаменитости, спекулируя на отчаянии.

Общество оплачивает услуги, которые оно видит" 1. Сведя таким образом проблему с неба на землю, он ставит диагноз "болезни века" в следующих словах: Люсьен же или Фабрицио только и делают, что сражаются с чудовищем скуки, и для них единственная возможность ускользнуть от него любовь.

Но даже у Люсьена и Фабрицио "болезнь века", которую Стендаль именует "болезнью чрезмерной рассудочности", в самой своей основе отлична от "болезни века" романтического героя, одним из модных прототипов которого в х годах был Рене Шатобриана. У героев Стендаля "болезнь века" порождена осознанием социальных противоречий, бескомпромиссным анализом своего истинного положения, и поэтому она ведет к бунту, пусть даже он и остается индивидуальным и ограничивается протестом на уровне морали, если воспользоваться терминологией Стендаля эготизмом.

В эготизме 1 "Жизнь Анри Брюлара", гл. Смутная меланхолия Рене, который выворачивает наизнанку свое сердце и несет голову, точно святые дары, в конечном счете не может предложить иного морального примера, чем смирение, поскольку подменяет с помощью ставшей отныне классической мистификации проблему социального индивида, сталкивающегося с антагонистическими классовыми противоречиями, проблемой человеческого существа, раздавленного своим извечным уделом. Герой Стендаля не мнит себя объектом божественного проклятия.

Он даже не считает лично себя жертвой непонимания или злобы окружающих; в "Жизни Анри Брюлара" Стендаль пишет, что ему и в голову не приходило, будто люди к нему несправедливы. Нет, его критика идет гораздо глубже, затрагивая самые устои. Он отметает правила игры того общества, в котором живет. Жюльен, плебей, делает это, поскольку общество его угнетает, Фабрицио и Люсьен, привилегированные, поскольку оно угнетает других, отнимая тем самым и у них самих смысл жизни.

Один вступает в борьбу с обществом, другие оказываются вне своего класса. И в сущности, это происходит по одной и той же причине морального порядка: Если герой Стендаля в корне отличен от героя Шатобриана, поскольку действует в реальном мире, в исторических обстоятельствах, то отличается он и от героя Бальзака, хотя оба и создатель "Человеческой комедии", и хроникер Реставрации и Июльской монархии ставят проблему в идентичных понятиях и оперируют одной социальной материей: Рисуя действительность, как она есть, Бальзак в "Человеческой комедии" беспощадно критикует буржуазное общество, "основанное, как он говорит в посвящении к "Жизни холостяка", единственно на власти денег".

Маркс и Энгельс восхищались Бальзаком, несмотря на то что он был защитником трона и алтаря. Реализм, о котором я говорю, может проявиться даже независимо от взглядов автора" 1, писал Энгельс, приводя в пример именно Бальзака, легитимиста, чья сатира никогда не была более острой, чем тогда, когда он рисовал аристократию, в то время как единственные люди, о которых он говорит с восхищением, это его противники, герои-республиканцы.

И все же Бальзак никогда не ставит под сомнение законность социального порядка, на самых высоких ступенях которого он стремится занять место. Стендаля, каковы бы ни были представлявшиеся ему соблазны, отвращают правила этой игры, и он не желает в нее втягиваться он остается в политической оппозиции. Но мир, воссозданный ими обоими, один мир. Это пора, когда неистовствует честолюбие, порожденное индустриальной революцией. Всякое общество благоприятствует тем или 1 Энгельс Ф.

Письмо Маргарет Гаркнесс, начало апреля, год. Они, разумеется, появились еще до возникновения данного общества и не исчезнут вместе с ним, но общество развивает их, а они в свою очередь определяют его характер.

Социальный порок буржуазного общества честолюбие. В предшествующий период слабость национального производства, замедленность его развития не давали им перспективы. Французская революция провозгласила равенство всех людей, то есть равное право каждого добиваться обогащения.

Индустриальная революция сообщила смысл этому абстрактному равенству, этому равенству шансов, которое входит в игру вместе с буржуа.

Никогда еще честолюбие не представлялось до такой степени законным, как во времена Жюльена Сореля и Люсьена де Рюбампре. Бесспорно, что в эту эпоху не выйти в люди преступление против его величества общества. Об этом пишет Бальзак. Хотя, разумеется, к классу пролетариев, лишенному в "Человеческой комедии" гражданских прав, это правило неприложимо. Честолюбие мораль эпохи годится только для относительных бедняков: Его молниеносная карьера кружит головы всем этим сыновьям века.

Если какой-то ничтожный младший лейтенант артиллерии сумел за несколько лет выбраться из полной неизвестности, завоевать Европу и заставить папу короновать себя императором французов, то почему не могу я, говорит себе каждый из них. Цель выбиться, тут не до тонкости, все средства хороши. Первая заповедь принять, закрыв глаза, правила игры, и характерно, что Стендаль и Бальзак оба используют один и тот же образ, чтобы показать, насколько это необходимо. Когда герцогиня Сансеверина хочет объяснить своему племяннику Фабрицио, как он должен себя вести, чтобы подняться на высшие ступени "партии Церкви", она говорит ему: Вообрази, что ты учишься играть в вист, разве ты станешь возражать против правил этой игры?

Вотрен предлагает Люсьену де Рюбампре, которому покровительствует, скрупулезно соблюдать, если он стремится составить себе состояние, правила, установленные существующим порядком.

Правила существуют, вы им подчиняетесь Вами ли установлены правила в игре честолюбий? Так надобно прежде склониться перед светом" 1. Этот "враг общества" не так уж нечувствителен к конформистским добродетелям. Не случайно он становится под конец жизни начальником полиции.

Как и реальная личность, послу- 1 "Утраченные иллюзии", часть третья. Не следует удивляться, что Вотрен, "Наполеон каторги", держит те же речи, что и герцогиня.

Оба они только констатируют существующее положение, и это результат общего для них опыта соприкосновения с общественной реальностью. Речь идет не о принципах и не о морали, но об искусстве успеха. Растиньяка поражает, что Вотрен дает ему те же советы, что и знатная дама из Сен-Жерменского предместья, которая руководит его первыми шагами в свете: Хотя и ее слова были достаточно резки и недвусмысленны.

Вот как выражалась виконтесса: Вы хотите создать себе положение, я помогу вам. Исследуйте всю глубину испорченности женщин, измерьте степень жалкого тщеславия мужчин. Я внимательно читала книгу света, но оказалось, что некоторых страниц я не заметила.

Теперь я знаю все: Наносите удары беспощадно, и перед вами будут трепетать. Смотрите на мужчин и женщин, как на почтовых лошадей, гоните не жалея, пусть мрут на каждой станции, и вы достигнете предела в осуществлении своих желаний" 1. Составляет ли г-жа де Босеан, которая столь пессимистически смотрит на свет, исключение? Прочтите знаменитое письмо, которое Анриетта де Морсоф, героиня "Лилии долины", женщина набожная и безупречно добродетельная, посылает 1 "Отец Горио".

Какие советы дает эта достойная женщина юному Феликсу? Можно было бы подумать, что она убеждает его быть тоже добродетельным, мужественным, бескорыстным, лелеять великие замыслы, приносить пользу.

Она только напоминает ему о кодексе, которого следует придерживаться, чтобы преуспеть в обществе и разбогатеть в самые приличные сроки: Пусть даже они и самые порядочные люди. Таким образом, это послание, совершенно бескорыстное и написанное с единственной целью способствовать устроению чужого счастья, если присмотреться к нему пристальнее, учебник карьеризма и честолюбия начала XIX столетия.

Невозможно лучше показать, даже и невольно, как система растлевает самые невинные души, стоит им попасть к ней в плен. Бальзак, куда менее невинный, чем Анриетта де Морсоф, мог написать в году в одном из своих последних писем: Подумай, что в том положении, в котором Лучше поддерживать знакомство с каким-нибудь банкиром и оказывать знаки внимания ему, а не десятку так называемых подруг, которые никогда не окажут вам никакой услуги" 1.

Вотрен, этот трезвый моралист, также не видел в порядочности никакого прока. Но именно здесь начинаются расхождения между героями Бальзака и Стендаля. В век неистовых честолюбцев а именно таковы почти все персонажи первого плана в "Человеческой комедии" стендалевский герой занимает особое место.

Ни Фабрицио, ни Люсьен не честолюбцы. А Жюльен Сорель если на время и поддается честолюбию, то это честолюбие отнюдь не заурядное. Бедный молодой человек только потому честолюбив, что тонкая сердечная организация порождает в нем потребность в некоторых радостях, для которых деньги необходимы.

Его честолюбие это, скорее, бунт гордости, рефлекс самозащиты от тех унижений, на которые он наталкивается, правило поведения, которое он себе предписывает, подавляя подлинные чувства, ради того, чтобы доказать самому себе, что он обладает определенными достоинствами, хотя и поставлен своей классовой принадлежностью в невыгодные условия. Но ему так и не удается окончательно заглушить в себе голос сердца, и цинизм Жюльена чисто внешний.

В его собственных чувствах таится 1 Цит. Подобно героям "Красного и черного" и "Пармской обители", бальзаковские Растиньяк и Рюбампре не питают никаких иллюзий и здраво судят о социальных джунглях, где господствует, по выражению Бальзака, "всемогущая монета в сто су" и где "смертный приговор Однако они быстро выбирают свой путь.

Эжен де Растиньяк видит, на что идет ради успеха дочерей Горио, который "свою душу, свою любовь отдавал в течение двадцати лет, а свое состояние отдал в один день", меж тем как они оставляют его умирать в одиночестве, нищете и отчаянии. Поначалу Растиньяк потрясен самопожертвованием этого Христа отцовства: Однако, когда виконтесса де Босеан, выслушав эту историю, произносит: Свет это болото, постараемся держаться на высоком месте".

Пролив немного слез, Растиньяк находит свой способ удержаться на "высоком месте". Он клянется себе, что любой ценой пробьется наверх, ибо не желает кончить свои дни в рядах побежденных. Растиньяк научился презирать всех и вся. Начиная с года он, подобно Нусингену, полагал, 1 "Красное и черное", часть вторая, гл.

Он решил провести всех этих господ, драпируясь в тогу добродетели, честности и изысканных манер. Сей юный дворянин заковал себя с ног до головы в броню эгоизма" 1. Вот почему, соприкоснувшись с парижской жизнью, он хоронит вместе с отцом Горио великодушные порывы и совестливость молодости.

Знаменитый вызов, который он бросает Парижу, это конец нравственного протеста и в определенном смысле начало покорности. Порядочность действительно не окупает себя. Отныне правила игры приняты, и тем самым признана законность буржуазного миропорядка. Речь идет о том, чтобы проникнуть в мир привилегированных, выкроить в нем себе место по мерке. Ради достижения успеха дозволено пустить в ход любые средства: Главное "подниматься вместе с деньгами" и преуспеть, пусть даже для этого приходится топтать слабых и льстить могущественным, предавать друзей, допускать, чтобы были осуждены невинные, подавить в себе всякие человеческие чувства.

Жюльен Сорель ведет себя совершенно иначе. Ибо, по мнению Стендаля, крайняя бедность порождает низость. Об этом говорит одна страница "Пармской обители", значение которой выходит за рамки сюжета: Два-три узника написали сонеты в честь Фабио Конти. Вот как действует на людей несчастье!

Но пусть того, кто осудит их, судьба заставит провести хоть один год в каземате высотою в три фута, получать там в день восемь унций хлеба и поститься по пятницам". Но как раз это отвращение к лицемерию ставят ему в вину защитники порядка и традиционной морали. Например, г-н каноник Кальве, бывший "почетный декан свободного литературного факультета Парижа", который буквально содрогается от ужаса перед этим "анархистом", этим воплощением "расчета и лжи", этим "революционером каких немало было в году, для которого революция возможность взять реванш за оскорбленное самолюбие", этим "Робеспьером, одновременно и более экзальтированным и более сосредоточенным", "первым и наиболее типичным из империалистов", из-за которых мы рискуем забыть, что "честолюбие может быть благородной страстью".

Ибо "в борьбе, которую честолюбец ведет с судьбой, ему следует помнить о других людях, имеющих те же права, что и он, тогда и в Такого рода активность в рамках закона и справедливости благотворна для человечества, поскольку выдвигает в качестве руководителей людей самых проницательных и самых достойных. Активность же анархистская, индивидуалистическая, преступная для человечества бедствие, поскольку она попирает добродетель и достоинство Достопочтенный декан, которому даже "не приходит в голову искать смягчающие обстоятельства его Жюльена Сореля преступлениям", считает бальзаковского героя более симпатичным.

Он склонен даже отпустить ему грехи: Но в его суждении, при всей суровости приговора, который он выносит продажности общества, нет ничего анархического. Он осуждает и приемлет. Он ясно видит пороки, но проявляет снисходительность. Он обнаруживает злоупотребления и стремится ими воспользоваться Это человек, который хочет преуспеть и пускает в ход, с гибкостью и изяществом, все практические средства, могущие приблизить его к цели".

Читая эти строки, понимаешь, почему мольеровский Тартюф так зачаровывал Стендаля. Нет ничего удивительного в том, что "гибкость и изящество", которые Растиньяк обнаруживает в осуществлении своих планов, вызывают восхищение благонамеренных. Пусть он и грешит слегка сутенерством, пусть даже, использовав мать, чтобы пробиться в хорошее общество, он вступает в брак с дочерью, чтобы упрочить свое в нем положение, Растиньяк имеет полное право на снисхождение, ибо он не бунтует и в конечном 1 Честной игры англ.

Ничуть не удивительней и то, что бунт Жюльена против общества грех непростительный, обрекающий его на ад. Как и то, что чувствительная сторона его натуры, "нежная часть его души", по выражению Стендаля, намеренно долгое время замалчивалась, а лицемерие подчеркивалось. Правда глаза колет, и стражи социальной ортодоксии, с ужасом отворачиваясь, отказывались узнавать себя в жестоком зеркале, которое протягивал им Жюльен.

Даже друзья писателя заявили о том, что их шокирует главный герой "Красного и черного". Мериме видит в нем "пугающий тип", чьи "ужасные черты внушают страх". Понадобилось почти полвека, чтобы в потоке возмущенных порицаний проскользнуло несколько похвал.

Правда, он и к Фабрицио, герою "Пармской обители", отнесся не лучше. Он пишет, что, "несмотря на свое лицо и красивую осанку, он крайне уродлив, крайне примитивен, крайне вульгарен; повсюду он ведет себя не как человек, а как животное, не знающее удержу, или ребенок, покорный своим капризам. Никакой морали, никаких принципов, никакой чести". Напротив, Золя, хотя он и расценивает "Красное и черное" как "превосходный учебник лицемерия", обнаруживает величие Жюльена и прозревает в нем "благородную, чувствительную, утонченную натуру Жюльен, по сути дела, благороднейший человек бескорыстный, нежный, великодушный.

Если он гибнет, то от избытка воображения: Позднее Леон Блюм замечает: Его верность данному слову может служить примером; его деликатность в делах денежных скрупулезна" 1. Что до авторского суждения, то оно ясно проглядывает в самом романе всякий раз, когда Жюльен позволяет себе расслабиться. Например, будучи приглашен к г-ну Вально, директору местной тюрьмы, занимающему важное место среди именитых граждан Верьера, Жюльен думает о бедных заключенных, из чьего скудного пайка, без сомнения, украдены средства на безвкусную роскошь обстановки, которой хотят его ошеломить.

Но спустя примерно четверть часа он почувствовал себя еще хуже. Издали время от времени стали доноситься обрывки уличной песенки Stendhal et le beylisme. Несмотря на все свое лицемерие, к которому он так часто прибегал, он почувствовал, как по щеке у него покатилась крупная слеза".

В семинарии, когда суровый аббат Пирар обнаруживает свою привязанность к нему, та же реакция: В другой раз, на балу, когда граф Альтамира, приговоренный у себя на родине к смертной казни, показывает ему в элегантной толпе людей, намеренных выдать его на расправу королю, Жюльен также не может скрыть своего негодования.

Даже опасаясь, что свидание, назначенное ему Матильдой у себя в спальне ночью, это западня и что его ждет там смерть, он отказывается от идеи, которую лелеял некоторое время: Меня приютили в доме, и в благодарность за гостеприимство, за все благодеяния, которые мне здесь оказывают, я публикую памфлет с описанием того, что здесь делается!

Ах, нет, тысячу раз лучше остаться в дураках". Разве так ведет себя честолюбец, "хищный зверь", бессовестный злодей, бесчестный интриган? Он сговорился бы с агентами Конгрегации, с аббатом Костанедом и старшим викарием Фрилером, а не стал бы компрометировать себя с этим янсенистом аббатом Пираром, разделяя с ним немилость. Что за честолюбец тот, кто пренебрегает материальной выгодой, бунтует против сильных мира сего, следует только своим склонностям и симпатиям? В развязке "Красного и черного", когда Фуке предлагает продать все, что у него есть, и, подкупив тюремщика, спасти друга, Жюльен настолько взволнован этим "изумительным самоотвержением деревенского собственника", что вновь обретает утраченную душевную твердость, и автор, подобно хору античной трагедии, вмешивается в действие, дабы извлечь мораль из истории и встать на защиту своего героя: Вместо того, чтобы перейти от чувствительности к хитрости, как это случается с громадным большинством людей, он постепенно обрел бы с годами истинно отзывчивую доброту и излечился бы от своей безумной подозрительности.

А впрочем, к чему эти праздные предсказания". Нет, Жюльен Сорель сделан из другого теста. Более всего дорожит он собственной оценкой, верный в этом девизу Стендаля "плевать на все, кроме самоуважения".

Сильнее всех восхищает его граф Альтамира, заговорщик, который одержим идеей общест- 1 Ibid. Подобно, хотя и окрашено спецификой классовой принадлежности, поведение Люсьена или Фабрицио. Над их колыбелью склонились все феи, судьба одарила их всем, но они обнаружили свою "неприспособленность": Они судят социальный порядок с тем же трезвым презрением, что и герой "Красного и черного". Жюльен Сорель это ожесточенное классовое сознание. В замке г-на де Реналя в Верьере, как и в салоне г-на де Ла Моля в Париже, это плебей, который всегда начеку, который чувствует себя униженным какой-нибудь улыбкой, раненным каким-нибудь словом.

Тон задан с первых страниц. В ответ на предложение отца пойти служить воспитателем к мэру города он говорит: И хотя по своему положению в доме он допущен к господскому столу, такая перспектива его не смягчает: Иногда, сидя за столом во время какого-нибудь званого обеда, он едва сдерживал свою ненависть ко всему, что его окружало". Любое происшествие служит ему поводом для сравнения положения бедных и богатых.

Когда ему сообщают, что один из мальчиков, с которыми ему предстоит заниматься, проболел целую неделю из-за того, что отец выбранил его, он думает: Вчера еще отец отколотил меня. Какие они счастливые, эти богачи! Когда он держится по отношению к ней иначе, к примеру, решает однажды поцеловать ей руку, мотивировка не меняется: И когда он решает ее соблазнить, то опять-таки потому, что она находится во вражеском лагере: Те же причины заставляют его осудить в себе как слабость возникшую у него привязанность к детям, к которым он нанят воспитателем: Позднее, когда г-жа де Реналь дает ему уже явные доказательства своей любви, он все еще держится настороже: И только убедившись наконец в искренности своей любовницы, думает: Нет, я для нее не какой-нибудь лакей, которого взяли в любовники".

Бунтуя против общества, Жюльен судит себя и находит себе оправдание в том, что его действия законная самооборона. Он все время ссылается на классовую борьбу. Он "восставший плебей" это выражение звучит как навязчивый лейтмотив, бунтующий против касты привилегированных, он выражает чувства талантливой молодежи, забытой судьбой.

Что сталось бы со всеми этими дворянчиками, если бы нам только позволили сразиться с ними равным оружием! То же повторяется и в салоне маркиза де Ла Моля, с одной лишь разницей: Теперь речь идет уже не о жене провинциального дворянчика, а о дочери крупного вельможи, парижского ультра, близкого к правительственным кругам. И гордая Матильда воплощение этой среды.

Поэтому схватка гораздо более жестокая, ибо тут и ставка выше, и страдания Жюльена от комплекса неполноценности острее. Получив письмо, в котором Матильда признается ему в любви, он пьянеет от радости: Но счастлив он главным образом потому, что вопреки невыгодному положению, в которое он поставлен своей социальной принадлежностью, ему удалось доказать свою силу, одержав победу над "неприятелем". И чтобы заглушить последние укоры совести, преодолеть сомнения, вправе ли он соблазнить дочь человека, в котором видит своего благодетеля, Жюльен вновь прибегает к доводам классового порядка, и эта аргументация оказывается решающей: Мне ли, плебею, жалеть такую знатную дворянскую семью?

Мне ли, кого герцог де Шон называет челядью? А каким способом маркиз увеличивает свое громадное состояние? И я, которого злая судьба закинула в последние ряды и, наделив благородным сердцем, не позаботилась дать и тысячи франков ренты, иначе говоря, оставила без куска хлеба, буквально без куска хлеба, откажусь от счастья, которое само идет мне в руки? От светлого источника, что может утолить мою жажду в этой пустыне посредственности, через которую я пробираюсь с таким трудом!

Ну нет, не такой уж я дурак, всяк за себя в этой пустыне эгоизма, именуемой жизнью". Несколько позже Жюльен вновь возвращается к тому же доводу: А они когда-нибудь жалеют людей из третьего сословия, когда те попадают им в руки?

Это был несчастный, вступивший в единоборство со всем обществом". И действительно, это война. Характерно, что и в Верьере у г-жи де Реналь, и в Париже у маркиза де Ла Моля Жюльен рассматривает свою борьбу только в понятиях военной тактики и стратегии. Он сравнил себя с полководцем, который наполовину выиграл крупное сражение".

Напротив и симметрично, в Матильде идет борьба любви против кастовой гордости. Поначалу уважение, которое она испытывает к Жюльену, связано именно с тем, что она чувствует в нем существо исключительное.

Когда она случайно слышит его разговор с аббатом Пираром, где Жюльен выражает желание больше не обедать за столом маркизы, поскольку ему там скучно, она думает: Впервые в жизни она ощутила в себе пробуждение незнакомого ей чувства, похожего на счастье.

Но она покоряется этому чувству не без сопротивления и резких зигзагов в своем отношении к Жюльену. Передав ему любовное письмо, она казнит себя: После того как она отдалась ему, убежденная в том, что ее толкнуло на это мимолетное безумие и что Жюльен не заслуживает ее любви, она вновь попадает под власть классовой гордыни и обливает своего любовника презрением: Ее подавляло невыносимое сознание, что она дала какие-то права над собой этому попику, сыну деревенского мужика.

Позднее, когда она осознает, что действительно любит Жюльена, а он ее отталкивает, классовая гордыня еще больше обостряет ее страдания: Дойти до того, чтобы, потеряв всякий стыд, чуть ли не предлагать себя и увидеть, как тебя отталкивают!

И кто же отталкивает? Стендаль хотел показать, что классовая принадлежность героев является пружиной драмы и играет при всех обстоятельствах определяющую роль в их поведении. В особенности это касается Жюльена, протагониста этой борьбы, "несчастного человека, ведущего войну против всего общества". В финале, стоя перед присяжными, которые приговорят его к смерти, он еще раз характеризует себя как "взбунтовавшегося плебея", произносит страстную обвинительную речь против классового суда, предназначенного карать не столько преступление, сколько бунт против буржуазного порядка: Я не прошу у вас никакой милости Я не льщу себя никакими надеждами: Я осмелился покуситься на жизнь женщины, достойной всяческого уважения, всяческих похвал.

Госпожа де Реналь была для меня все равно что мать. Преступление мое чудовищно, и оно было предумышленно. Итак, я заслужил смерть, господа присяжные. Но будь я и менее виновен, я вижу здесь людей, которые, не задумываясь над тем, что молодость моя заслуживает некоторого сострадания, пожелают наказать и раз навсегда сломить в моем лице эту породу молодых людей низкого происхождения, задавленных нищетой, коим посчастливилось получить хорошее образование, в силу чего они осмелились затесаться в среду, которую высокомерие богачей именует хорошим обществом.

Вот мое преступление, господа, и оно будет наказано с тем большей суровостью, что меня, в сущности, судят отнюдь не равные мне. Я не вижу здесь на скамьях присяжных ни одного разбогатевшего крестьянина, а только одних возмущенных буржуа Если Жюльен из отвращения к низости своего жребия пытается изменить свое классовое положение, самый характер его честолюбия прежде всего сохранить самоуважение таков, что, будь оно даже удовлетворено а до этого было уже очень близко, оно не могло бы удовольствоваться личным успехом, ибо это не изменило бы ровным счетом ничего в бесчеловечной комедии: Но пока Жюльен может только проиграть свое Он несет в себе, пусть смутно, огромные требования нового общества.

Если его бунт бунт одиночки, это не столько результат метафизического рока, сколько печать исторических условий его времени. Ружейные выстрелы в июле года нарушили эти невинные замыслы. Одно выражение, не раз повторяющееся в написанном им, вызвало уже немало толкований, и я содрогаюсь при мысли, что в свою очередь ломлюсь в эту широко открытую дверь, за которой, впрочем, пути расходятся в прямо противоположных направлениях.

Знаменитый образ, к которому Стендаль возвращается в "Арманс", "Красном и черном" и "Пармской обители", мы встречаем у него впервые в "Расине и Шекспире": Такое же впечатление производит всякая мысль о политике в литературном произведении: То, что нашлись люди, толковавшие этот текст как защиту литературы, полностью оторванной от социальной действительности, кажется невероят- 1 "Расин и Шекспир" II.

Если кто и является подлинным сыном века, пусть сыном, против своего века восстающим, то это именно хроникер Реставрации и Июльской монархии. Остается разобраться, почему писатель неоднократно возвращается к этому образу 1 и каково значение, им в него вкладываемое. Ирония ли это, как если бы он заранее извинялся за то, что заставит скучать читателя, помещая своих героев в 1 "Не без опаски взяли мы на себя роль беспристрастного историка.

Политика, вторгшаяся в столь бесхитростное повествование, может произвести впечатление пистолетного выстрела посреди концерта" "Арманс", гл. Это будет совершенно неуместно, заявил издатель, а для такого легкомысленного произведения неуместные выдумки просто зарез.

Политика, возражал автор, это камень на шее литературы; не пройдет и полгода, как он потопит литературное произведение. Политика средь вымыслов фантазии это все равно, что выстрел из пистолета посреди концерта: Он не гармонирует ни с одним инструментом. Политика насмерть разобидит одну половину моих читателей, а другой половине покажется скучной, ибо то, что они читали сегодня утром в газете, было куда интереснее и острее Если ваши действующие лица не говорят о политике, значит, это не французы тысяча восемьсот тридцатого года и книга ваша отнюдь не является зеркалом, как вы изволили заявить Нам придется сейчас говорить о делах весьма некрасивых, и по многим причинам мы предпочли бы умолчать о них, но вынуждены затронуть эти события, ибо они относятся к нашей теме, поскольку разыгрываются в сердцах наших героев" "Пармская обитель", гл.

Или хотя и ироническая, но все же предосторожность, принимаемая по отношению к полиции. Он не всегда умел скрыть свои взгляды на королевскую власть, что часто вызывало смятение у его застольных собеседников "Как долго вы рассчитываете удержать поток?

После всего сказанного, коль скоро мы примем это за очевидную истину, мне хотелось бы показать, каковы особые достоинства образа пистолетного выстрела посреди концерта. Она беспокоит, грубо напоминая индивиду, что он живет в обществе, влюбленным что они не одни на свете, писателю что недостаточно закрыть раму, когда социальный ураган сотрясает его окна. Даже эготизм не надолго спасает от ловушек Истории. Выстрел из пистолета обрывает светские беседы в салонах Реставрации, с ним в концерт благонамеренного общества врывается насилие классовой борьбы, грубо разрывая занавес лицемерия и респектабельности, за которым это общество прячет свои мерзости.

В "Люсьене Левене" Стендаль рассказывает нам, как спокойное существование г-жи де Шастеле и ее мужа было в один прекрасный день нарушено оружейной пальбой на улице. Это, конечно, тоже ирония, но она хорошо иллюстрирует определенную реальность: Соприкасалась с политикой она только на открытых заседаниях Французской академии, на которых присутствовала по настоянию мужа, претендовавшего на кресло; он Ружейные выстрелы в июле года нарушили эти невинные замыслы".

Ружейные выстрелы июля года Революция ниспровергает Карла X, дворянство, Конгрегацию и учреждает власть банка, возводит на трон Луи-Филиппа. Как можно всерьез утверждать, что "Люсьен Левен", хроника Июльской монархии, не политический роман? Роман, где политика не просто декорация, некие внешние события, историческая случайность, не имеющая отношения к творчеству, не занимающая важного места в душе героя, чуждая основе сюжета.

Что останется от "Люсьена Левена", если выкинуть из романа политику? Что останется от романа? Не останется даже чудесной истории любви между светской дамой ультрароялистских убеждений и молодым офицером, которого привлекают республиканские идеи, настолько тесно сама эта история и все, что переживают протагонисты, переплетены с политическими и социальными событиями эпохи. Пытаться отделить одно от другого значит поставить под угрозу цельность произведения искусства и обречь себя на полное непонимание того, что совершается в душе Люсьена и г-жи де Шастеле.

Разумеется, человек не сам выбрал среду, в которой живет, но как мог бы он от нее избавиться? Эготизм способ сопротивления гнету среды, подчас нестерпимому, но эготизма мало, И даже если удалось бы, это было бы бегством от ответственности, которая лежит на человеке, предательством по отношению к другим, изменой солидарности, которая является долгом человека, как он подчас ни тяжек. Да, когда не получаешь того, о чем в определенный момент мечтаешь хотя жизнь Стендаля показывает, что и это не так уж легко, нет, когда рискуешь потерять уважение к самому себе.

А как сохранить его, оставаясь безразличным к судьбе других, к несправедливости, от которой они страдают? Вероника Севостьянова говорит о себе "я из тех, кто выжил" и на страницах своего дневника откровенно рассказывает о том, как она поняла, что больна раком, как искала врачей и выбирала между российской медициной и предложениями израильских врачей. Как тяжело проходила курсы химиотерапии и облучения и во время лечения вела этот дневник, не зная, будет он напечатан прижизненно или после смерти.

Книга будет полезна для всех: Рак - огромная проблема, которую нельзя замалчивать, но люди боятся об этом говорить. Между тем только информированность помогает бороться со страхом. Несмотря на сложную тему, Веронике удалось найти доверительный стиль изложения: Я очень благодарна Веронике. Прочитав ее дневник, я наконец столкнулась со своим страхом лицом к лицу и многое про себя поняла. Осенью года английский яхтсмен Дональд Кроухерст решил прославиться и разбогатеть, совершив в одиночку морское кругосветное путешествие в рамках гонки на приз "Золотой Глобус".

Вскоре после отплытия он понял, что честно это соревнование ему не выиграть, и задумал совершенно безумную авантюру Но когда победа уже была у него в кармане, Кроухерст перестал выходить на связь, а спустя некоторое время его яхта была найдена посреди Атлантического океана пустой. Эта книга проливает свет на полную загадок историю великого морского приключения.

Крупнейший обман столетия и борьба человека со своей совестью и идеалами - повествование держит в напряжении до последней страницы, словно детектив. Перед нами жизнь великого мечтателя, который так поверил в желаемое, что оно стало действительностью. И, как и в жизни, здесь нет ни положительного, ни отрицательного героя. Невероятная по силе психологическая история о том, как блестящий ум может измениться под воздействием одиночества, амбиций, героизма и сознания собственного несовершенства.

Опираясь на документы и привлекая в качестве иллюстраций архивные фотоснимки, книга повествует о Геббельсе, Геринге, Гиммлере, Гессе, Шпеере, Денице, Эйхмане, Бормане, Риббентропе и других военных преступниках и палачах, снискавших себе и нацистской Германии незавидную славу.

Для широкого круга читателей. Жан-Луи Тьерио, французский историк и адвокат, хорошо знающий Англию, повествует о судьбе Маргарет Тэтчер как о необычайной жизни необычайной женщины с печальным концом. И вместе с тем горячая патриотка Великобритании, истовая защитница ее самобытности, государственно мыслящий политик, первая женщина премьер-министр, выбившаяся из низов и бескорыстно отдавшая лучшие годы жизни воплощению идеи процветания своего отечества, она не может не вызывать уважения как верная дочь своей страны.

Эта книга, написанная с позиций западного человека, исторически относящегося настороженно к могучему восточному соседу, дает возможность шире взглянуть на события и в нашей стране, и в мире, а для здорового честолюбца может стать учебником по восхождению к высшим ступеням власти и остерегающим каталогом ловушек и соблазнов, которые его там поджидают. Как написала Маргарет в мемуарах, теперь она живет "в ожидании Михаил Черейский рассказывает о своем детстве, пришедшемся на середину минувшего столетия.

Прошло много лет, государство со странным названием исчезло, я почти забыл смешную и страшноватую советскую жизнь. Но читаю эту книгу и думаю, попеременно ежась и улыбаясь: Именно так все и было! Действие рассказанных в этой книге историй происходит в Ленинграде, Москве и маленьком гарнизонном городке на Дальнем Востоке, где в авиационной части служил отец автора.

Ярко и остроумно написанная книга Черейского будет интересна многим. Те, кто родился позднее, узнают подробности быта, каким он был более полувека назад, - подробности смешные и забавные, грустные и порой драматические, а иногда и неправдоподобные, на наш сегодняшний взгляд. У заставших те времена книга неизбежно вызовет азарт узнавания и поможет им завести механизм собственной памяти, чтобы дополнить нарисованную автором картину новыми деталями и впечатлениями.

Книга содержит иллюстрированные вклейки. Великолепный остроумный стиль, образный язык, яркие портреты режиссеров и актеров, с которыми Людмиле Гурченко довелось работать, зарисовки о жизни страны, воспоминания о том, как проходили съемки фильмов с ее участием, не оставят читателя равнодушными с первой минуты и до последней строчки книги Людмилы Гурченко.

Первое издание "Люся, стоп! Знаменитый предводитель "вольных стрелков" Робин Гуд воспет как в средневековых балладах, так и в современных романах, фильмах и телесериалах. Образ благородного разбойника, защищающего бедняков и смело бросающего вызов власть имущим, по-прежнему остается популярным, порождая не только поклонников, но и подражателей.

При этом большинство ученых уверены, что Робин Гуд - фольклорный герой, никогда не существовавший в реальности. Но так ли это? Какие исторические события и личности могли повлиять на возникновение колоритного образа хозяина Шервудского леса? И как этот образ в течение веков преломлялся в фантазии сначала англичан, а потом и жителей других стран, включая Россию? Обо всем этом пишет в своей биографии Робин Гуда - человека и персонажа - историк Вадим Эрлихман.

Книга известного писателя Алексея Варламова "Григорий Распутин" посвящена не просто одной из самых загадочных и скандальных фигур русской истории. Распутин - ключ к пониманию того, что произошло с Россией в начале XX века. Какие силы стояли за Распутиным и кто был против него? Как складывались его отношения с Церковью и был ли он хлыстом? Почему именно этот человек оказался в эпицентре политических и религиозных споров, думских скандалов и великокняжеско-шпионских заговоров?

Был ли Распутин жертвой заговора "темных сил" или его орудием? Как объяснить дружбу русского мужика с еврейскими финансовыми кругами? Почему страстотерпица Александра Федоровна считала Распутина своим другом и ненавидела его родная ее сестра преподобномученица Елизавета Федоровна?

Какое отношение имеет убитый в году крестьянин к неудавшимся попыткам освобождения Царской Семьи из тобольского плена? Как сложились судьбы его друзей и врагов после революции? Почему сегодня одни требуют канонизации "оклеветанного старца", а другие против этого восстают?

На сегодняшний день это самое полное жизнеописание Распутина, в котором использованы огромный исторический материал, новые документы, исследования и недавно открытые свидетельства современников той трагической эпохи.

Бруно Бернард - "человек, открывший Мэрилин Монро". Благодаря именно ему мир узнал великолепную актрису и просто потрясающую женщину. Его дочь, Сьюзен Бернард, по крупицам "собрала" историю взаимоотношений Бруно и его "маленькой сестренки". Уникальные фотографии, письма, записки, цитаты позволят вам проследить путь превращения от простой девчонки Нормы Джин до кинодивы Мэрилин Монро. В издании вы найдете подарок - знаменитую фотографию самой популярной блондинки.

Из ощущения неслыханной своей значимости и необходимости поведать человечеству нечто такое, что ему и в голову не может прийти? Да, если быть честным, то все это присутствует, но если быть честным до конца, то действительно хочется хоть чуточку закрепить свое время, своих друзей, свой дом, а значит, свою жизнь". Ей посвящено много произведений, которые напрасно пытаются постичь тайну её успеха.

В таком случае кто расскажет о карьере Милен Фармер лучше, чем она сама? В этой книге прослежено тридцать лет карьеры певицы, описанные исключительно её высказываниями, взятыми более чем из трёхсот пятидесяти интервью в период с по год. Впервые на русском языке опубликованы подлинные мемуары младшей сестры Николая II, великой княгини Ольги Александровны, посвященные ее жизни в России до эмиграции в Данию в году.

В 25 главах книги запечатлены основные события из российской жизни великой княгини - детство и взросление, смерть отца, Александра III, первый и второй браки, работа сестрой милосердия в годы Первой мировой войны, пребывание в Крыму во время революции и многое другое.

Личная точка зрения на многие известные события из жизни страны, примечательные подробности из жизни как русского императорского, так и датского королевского двора, выразительные портреты ближайших родственников - членов дома Романовых, а также живой язык мемуаров делают эту книгу бесценным источником для всех интересующихся судьбами последних представителей правящей династии.

Издание также содержит уникальные фотографии из архивов и частных коллекций и художественные работы самой Ольги Александровны. Откровенный роман о начале пути музыканта моментально стал бестселлером. Записанные когда-то на диктофон рассказы Ромы перенесли на бумагу и они произвели настоящий фурор среди его поклонников, которые хотели знать о своем кумире все.

А он - кумир - не постеснялся и, как есть, рассказал местами драматическую историю того, как он покорял столицу. Рома Зверь - известный российский музыкант, лидер, основатель и вокалист популярной рок-группы "Звери", фотограф, режиссер.

О жизни в Таганроге, друзьях, врагах, девушках, музыке, рыбалке, драках, тусовках, о том, как он учился играть на гитаре, целовался с одногруппницами-амазонками, пил портвейн в подъездах, влюбился в первый раз по-настоящему, работал ди-джеем на студенческой дискотеке, торговал растворителем для наркоманов и многом другом. Тогда все было просто, песни и музыка только рождались, тогда он был свободен, юн и пока не знаменит. Это личная история Ромы Зверя и его путь к славе, ставшие настоящим бестселлером.

Такой откровенности, честности и открытости от музыканта, кажется, нельзя было ожидать, но он рассказал все, что испытал, пережил и запомнил, все, что сделало его одним из самых ярких личностей в российском шоу-бизнесе.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress