Разбойник Шмая Григорий Полянкер

У нас вы можете скачать книгу Разбойник Шмая Григорий Полянкер в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

А сколько горя, сколько несчастий принесла эта проклятая война! Наплодила калек, сирот, вдов… Хватил бы кондрашка того пса богомерзкого, который выдумал войну! С этой речью обратился однажды разбойник Шмая к почтенному гостю, приехавшему в местечко. А когда наш кровельщик встречает человека, с которым можно поговорить по душам, он забывает обо всём на свете. Он свёртывает цигарку, закуривает, сдвигает набок простреленную солдатскую фуражку, расстёгивает защитного цвета гимнастёрку, ставит ногу на порог или на камень — и пошел про войну рассказывать!

Разбойник Шмая указывает глазами на ведро с инструментами, словно желая этим сказать: Уже полдень, а я ещё сегодня и ломаного гроша не заработал, да и ждут меня дома жена и двое птенцов….

Лето, понимаете, жара стоит нестерпимая. Винтовка да лопата, мешок за плечами-с ног валишься, а ничего не попишешь, идешь, раз царь-батюшка велел! Из сил выбиваемся, голодные, сонные, дованные, а идём и сами не знаем, за чьи грехи отдуваемся! А лето, как нарочно, такое погожее! На поле колосья шумят, птички щебечут, травы пахнут — опьянеть можно!

Небо ясное, голубое, глядишь кругом и вдруг вспоминаешь, что идешь смерти навстречу, а умирать так не хочется! И чем ближе подвигаешься к смерти, тем больше о жизни думаешь, Казалось бы, не один год на свете прожил, не впервые небо и травы видишь, — чего бы тут особенно о жизни раздумывать? А в голову лезут такие мысли, какие никогда раньше на ум не приходили! Привели нас однажды в лес. Повалились мы наземь, как подпиленные, а есть хочется — кишки марш играют.

Да только есть-то нечего: Вот и лежим мы, как проклятые, портянки сушим, болтаем всякий вздор, курим махру и терпим. Один солдатик рассказывает, как у него корова телилась, другой — про то, как его женили, третий насчёт фельдфебеля проезжается, а думают все об одном: Кишка — она, зверюга, слепая, она знать ничего не желает, ей что война, что свадьба — один черт!

И больше всех о жратве говорил, помнится, молодой солдатик, низенький такой, лицо сухое, костлявое, с кулачок величиной. Как такого заморыша в солдаты взяли, убей меня бог, не знаю! И этот парень никогда не мог наесться, досыта! Уж мы все, бывало, отдаём ему последние свои куски, только бы он хоть раз наелся. Голодным пришел он к нам от своего помещика, у которого конюхом работал, божился, что у хозяина ни разу сыт не бывал.

И вот как раз в то время, когда он рассказывал нам о своих благодетелях барах, наш фельдфебель — тоже золотая душа! Гм, гм… рассмеялся фельдфебель. Слово за слово, поладили. Приехали кухни, налили ведро борща, и парень, недолго думая, принялся за работу. Солдаты помоложе от хохота надрывались, глядя, как бедняга ложкой орудует, а старшие злились на фельдфебеля: Одно только радовало наших солдат: В общем, наш солдатик с большим трудом проглотил весь борщ.

Батюшки святы, что творилось! Солдаты смеялись над фельдфебелем, говорили, что солдатика следовало бы на побывку домой отпустить, к жене и тёще, другие считали, что надо царю прошение написать, чтоб ему серебряную медаль выдали… Да только парня скоро пришлось отвести в лазарет, к доктору. А на следующий день солдатик отправился туда, где и еда ни к чему… Царство ему небесное! Кровельщика окружили прохожие — как бы ни были заняты люди, а услышат, что Шмая что-нибудь рассказывает, обязательно остановятся.

Солдату только того и надо. Он уже передохнул и собирался начать новую историю, но тут из переулка прибежал извозчик Хацкель — широкоплечий, коренастый человек, светловолосый, с круглым конопатым лицом.

Волосы всклокочены, длинная чёрная рубаха расстёгнута, зелёные кутасы кушака в ногах путаются. Извозчик, не иначе, только что из дальней поездки приехал, в дороге, быть может, ось треснула или, чего доброго, лошадь украли! Он подбежал, посмотрел на толпу, окружившую кровельщика, остановил свой взор на Шмае и обрушил на него проклятия и ругательства, которые, видно, накопил за все годы, что просидел на облучке.

Историческая проза, издательство Советский писатель, год Ru ЛибФокс или прочесть описание и ознакомиться с отзывами. Все книги на сайте размещаются его пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваша книга была опубликована без Вашего на то согласия. Напишите нам , и мы в срочном порядке примем меры. Будьте в курсе последних книжных новинок, комментируйте, обсуждайте. Григорий Чхартишвили - Другой Путь. Лейла Элораби Салем - Григорий Отрепьев. Мария Романова - Екатерина Великая.

Алексей Варламов - Мысленный волк. Наталья Павлищева - Екатерина и Потемкин. Владислав Бахревский - Разбойник Кудеяр. Григорий Чхартишвили - Аристономия. Валентин Ежов - Кровавая фиеста молодого американца.

Григорий Канович - Огонь и воды. Но для кого мы их растим? Как вспомню про войну, которую мы только что пережили, волосы дыбом встают! Ведь это же просто чудо, что вернулся домой живой, с руками, с ногами! А сколько горя, сколько несчастий принесла эта проклятая война!

Наплодила калек, сирот, вдов… Хватил бы кондрашка того пса богомерзкого, который выдумал войну! С этой речью обратился однажды разбойник Шмая к почтенному гостю, приехавшему в местечко. А когда наш кровельщик встречает человека, с которым можно поговорить по душам, он забывает обо всём на свете.

Он свёртывает цигарку, закуривает, сдвигает набок простреленную солдатскую фуражку, расстёгивает защитного цвета гимнастёрку, ставит ногу на порог или на камень — и пошел про войну рассказывать! Разбойник Шмая указывает глазами на ведро с инструментами, словно желая этим сказать: Уже полдень, а я ещё сегодня и ломаного гроша не заработал, да и ждут меня дома жена и двое птенцов…. Лето, понимаете, жара стоит нестерпимая. Винтовка да лопата, мешок за плечами-с ног валишься, а ничего не попишешь, идешь, раз царь-батюшка велел!

Из сил выбиваемся, голодные, сонные, дованные, а идём и сами не знаем, за чьи грехи отдуваемся! А лето, как нарочно, такое погожее! На поле колосья шумят, птички щебечут, травы пахнут — опьянеть можно! Небо ясное, голубое, глядишь кругом и вдруг вспоминаешь, что идешь смерти навстречу, а умирать так не хочется! А в голову лезут такие мысли, какие никогда раньше на ум не приходили!

Привели нас однажды в лес. Повалились мы наземь, как подпиленные, а есть хочется — кишки марш играют. Да только есть-то нечего: Вот и лежим мы, как проклятые, портянки сушим, болтаем всякий вздор, курим махру и терпим. Один солдатик рассказывает, как у него корова телилась, другой — про то, как его женили, третий насчёт фельдфебеля проезжается, а думают все об одном: Кишка — она, зверюга, слепая, она знать ничего не желает, ей что война, что свадьба — один черт!

И больше всех о жратве говорил, помнится, молодой солдатик, низенький такой, лицо сухое, костлявое, с кулачок величиной. Как такого заморыша в солдаты взяли, убей меня бог, не знаю! И этот парень никогда не мог наесться, досыта! Уж мы все, бывало, отдаём ему последние свои куски, только бы он хоть раз наелся.

Голодным пришел он к нам от своего помещика, у которого конюхом работал, божился, что у хозяина ни разу сыт не бывал. И вот как раз в то время, когда он рассказывал нам о своих благодетелях барах, наш фельдфебель — тоже золотая душа!

Гм, гм… рассмеялся фельдфебель. Слово за слово, поладили. Приехали кухни, налили ведро борща, и парень, недолго думая, принялся за работу. Солдаты помоложе от хохота надрывались, глядя, как бедняга ложкой орудует, а старшие злились на фельдфебеля: Одно только радовало наших солдат: В общем, наш солдатик с большим трудом проглотил весь борщ.

Батюшки святы, что творилось! Солдаты смеялись над фельдфебелем, говорили, что солдатика следовало бы на побывку домой отпустить, к жене и тёще, другие считали, что надо царю прошение написать, чтоб ему серебряную медаль выдали… Да только парня скоро пришлось отвести в лазарет, к доктору.

А на следующий день солдатик отправился туда, где и еда ни к чему… Царство ему небесное! Кровельщика окружили прохожие — как бы ни были заняты люди, а услышат, что Шмая что-нибудь рассказывает, обязательно остановятся. Солдату только того и надо. Он уже передохнул и собирался начать новую историю, но тут из переулка прибежал извозчик Хацкель — широкоплечий, коренастый человек, светловолосый, с круглым конопатым лицом. Волосы всклокочены, длинная чёрная рубаха расстёгнута, зелёные кутасы кушака в ногах путаются.

Извозчик, не иначе, только что из дальней поездки приехал, в дороге, быть может, ось треснула или, чего доброго, лошадь украли! Он подбежал, посмотрел на толпу, окружившую кровельщика, остановил свой взор на Шмае и обрушил на него проклятия и ругательства, которые, видно, накопил за все годы, что просидел на облучке. День-то на отлёте… Целую неделю, почитай, собирается он ко мне крышу чинить и никак до меня не доберётся, остановится по дороге и басни рассказывает.

Уж я сегодня полсвета изъездил, и в Жашкове и в Ахримове побывал, а ты… Тебе бы только задаток получить. А сегодня вон как парит, не иначе, к ночи дождь будет, и поплыву я со всем своим барахлом… Ах, ты, погибель на твоего батьку….

Чувствовалось, однако, что кровельщик раздражен. Было бы у него в кармане несколько рублей, швырнул бы он извозчику в лицо полученный задаток. Подойдя к Хацкелеву домику, такому низенькому, что козы, спускаясь с горки, свободно перепрыгивали через него, Шмая без лестницы забрался на крышу и ударил несколько раз деревянным молотком по жести, чтоб извозчик слышал, что кровельщик уже работает.

Он их знает, здешних женщин-солдаток, любят они послушать какую-нибудь страшную историю, от которой поплакать можно всласть, любят и смешные приключения, чтоб можно было посмеяться и позабыть, хоть на короткое время о своих горестях… Но, словно назло, Шмае в эту минуту не приходят в голову ни печальные, ни смешные истории. Тем не менее, он хитро улыбается в усы и говорит:. Вот, к примеру, перебросили однажды наш полк в Карпаты — это такие красивые зеленые горы.

Хороши они, однако, для буржуев, для тех, кто съезжается туда на дачи, а не для солдат, которые нагружены, как ослы, и из сил выбиваются, карабкаясь по горам. Заняли мы позицию, окопались, а неподалеку от нас зарылись немецкие солдаты.

Он держит в руках флажок и, видимо, приказывает своим солдатам приготовиться к бою. Стало быть, как махнет флажком, они должны начать стрелять по нас из пушек и начать атаку… без его команды, понятно, никто и с места двинуться не смеет. Но тут ему потребовалось, извините, сбегать в лесок, туда, куда и царь пешком ходит. Рассердился я и тоже в грудь себя тычу — а там Георгий висит, кровью заслуженный. Пусть, думаю, этот гимназистик, у которого и мамкино молоко ещё на губах не обсохло, не воображает.

Осёл тоже упрям, да что толку от такого упрямства? Только вижу — сначала он стал прислушиваться, потом — поглядывать в бинокль на толстого немца. И заговорил со мной совсем другим тоном. И вот пошли мы яром к лесочку, чтоб никто нас не заметил. Мы пузатого видим, а он нас — дудки! Подползли на животе к этому псу ушастому, я как оглушу его прикладом по затылку — он и перевернулся, пикнуть не успел.

Сунул я ему кляп, чтоб не шумел, а тут подскочили мои товарищи, и поволокли мы этого дьявола к нам в полк…. Вы спросите, почему же немцы не стреляли? Но такие вопросы задают те, кто немцев не знает. Прикажут — он и сделает, что надо, и стрелять будет, и убивать… А ежели приказа нет — с места не сдвинется. А что генерала у них из-под носа утащили, это их не касается…. Ох, что тогда творилось! Мне всякие почести оказывали, как царю, подарки дарили, шнапсом поили, на два дня отпуск дали… А немца чуть удар не хватил!

Сам кайзер Вильгельм, говорят, просил нашего Николку, в ножки кланялся, чтоб ему показали хотя бы издали тех солдат, которые так ловко взяли в плен германского генерала…. Разбойник Шмая перевёл дыхание, свернул папироску, закурил, вытер фуражкой пот с лица и, помолчав, продолжал:.

Да и времени у меня нет: Но, между нами говоря, нехай бы лучше руки и ноги повыломало тем, кто войны придумывают! Война хуже всякой напасти, хуже чумы, наводнения, хуже землетрясения. При землетрясении, по крайней мере, спрашивать не с кого. А войну-то ведь люди выдумывают! Им наплевать, что народ кровью истекает! Тёплого белья нет, портянок не выдают, курева нет, подкрепления не видать, народ кашлять начинает, чахотка в окопах людей мучает.

А жена и дети дома чахоткой болеют. А ты изволь лежать день и ночь заживо в могиле, в окопе. Хочешь не хочешь, а начинаешь думать: Пока светлейшая царица да Гришка Распутин не прикажут, война, надо думать, не кончится.

Оттуда, из царского дворца, должна прибыть добрая весточка. Вот, стало быть, сиди и жди у моря погоды! Там у них в руках доля Шмаи-разбойника. Они там жрут, пьют и ухом не ведут, а ты изволь лежать в окопе! Так нет же, лежи, как проклятый! Будь я царем… Уж вы лучше не спрашивайте, что было бы. Перво-наперво выдал бы я каждому из вас по паре теплого белья и портянок. Потом выдал бы по две порции гречневой каши с салом. В-третьих, вы бы у меня в такую тёмную ночь по окопам не валялись, а лежали бы дома, на печи, у баб своих под боком….

Шмая перевёл дыхание и, заметив, что солдатки, слушавшие его рассказ, тяжело вздыхают, немного растерялся. Не любит он, когда люди грустят. Не лучше ли рассказать им что-нибудь весёлое? Но что же рассказать, ведь на войне не так уж весело. Придётся на ходу придумывать. Они на него не рассердятся и не обидятся, если что не так получится. Ударив несколько раз деревянным молотком по крыше и пригнав ржавый, исковерканный лист жести к другому, Шмая после недолгой паузы продолжал:.

Ну, сидим мы, значит, в окопах. Вдруг слышу — вызывает меня начальство. Посмотрели на мой мундир, покривились. Велели привести себя немного в порядок и вручают секретный пакет: Козырнул, как полагается, спрятал пакет и пошел грязь месить. Штаб стоит в городке где-то за железной дорогой. С божьей помощью добрался, отдал пакет, получил благодарность и возвращаюсь. Зайду, думаю, на станцию, гляну, что там делается. На вокзале хоть и не стреляют, но ещё хуже, чем на позициях. Кругом валяются раненые, калеки, беженцы с детишками.

Кругом голодные, бледные лица, оборванные, нищие люди. Посмотрел я на это и вышел. Вдруг вижу — на запасных путях стоит поезд — красотища! В таких вагонах самому бы царю или Гришке Распутину разъезжать. В первом вагоне особенно светло, весело, музыка играет, а внутри, вижу, танцуют, пьют, гуляют, будто никакой войны на свете нет. Кто же, думаю, ездит так? Сорвал я в сердцах табличку и ногами ее растоптал. Ничего, сейчас я зайду к этому величеству! Недолго думая, вскочил я на подножку вагона, рванул дверь, а меня кто-то хвать за шиворот!

Оглядываюсь — какой-то рыжий казак, пьяный, еле на ногах держится, орет на меня, ругается, да так, что наш извозчик Хацкель против него — мальчишка и щенок. Того и гляди, со ступенек меня скинет. Я стал объяснять, что я тот самый ефрейтор, который генерала взял в плен, имею три ранения, Георгия. Узнал, в чем дело, и махнул рукой: Он чувствовал, что совсем заврался, но надо продолжать.

Иначе бабы от него не отстанут, и работать не дадут. Со всех сторон на меня, как на сумасшедшего, смотрят, плечами пожимают: Рай, ну прямо рай! Под ногами — персидские ковры с золотом. Настоящие лампы, не коптилки, как в наших землянках, а на столах — чего только нет! У меня даже внутри похолодело: О чем ты с этой публикой будешь калякать? Разве они тебя поймут? Говорят же — сытый голодного не разумеет! Сидят все за столом. А собрались, видно, какие-то министры, генералы, буржуи и чёрт их знает, кто ещё!

Вино, конечно, льётся рекой, сельтерскую воду с сиропом хлещут вовсю, квас лакают, а на закуску подают им что душе угодно — селёдку, варенье, жирный борщ с двойной порцией мяса, гречневую кашу — всего не пересчитаешь.

И паёк они получают бесплатно. И кто из этой братии ещё на ногах держится, тот танцует, ногами крендели выписывает. Гуляй, буржуи, гуляй, папы, все равно жизнь пропащая! Взял я стакан, опорожнил одним духом, схватил со стола печеную картошку и головку лука — закусываю. Смотрю, а вокруг уже собралась вся орава. Расспрашивают, кто я, откуда. Ну, я им выкладываю всё, что у меня накопилось — о том, как бедные солдаты в окопах страдают, а эти шкуры пьют здесь и гуляют на казённый счёт.

Министр подал мне ещё стаканчик и говорит:. Выпил, выбрался из этой толчеи, пошел дальше, открываю боковую дверь и вижу — кого вы думаете, бабы, я вижу? Татьяну Николаевну, царевну, ну, царскую дочку… Татьяну. Одета она как настоящая царица, только на голове белая косынка с красным крестом — сестра милосердия. Прибыла на фронт помогать раненым солдатам.

Вот и помогает… Весело живётся царевне. Стою я у двери и наблюдаю всю эту картину. Вот, думаю, в руках этой шайки судьба солдат, страны, отечества…. Ну, думаю, братец Шмая, с этой компанией тебе сегодня о серьёзных вещах говорить не придётся. А тут, дорогие мои соседушки, подняла на меня Татьяна свои обезьяньи глазки и поманила пальцем.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress