Пути небесные И. Шмелев

У нас вы можете скачать книгу Пути небесные И. Шмелев в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Кулагин читает просто великолепно. К ней можно возвращаться неоднократно и не переставать восхищаться. Заставляет о многом задуматься! Мордащка подскажите, пожалуйста, где можно найти музыкальное сопровождение, что звучит в этой книге? Маняшка25 Читала книгу впервые лет пять назад, была в восхищении! За раздачу громадное спасибо! Romanic Автору спасибо, забираю. Как начитано именно здесь пока не знаю, но Кулагин всегда читает великолепно! Им обрезки даются, Ольга Константиновна так распорядилась.

Пришел пост — постись, у Матвевны строго, капустку едят. Как ястреб — Гришка на караул, покружит дозором — без боя отплывают. Витютни опустились к ее ногам, склевали и отлетели. За кустами калины и волчьих ягод открылась солнечная поляна, яркая от цветов, любимых с детства: За ней начались березы, перемежаясь лужайками. В затини по опушкам дремотно стояли с детства любимые восковки — фиалки-любки, с безуханнымн лиловыми.

Попадались гнезда отцветших ландышей, луговые бубенчики… Показался неплодный островок, в поросли можжевельника, в плотно прижавшихся розанах заячьей капустки, в бессмертниках. Стоял под накрытием высокий крест. Эта неплодная поляна звалась Крестовой: На песчаной плешине рос белый донник, пестрела иван-да-марья, стлалась мать-мачеха. Рубчатый жесткий хвощ красовался ярусными своими перемычками, путался по ногам черничник и брусничник… — постная, жесткая плешина.

Чернозем здесь, но на эту плешину свезли песку, для этих пустынножителей. Тут водятся грибы, от белых и до груздя. Мухомор переносил грибницу, капризничали грибы, но он добился. Ему удалась даже пересадка деликатесного гриба, похожего на торт, осыпанный миндалем и сахаром. Соус из этого гриба побивал шампиньоны и трюфели. Через канаву с валом, обсаженным густо елками, попали в яблонный сад.

Приземистые, широкие, нежились в солнце яблони, лучшие из лучших: Многие птицы поумолкали, но тут слышался щебет и свист всякой пернатой мелочи. Да они нам с лихвой отплачивают, чистят дерева во как! Всех этих мух окаянных, заразу эту… без них бы всему погибель!.. В газеты подавал, а те на смех: На изможденном лице его был ужас, катился пот. Алеша катался по траве от хохота. Не выдержала и Дарннька. В церкви молятся даже — избавить от гнуса.

Если муха попадет в сосуд, его очищают молитвой, такая молитва есть… окропляют святой водой. Не знал… Значит, и в церкви опасаются?.. Вода осквернилась чем, овечка ли родилась, новое жилище построили, первые плоды вкушают… все освящается молитвой, на все призывается Божне благословение.

Вот новую вы яблоньку посадили… — всегда православные молятся, хоть в сердце. Как это хорошо, памятуют о Господе, все сотворшем… и человека, и яблоньку. Ведь все на радость человекам, и Церковь разделяет со всеми эту радость и молится о всех и за вся…. Ведь это… самая фи…лозо-фическая правда! За всех и про все! Разве вы не слыхали? И никто мне про это не сказал, из самых даже мудрых ученых!.. Это я запишу… такая мысль высокая!..

Будто и во мне… я свои молитвы сочинял, как вот сюда дойдет… — и он уныло махнул рукой. Вы, бедный, ничего не знаете. У нас в Страстном… — она остановилась и, тряхнув головой, будто решила что-то, мешавшее, сказала: Она училась на ученых курсах и все знала. Все травки, все цветочки знала… и была святой красоты! Белицы говорили, что ее жених был убит на войне и она ушла в монастырь. Она часто звала меня, баловала, учила на фисгармонии… Чудесно она играла на фисгармонии!..

В покоях у ней было много книг, и несвященные были даже, и мне давала читать, хорошие, чистые… и где самые возвышенные молитвы. Ах, какие молитвы есть!.. И вот, даино, один знаменитый псалмопевец… злой царь велел отсечь ему руку, а рука приросла, звали его Иоанн Дамаскин. Его молитвы и теперь поются в церкви…. И все древние сочинители… то-же?.. И никто мне… вы первая мне открыли.

Вот не знал, и никто мне… Спать в шалаше по ночам не мог… все хотел выразить из себя, как хорошо!.. И звезды поют, и моря, и горы поют, и бездны отзываются… все славят Того, Кто сотворил все. Об этом поется в зачале всенощного бдения: А там самые ученые мне не говорили, в Петровской академии!.. Покойная Ольга Константиновна обожала их. В полной силе теперь, я их и выставил.

Вы чувствовали когда, как цветы… шепчутся будто когда очень тихо?.. Живое будто свой голос подает… во мне-то, слышу, поет!.. Я слышала сегодня утром на овсяном поле. Жаворонки пели, и будто овсы… тоже пели.

Пришла, и колокольчики ваши… играют, слышу…. Она чувствовала себя на крыльях, спешила увидеть все. Мухомор был в мыслях.

Она спросила его, почему он опять молчит, — устал показывать? Не только заросль, а высившаяся над ней рябина, завешенная гроздями. Толкнулось сердце в испуге, и она остановилась перед сомкнутыми сиренями. Эта рябина над сиренями напомнила ей московский сад, то место, где недавно простилась она с Димой. Было совсем как там. Она вспомнила большую клумбу, засаженную маргаритками.

Она выкапывала тогда в лоточек маргаритки, и вот, белея в деревьях кителем, нежданно явился Дима проститься с ней. Теперь, увидав рябину, она почувствовала тоску и боль. Не темная была тоска эта, и боль — не больная боль, а светлая тоска и боль-грусть. Он шарахнулся, разодрал и примял сирень, и она увидала большую клумбу, покрытую маргаритками, и лавочку, как и там. Она почувствовала большую слабость, села на лавочку и смотрела на маргаритки.

Грустны были они, розовые и белые, немые, как таимая в сердце боль. Это были другие маргаритки, махровые, но они были грустные, как и те. Она видела те, и белое, то, платье, свои руки, в земле от маргариток… слышала треск кустов, видела белую фуражку на сирени… Все помнила.

Взял он с куста фуражку, слышала, как сейчас: Чудесно было в лазури, в набежавшей снежности облачка. Чудесное какое небо, какое чистое, — смотрела она в безоблачную голубизну. Алеша и садовник смотрели на рябину. Мухомор указывал на что-то, тряся пальцем. Она спросила, что это там. Даринька увидала в рябине отблескивавший золотцем темный ком, державшийся чудом в воздухе, под сучком. Вчера мы с Костей разбирались в чердаке. И вот в маминой шубке… она проветривалась перед слуховым окошком… вдруг увидали рой, в рукаве шубки, и Костя сказал: Будто мама дает нам знак.

Костя не признает примет, а сказал: Вы приехали и сняли тяжесть, Костя веселый уехал…. Эти цветы и спаржевую зелень посылали в церковь, на Животворящий Крест. И всегда хоругви украшали…. Пришел Мухомор с Егорычем, принесли лесенку. Веселый, подвижный Егорыч хотел ручку поцеловать, но Даринька сказала: Шутник был, Дариньку будто за ребенка принял, сказал:.

А на хозяйку-то не похожа, не строгая. А теперь огребать давай, милая, тебе на счастье. Господи, баслови… далось бы…. Он покрестил рой, пошептал чего-то и полез по стремянке. Подставил под ком широкий сачок из кисейки и сверху тряхнул сучок.

Ком мягко упал в наметку,. На счастье тебе, роиться… — сказал он с ласковой ухмылочкой. Егорыч всегда оправдается, пудов полсотни медку сотового продает Матвевна, Вещатель будто… погоду по пчелам за неделю знает. Доктора думали, что малокровие, опасного не предполагали. А Косте сказал, когда решили продать усадьбу: Посмеялись тогда, а вот вы вчера сказали…. Смотрели грунтовые сараи, полные шпанских вишен, персиков, ренклодов, укрытых стеклянными стенами.

Оранжереи, налитые банным теплом, с апельсинами и лимонами в кадушках, с душистыми цветами и спеющими плодами. У Дариньки закружилась голова от парева и аромата. Не помнила, как очутилась на веранде в кресле. Виктор Алексеевич опять переволновался, укоризненно говорил: После первых дней возбуждения к Дариньке вернулось спокойствие, с каким она выехала из Москвы. Даринька заявила, что надо установить порядок в их жизни. Действительно, порядка в их жизни не было, было как-то неопределенно, до еды совсем в неурочные часы.

В характере Виктора Алексеевича, при склонности увлекаться до фантазий, была привычка к порядку, привитая ему в отцовском пансионе. Он вставал в 6, хоть порой и засиживался за чтением и чертежами, вел дневник, любил тонкую простоту одежды, отличные платки, английские духи, гимнастику по утрам и холодный душ, не терпел сора, беспорядочной мебели, в работе был строг и точен.

Он подумал, но не высказал ей: И был в восторге: В день осмотра усадьбы Даринька услыхала благовест, какое же празднование завтра?

Она думала — пятница сегодня. Вспомнилось, как ошиблась в страшный тот день, в новолетие: Тогда, услыхав благовест, она побежала в церковь, и это спасло ее от бездны. Вспомнила все, до ужаса, как призывала, в отчаянии, зажатым плачем: Снова пережив тот ужас, Даринька взволновалась, воскликнула: Но она так взглянула и так решительно заявила, что пойдет, что должна пойти, таким голосом непреклонной воли, что он не настаивал. Такой пошла бы она на сожжение. Это была такая страстность воли, что я просто окаменел.

Она пошла, а я не помнил себя от счастья, какая она, моя. Я не пошел за ней, страшась раздражить ее заботливостью о ней, она не нуждалась в этом.

Она дознала, кто для чего в усадьбе, как устроен, и метила в тетрадке. И Даринька не ошиблась в выборе. Савельич, боявшийся, что его разочтут теперь, заплакал, когда услыхал, что ему назначена прибавка жалованья и что посмотрит его доктор. Переговорив с Карпом и Матвевной, распорядилась переделать людскую, чтобы у семейных было отдельно, а не тряпки на веревках, какие-то закутки. Приказала пошить новые платья грязнухе-стряпке и старой горничной.

И как раз когда о нем говорили, он явился, одутлый, желтый, и хрипнул сорванным голосом: Сладким послужу, любят господа сладкое. А про вас слава загремела, в Амченске славится… про цветочки, Настеньку пожалели… я и помчал, на счастье.

А то доктор придерживал, мененник скоро, для сладкого…. Избаловали наши господа… Правда, лучшего повара поискать — не найти. Даринька вспомнила про крупу: И свободный клин есть, да и не ушло время, на Акулину-мученнцу сеют, да за снегами все ноне запоздало. А уж на что лучше, своя крупа.

И тут Даринька распорядилась. Все досмотрела, полюбовалась на кур, на гусей и уток. Увидала хвостатого павлина- одиночку. Не понравился ей павлин: За птицей ходила застарка-девка, рябая Поля, унылая. Она и коров доила. Собак в Уютове не было с той поры, как забежала бешеная собака и перекусала ютовских. Не было и кошек: Только повар додерживал старого Бульонку, прогуливал на веревочке. Не прошло недели, как все в Уютове отстоялось, получило налаженность. На другой день разговора о гречихе лежавший под паром клин был уже готов к посеву.

Матвевна позвала Дариньку, — высеять для почина горстку. Перекрестясь, бросила Даринька гречишку и загадала. И только бросила — заблаговестили ко всенощной, Петров день. Как была, в светлом ситцевом с васильками, в белой повязке, так и пошла на благовест.

Взяв у Пимыча свечки — он радостно поахал, — вспомнила, что забыла цветы, возложить празднику. Поманила глазевшую на нее девочку и шепнула: Девочка кинулась к выходу, а бабы зашептались. Возжигая свечки, Даринька приметила, как хорошо у окна, налево: И выбрала тут себе местечко, перед Распятием. Ее не смущало, что будет отвлекаться, смотреть, слышать, следить, как толкутся столбики мошкары: За Шестопсалмием запыхавшаяся девочка подала ей большой букет лилий и пионов в вазе.

Даринька потрепала ее по разгоревшейся щечке, измазанной малиной, похвалила и спросила, как ее звать, малинку. Даринька выбрала пионы, пошла к налою у крылоса, где икона Праздника, склонилась перед Апостолами и возложила цветы. Пошла к окну взять вазу с лилиями, нести Святителю, и отложила: В солнечной церкви стало полное многосветие, — вспыхнула зажигательная нитка, вспыхнули хрустали паникадила. Пение Дариньке казалось светоносным, как никогда.

Она смотрела в алтарный свет, клубившийся фимиамом, на крайние лампады семисвещника — золотую, розовую, пунцовую… — видела в радужном мерцанье…. В окно вливалась вечерняя прохлада, медовое дыханье: Там ворошили сено, пестрели бабы, сверкали грабли. Слышала прокимен, глас восьмой, всегда ее возносивший: Ты вся веси… Ты веси, яко люблю Тя! После Евангелия она понесла в придельчик голубую вазу. Ей показалось, — светлей в придельчике.

Она затеплила свечки, склонилась и подняла взор на Лик. Не молилась, а благодарила, взирала сердцем. Она поставила лилии на столик перед образом. Так и осталась там голубая ваза, наполняемая всегда цветами. На выходе она приостановилась взглянуть на образ. Вышла — и услыхала удивленно: И вот, неожиданно, покаянный псалом!

После она узнала, что отец Никифор любит служить уставно, а в празднование Апостолам — особенно уставно-полно. Потому и читался этот псалом, как в монастырях. После всенощной она попросила Надю показать могилку Ольги Константиновны: И потому трудно было ей быть одной. Выходя из прндельчика, она приостановилась и поглядела на образ: И, выходя, услыхала стих восьмой, знаменательный для нее.

В трепете и тоске всегда вслушивалась она в него, с трепетом повторяла ежедень. И вот тогда не услыхала она его, он прозвучал без нее: Так она и подумала тогда, уразумев, почему не слыхала. Вот то, что задержалась она — взглянуть на образ, и закрыло от нее напоминание о ее грехе, н она приняла это, что греха уже нет над ней. Она повторила в уме тот стих: Верила, что внушено ей было остановиться и не услышать напоминания.

Кладбище Покрова, не в пример сельским погостам, содержалось в большом порядке. Оно было окопано канавой с валом, в жимолости и барбарисе. Много было черемухи и рябины, шиповника; трава была чистая, густая. К Зуше было светлей, почищено, осеняли могилы свежие белоствольные березы. От овсяного поля Дариньке показалось, что кладбище совсем на обрыве к Зуше, а тут она увидела, что до реки было еще ржаное поле. У самого поля и была могила рабы божией Ольги. Тут было открыто, вольно, глядела даль.

На могиле не было камня, а только крест, голубцом. Ваш Дормидонт следит за красотой могилки… — сказала Надя, — какая чудесная лобеллия, как бирюзовый бисер.

В фонарике теплилась голубая лампадка в белых глазках. На кресте было написано по-славянски: В церкви был амценский купец, ужасный скаред… собак даже не держит, а сам лает!

Память ее была, мы пели с большим воодушевлением… растрогался он, головой все покачивал. Ахнули, скаред такой, Понитков!.. Смотрели, пока не излилось оно последней каплей. Думает, что спас меня от смерти. А я-то знаю, кто спас. Гнилой дифтерит ходил, даже из крепких мужиков помирали. Мамаша поехала в Оптину, всякую надежду потеряли.

Я уж задыхалась, два дня без чувств. А мамаша странный сон видела, огромный горшок каши. Так и думали — к поминкам. В прошлом году на святках. Наши ходили к Егорычу, он провидит, кому умереть скорее…. Мнительные его боятся, а вдруг скажет: Пришел он, я ничего не помню, говорили. Поглядел на меня и махнул рукой. А тут доктор Ловцов был. Так и поняли, что конец мне. Попил чайку, пошел, а на пороге вдруг: А там, в Оптиной, в эту минуту… — проверили!

С постели я вскочила и кричу, голос вернулся! Дали мне каши гречневой, дивятся, как я легко ем… а я все: Ловцов даже растерялся, горло хотел глядеть, а ему не дал папаша меня будить. Я тридцать часов спала! Так докторишка и тут смеется: Они перешли канаву и сели у ржаного поля. Пахло васильками, мятой, — полевым настоем. С земли и с неба веяло на них покоем. В одно слово воскликнули: Следили, как на бледно-лазурном небе стелется-тает дымка, след поезда.

Не тревожьтесь, не страшное. Но прямо необъяснимое… чудо будто!.. В нашей церкви никогда он не был. Нет, был раз, как Олюшеньку отпевали.

Когда хоронили его отца, он даже на отпевании не был, в своем приходе, в Рогожине. До паперти только проводил и не вошел. Может, это и не атеизм, а… романтика. И вышло ужасное… хамство. Батюшка с причетником привез его в Кузюмовку… Ловцов знает эту историю, тут же и вынул глаз, — и велел сказать барину, в экстазе: Папаша его так окрестил. Да, не знаете вы… покровские лошади недавно помяли конопляники за оврагом, там кузюмовская земля. На гроши и помяли… мужики, конечно, нарочно, пустили лошадей, землю своей считают.

По манифесту она покровским должна бы отойти, а мировой посредник в другом месте им отмежевал… хуже, пустошь. На днях его управляющий приезжал, побоища чуть не вышло…. Перед всенощной собирала я васильки во ржи… слышу — скачет кто-то в хлебах. Смотрю, на чудесном коне, огненное что-то… в офицерском кителе… у нашего дома спрыгнул. Я — домой, а мамаша, в ужасе, шепчет: Вышел к нему папаша… а он вспыльчивый, не снесет, если оскорбление-кощунство… и сан забудет.

Мы в щелочку смотрели, за дверью. Элегантный, отлично себя держит, властный такой взгляд… ну, аристократ. Ои ведь окончил университет, а потом в Сумском драгунском корнетом был. Убил на дуэли студента, ни за что!

Пришлось в отставку подать. Слушаю — и глазам не верю… обворожителен! Не красавец, резкие черты, скуластость чуть… татарской он крови… брови так, с изломом… и во взгляде такая сила… связывает как-то. Конечно, я сужу по романам… будто вот такие очень нравятся… не знаю… Говорит!..

Такой кощунник, и вдруг… что же говорит!.. Я спросила про Оптино, и она сказала, и он сказал про Кузюмова: Папаша в волнении не спросил — какому святому… Ангелу, очевидно. И вот в начале всенощной опять прискакал!.. Он без ума был влюблен в нашу Олюшеньку. Стрелялся, когда она вышла за Ютова, едва выжил. Чего он только не вытворял!

Будто стрелял в него… пожар был в Ютове, — видели, как скакал Кузюмов, и выстрел слышали. Когда умер Александр Федорович, Олюшеньке было: Он укатил в Москву и убил студента на дуэли из-за одной девушки.

Она была очень религиозная, а студент ее высмеял…. Вернулся с молоденьким гусаром, кузеном… самого знаменитого полка в Питере, страшный богач и сорванец. Красавец, всем орловским барышням вскружил голову. И что же они выкинули!.. Выкрали одну барышню, очень хорошего семейства. Не одну, а с ее тетушкой, мне бабушка рассказывала.

Они романов начитались, про рыцарей, и все у них перепуталось, будто и теперь можно. Сговорились на балу, чтобы умчаться. Подкатили ночью к усадьбе, посадили на тройку, и верховые с бенгальскими огнями… всех переполошили. Привезли в Кузюмовку и начали вытворять. Утром прикатил папаша, те извинились и пожертвовали пять тыщ на приют для одиноких девушек.

Кончилось хорошо, но Аничка без ума влюбилась в этого гусара. А тот сказал, что недостоин ее любви. И что же… она ушла в монастырь.

Это у духовно сильных натур, особенно у нас. Лиза у Тургенева… а у Достоевского, какие натуры!.. Вот это в нас — мы страстно принимаем… жизнь, чувства….

На открытии были известные педагоги, Ушинский даже. Олюшеньке прислал почетное приглашение, но она уже болела. После граф Толстой приезжал смотреть, остался недоволен почему-то и сказал Кузюмову: Кузюмов ловко ему ответил: И была рада, что он держал себя целомудренно. Видела я ту барышню, много спустя, в Шамординке, в обители, созданной батюшкой отцом Амвросием. Какая чистая, строгая подвижница. Как же не научаться сим? О, тайна промышления Господня!

Я сразу почувствовала… что-то произошло: Гляжу — все смотрят, а лица совсем испуганные. Сначала он стоял у дверей. Вбежала Манюшка с вашими цветами, даже его толкнула, и всех распихивала, как чумовая.

Тихо было, Володёк Шестопсалмие читал, а она на всю церковь скрипела, будто ее душили: Как он смотрел, когда вы возлагали на налое! Вы опустились на колени. Петра и Павла у нас большой праздник, полное многосветие, полиелей.

Да солнце еще, хрусталики… А он так и остался стоя, откинулся к стенке: Чуть не сорвала на выносе, так смутилась. Взглянула, чувствует ли он это? Вы слушали коленопреклоненно, вашего лица не было видно. И так велелепно, в дыму кадильном!.. Потом понесли в придельчик лилии. Вы показались мне… светлым ангелом! Как же он смотрел!.. Простите меня, но я не могу утаить от вас… мысль вдруг: Вы вошли в придельчик, и он ушел. Когда хоронили Олюшенъку, он провожал до могилки, подошел к Костеньке и молча пожал руку.

У него огромная библиотека, вся философия имеется. Костенька как-то ездил за книгами. Мальчики хотели продать с выбором, многим отказали, и ему. Ваш муж был в мае, понравился им… совсем непрактичный, говорили. И папа их такой был. Их растрогало, когда ваш муж сказал: Вы были сильно больны?.. Мама тоже очень любила тишину. Так им было легче расставаться. Кузюмов через других пробовал, но Матвевна как-то узнавала. Олюшенькина душа теперь спокойна.

Даринька пошла в Уютово, стараясь удержать мир в душе, гоня тревожащие мысли, не сознавая их. Что-то неопределимо смутное осталось от рассказов Нади, и это смутное мешалось со светом тихим от лучезарной всенощной. Повернулась к Уютову и увидала над ним, на закатном небе, розовых голубей, кружившихся в блеске над усадьбой. Она стала живей, свободней, земней. Это делало ее доступней. На наших глазах творится настоящий соблазн от имени Церкви, так как все издания снабжены благословениями архиереев, оформлены изображениями храмов и фотографиями старцев Амвросия Оптинского и Варнавы Гефсиманского.

Очевидно, что участники этого не несут ответственности за литературные неудачи писателей, но отвечают по всей строгости за соблазн, творимый по церковному благословению. Ваш e-mail не будет опубликован. Подписаться на новые комментарии, по emal. Сохранить моё имя, email и адрес сайта в этом браузере для последующих моих комментариев. Соблазн по благословению Иван Шмелев. Добавить комментарий Отменить ответ Ваш e-mail не будет опубликован.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress