Покинутые во Вселенной Николай Гуданец

У нас вы можете скачать книгу Покинутые во Вселенной Николай Гуданец в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Пути назад не существовало. Былая жизнь, былой Арч навсегда канули в прошлое. И жалеть здесь не о чем. Он поднялся с валуна и легким шагом направился к домику, где Тормек и Гур с потаенной тревогой ожидали его возвращения. Поздно вечером он сидел на террасе, пододвинув стул ближе к перилам, глядя в испещренное звездами небо. Подошел, судя по походке, Гур и остановился за его спиной. Некоторое время они молчали. Над самым кряжем, где уступ, видишь три крупных звезды, почти на одной линии?

Над черной каменной громадой трепетала крохотная, едва заметная звезда. Попечитель заготовительной станции, дважды зоркий страж процветания и достойный брат народонаселения Глур Чпи Семнадцатый имел удовольствие вкушать завтрак.

Со сладостным вздохом отодвинул он лохань, вытер липкие от соуса пальцы, бросил смятую салфетку поверх шкурок и обглодков. Повинуясь его скупому жесту, прислужник-трупроц поспешно долил прохладительного в узорчатый бокал.

Тут в дверь скребнули и, не дожидаясь разрешения, в каюту ввалился распорядитель шестого конвойного звена. Достойный Глур Чпи поиграл бровями: Ты что, к своей курве вперся?

Попечитель хлебнул из бокала, наблюдая, как ражий детина мнется, сглатывает слюну, как его физиономия расцвечивается бурыми кляксами страха и подобострастия.

А потом скребни в дверь. Да не так, как ломятся к уличной паскуде. Ты к попечителю явился на доклад, олух, мать твою поперек Обомлевший, уничтоженный распорядитель осторожненько вымелся за дверь, там перевел дух и четко, дважды поскреб ногтями.

То ли поножовщина среди попечительствуемых, то ли вахтенного наутро недосчитались: Идет к шлюзу, как миленький. Гон пошел, ваша зоркость! Глур Чпи вскочил с резвостью, которой никак не предполагалось в таком тучном, приземистом человечке. Разом слетели с него скука, гонор, ленца. Едва он скрылся за дверью, лакей-трупроц вскочил с коленей и запустил пятерню в остатки жаркого. Махом взлетев на шканцы, попечитель огляделся кругом. Громадная серебристая крестовина заготовительной станции покоилась на дымчатой глади океана.

Со стороны восхода, среди пляшущих солнечных бликов, виднелся темный кончик плавника, торчавший из пухлого буруна. Бонго приближался к станции. Хребтовый плавник чудища резал стеклянистую водную голубизну, оставляя за собой сужающийся, истаивающий пенный след.

Промысловый сезон открылся даже чуть раньше обычного. Еще с начала декады океан вокруг станции принялись бороздить торпеды-приманки. Несколько суток они безуспешно испускали зазывный стрекот и пахучие струи, по которым подслеповатые самцы бонго безошибочно, издалека находят своих подруг.

И вот - свершиось. Томительный инстинкт проснулся во флегматичном колоссе, оторвал его от лакомств, которыми обильно усеяны складки океанского шельфа, и погнал из холодных, сумрачных, изобильных пучин - наверх, туда, где игры, гон, схватки с соперниками, где массивное неповоротливое туловище обретет гибкость, грацию и рванется навстречу яростному утолению, на трели и аромат Досточтимый Глур Чпи припустил по трапам к четвертому шлюзу с такой же алчной резвостью, с какой простодушный океанский великан гнался за стрекочущей пахучей торпедой.

Вестовой со складным табуретом и опахалом старался не отставать ни на шаг. Бонго на всем ходу влетел в шлюз и врезался в торцовую стенку, чье специальное покрытие поглощало ультразвук и потому казалось сонару животного ясной, прозрачной далью.

Мощный удар сотряс всю махину океанской станции, водяной столб, точно от взрыва, взмыл над шлюзом, и брызги обдали с головы до пят подоспевшего именно в тот момент Глура Чпи. Сразу же, истошно визжа роликами по направляющим, рухнула в воду шлюзовая заслонка и наглухо перекрыла вход.

Оглушенный бонго замер, привалившись к стальной стене. Желтые клубы крови обволокли его разбитую голову. Я смотрел на лампу отказа. По правде говоря, никто не припомнит случая, чтоб проект приговора был отменен. И на сей раз лампа не зажглась, торчала тусклым прыщом на пульте.

Очередь топчется в коридорчике, и у всех взгляд тоскливый, снулый. Иные пялятся в упор, щупают глазами — сколько получил да как держусь. Мне теперь плевать через палец, мне уже второй день все до дверцы-задницы, и ежели б меня прямо от дверей определили на каторгу или споки прихлопнули, глазом бы не повел. Сколько бы жить не осталось, все одно это уже не жизнь.

Вышел наружу, а там хмарь, дождичек сеется. Накинул капюшон, руки в карманы, плетусь, куда глаза глядят, с яруса на ярус. Занесло меня в лавочные ряды — вокруг толчея, суета, потому как декада кончается, и надо выбрать лимиты до упора. На мостках и лестницах грохот стоит, как в кузне.

Все пыхтят, все прут кошелки, шныряют, давятся. А мне глядеть тошно — вдруг подумал, да ведь они покойники. Наполовину ли, на четверть, какая разница. Для каждого припасена пуля. И для того, с банками тушеных водорослей. И для этой, с набитым рюкзаком. А для того, с палочкой, пуля уже, небось, дослана в ствол. Вот, мельтешат, вроде живые. А сами поголовно записаны двоичным кодом на ферросплавных дисках, вплоть до подноготной, каждому отмерен срок, и в конце — пуля и печка. Хотя кому-кому так рассуждать, но уж не мне, грешному; осталось ведь всего лет семь.

Еще утром, по дороге на работу, прикинул: По прежним залетам набежало от восьми до двенадцати. Итого, от четырнадцати до восемнадцати. Получается, в сорок два я уже — внезак. И лучше не тянуть с прошением. Тут игры безвыигрышные — подперла тебе черта, всяко может приключиться, в любой момент. А в сорок два, надо полагать, я буду еще крепким мужиком, и мне светит отсрочка.

Но кто его разберет — чем шахта или ферма, может, лучше сразу…. Ама не знает, что мои тринадцать лет — уже не тринадцать, а семь. Сейчас она, наверно, у лекаря. От мысли этой до того засаднило душу, словно меня, а не ее по живому скребут. Вот и все, Арчик. Осталось тебе семь годков копошиться потихонечку, и неизвестно, зачем так долго, ежели жить стало ни к чему после вчерашнего разговора.

Семь годков ошиваться в жвальнях, долбаться в слякоть, чтобы эти годики быстрее пролетели, а после — всему черта, и ничегошеньки не останется от Арчика, потому что Ама решила пойти к лекарю.

Она кругом права, ничего не скажешь. И впрямь, какое право я имею ломать ей жизнь? В тридцать два была бы вдовой, да с дитенком, куда тут денешься? Попадаются, правда, несуеверные, которым наплевать, что вдова. И тут я понял окончательно: И я для нее все равно, что умер. Рано ли, поздно, появится у нее другой, у кого жизнь подлиннее, с кем не боязно объединять лимиты и рожать…. Как обычно, второй спок зашел сзади и приставил к затылку ствол — холодный, твердый, и от него за шиворот скользнула паскудная дрожь.

Не знаю, может, кто другой и привыкает, а я ни в какую. Особенно после того, как впервой увидел размозженную пулей голову. Споки вразвалочку двинулись дальше. Я стал запихивать жизняк в карман, потом вспомнил, что у меня не выбраны пять жвачек и еще какая-то мелочевка по съестной части.

Приметил задрипанную лавчонку, где очередь поменьше. Отоварился двумя брикетами — на ужин и завтрак, хватило как раз. Тем временем дождик перестал. Я облокотился о перила угловой площадки, развернул брикет и вдумчиво начал ужинать, глядя, как вокруг на мостках, лестницах, ярусах кишат ополоумевшие покупатели.

На той стороне улицы, ярусом ниже, из-за угла появился патруль. Сразу перед ним расчистился проход. А какой-то высокий мужик в низко надвинутой каскетке повернулся — резко, слишком резко, и чересчур суетливо стал шуровать локтями, прокладывая дорогу в давке. Даже я его заприметил, что уж говорить о споках. Головы заворочались туда-сюда, ища, кто кричал и кому.

Только высокий в каскетке не остановился, не оглянулся, наддал ходу. Тут уже никаких команд не потребовалось — каждый лег, где стоял. А высокий побежал, перескакивая через лежащих. На соседних переходах и лесенках обезумевшая публика давилась, рвалась прочь от шальной пули. Беглец ринулся вниз по первой попавшейся, обезлюдевшей лестнице. Перед поворотом он ухватился за перила и одним махом перебросил тело на следующий лестничный марш.

Я подумал было, что у него есть шанс выкрутиться. Однако снова раздался хлопок пневмача. Второй из патрульных не стал заниматься догоняшками, а свесился через ограждение и хорошенько прицелился.

Он срезал бегущего на втором повороте, в прыжке. Тот рухнул, кубарем прокатился по ступенькам и затих в изломанной, несуразной позе. Каскетка слетела, обнажились коротко обкромсанные, седые сплошь волосы. Я запихнул остаток брикета в карман, кусок не лез в глотку. Молодчагой оказался этот старик, жалко, не смог уйти.

Да мне ли его жалеть, он уже отмучился. Сам-то и поседеть не успею. Остановившись возле уличного автомата, я допил остаток воды, опять наполнил флягу. На табло обозначился недобранный лимит — полторы десятых куба. Этого добра мне не жалко, пусть подавятся. С другой стороны, раз сэкономишь, два сэкономишь, потом возьмут и урежут тебе декадную порцию.

Так что я убрал флягу из-под краника, снова нажал кнопку, и мои лишние полторы десятых ушли прямиком в канализацию. Прежде, чем сунуть жизняк обратно в карман, я прикинул, нет ли в нем еще чего, кроме пяти жвачек. Ну, а зажевать новый приговор — дело святое, вроде добровольной повинности, тут хочешь не хочешь, обязательно удолбаешься.

Только не один я такой, и опять же, декада на исходе. Толкнулся в одну жвальню, в другую, всюду народу невпроворот. Ища, где бы приткнуться, добрался до угловых турникетов и решил заглянуть в припортовый квадрат, благо у меня туда служебный допуск. Заведение на набережной забили до отказа флотские. Оставалось попытать удачи в круглосуточной буфетной, что возле пакгаузов. Авось там посвободнее, у портовиков пересменка еще не скоро. Немного я постоял у парапета, глядя на заходящее солнце.

Дымчатая кромка океана перерезала багровый диск точно пополам. Стояла тишь, ни ветерка. Лишь изредка из порта доносилось приглушенное лязганье, да в жвальне бормотали вразнобой, невнятно.

Года четыре назад, когда мне оформили проход через портовый турникет, я увидел океан впервые. Просто никакими словами не высказать, до чего это меня ошарашило. Конечно, в учебке его изучают, но совсем с другой стороны. Очень много соленой воды, семь восьмых планетной площади, то-се. Важнейший источник пищевого сырья. Растительные культуры, породы животных, отлов, забой, сбор и прочее.

А оказалось, этот самый источник сырья — такая красотища, что не оторваться. С тех пор я сюда зачастил, хоть раз в декаду, но обязательно загляну. Ама никак не могла понять, с чего у меня такая блажь. И сколько ей ни объяснял, все без толку. Нет, пока его своими глазами не увидишь, никакие рассказы не помогут. Лучше бы про Аму не вспоминать, не травить душу. Потому что сразу началось, пошло разматываться. Как она вчера уткнулась мне лицом в грудь, и шепот расплывался по коже горячим пятном.

Ты хороший, мне с тобой безумно хорошо. Но я не могу. Не упрашивай, не могу. Мы надолго примолкли, потом я собрался с духом, осторожно отстранил ее и встал. Она ни слова не промолвила, сидела, уперев подбородок в коленки, смотрела на меня. Покуда живой, не забыть ее взгляда. Когда очутился на улице, такая чернуха меня взяла, удавиться впору. Тут-то и попались под руку те парнишечки.

Я шел через проходняк, что возле продуктового, там пустые контейнеры составлены в штабеля. Вижу, за штабелем, в углу, маленькая потасовочка.

Тихо так, без ругани, без воплей о помощи. Терпеть не могу, когда двое на одного. Мне бы, дураку, гаркнуть, припугнуть патрулем. Нет, ввязался, душу отвести захотел. И осталось мне теперь жизни ровнехонько на один мордобой. Эх, все тина, всему черта. Жвачка, милая жвачка, что б мы без тебя делали, затыки грешные.

Добрался наконец я до буфетной и воспрянул: Прямо-таки зубы зудели, так разбирала охота задуриться. Взял у стойки все пять жвачек, уселся, зарядил сразу две и пошел работать челюстью.

Порожний жизняк сунул в нагрудный карман, застегнул на все кнопки. Чую, маленько меня повело. Первый скок пошел в детство. Точней сказать, в мои незабвенные пятнадцать, когда жизняк выдали. Только не обряд с хоровой бодягой-присягой, а то, как шел потом домой, чуть ли не вприпрыжку, сам не свой от радости.

Впереди уйма времени, целых сорок пять. Возьму да выучусь на знатца или пробьюсь в попечители, тогда получу прибавку лет. Весь мир — мой, жизнь только началась, делай, чего душе угодно.

Сам надзиратель квадрата поздравил, сказал: До чего ж хорошо…. Тут пошел отскок, я обтер слюни, вывалил жвих в плевательницу, прополоскал рот водой из фляжки. С двойной дозы, как всегда, тащился прицеп, и я не стал спешить. Развалился в кресле поудобнее, блаженствую.

Второе место за столиком занял какой-то чернявый тип. Он уселся, пока я летал в отключке. На подбородке у него розовел рваный шрам, видать, от кастета. Глаза его мне сразу не понравились — наглые, щупающие.

А я слегка засмурнел. Думал, когда пойдет скок, увижу Аму. Оно и к лучшему, зачем себя дразнить понапрасну. Значит, поеду по маленькой, зато подольше. И я, благословясь, двинул третью. Мало-помалу стало теплеть, подсвечивать. Уперся затылком в подголовник, таращусь в облупленный потолок. А он радужный, сияющий, колышется. Век бы так просидел. Потом чернявый прикололся, не знаю ли какого-то длинного Мепа, больно уж личность моя знакома.

Знать не знаю, говорю, а кличут меня Арчик-Гвоздь, седьмое-восьмое, каюта 14, квадрат, наоборот, М8, последние мои семь годиков долбаюсь, братишечка, и на все-то я забил, окроме океана, который наш важнейший источник, одному пожрать, другому полюбоваться, так-то.

Он тоже заморосил, Юхром его звать, дальше не разобрал, и вышли мы с ним одногодки, а квадрат его наискосок от моего, ну, тут грех не двинуться вместе; че ты, грю, по п-половинке; а мне хватает, грит; есть же такие счастливчики, но тащится со своих половинок здорово, аж на губах пена; слышь, Гвоздь, классный ты парень, сразу мне приглянулся, деловой, видать; какое там, деловой, одни триста восьмые и еще два сто девять, для смеху; а я думал, деловой; еще чего, счас вот свежий срок зажевываю; а, это да, значит, поехали еще; куда гнать, отвечаю, нечего гнать, я гнать не люблю; по такому-то случаю грех не долбануться; точно, тут кто хочешь удолбается, хоть сам Подземный Папа.

Мы заржали, я чуть не подавился; ладно, нормалек, последнюю кидаем и встали; баба у меня классная, это Юхр говорит, я от нее как раз, девка тип-топ, все при ней, и пошел, пошел, пошел разливаться; я захлопнул жвальник, не мои это приколы, нечего душу вывертывать перед всяким….

Отжевались на славу, еле ноги держат. Как хочещь, а выметаться надо: И пошли мы с Юхром в обнимочку. Солнце зашло, темень стоит клятая, пока доплетешься от одного фонаря до другого, сто раз шею сломаешь. Куд-да эт мы, говорю, нам же на т-турникеты… Тут ближе, отвечает. Кой ч-черт, говорю, не в ту сторону идем. Не спорь, я-то знаю. Вокруг штабеля, пакгаузы, под ногами ничегошеньки не видать.

Совсем ты сдурел, говорю, айда назад. Юхра шатнуло, запнулся обо что-то. Я выпустил его плечо и сам чуть не шлепнулся. А едва распрямился, р-раз! В глазах резь нестерпимая, схватился за лицо. Удар в живот, скрючился, еще удар, валюсь наземь. Врезали по голове, и я вырубился. Он очнулся в тесной, гробовой тьме. Разлепил зудящие вспухшие веки, попытался встать. Мягкий груз наверху качнулся, Арч натужился, налег спиной. Тюки откатились, он поднялся, цепляясь за стенку пакгауза.

На щеках засохли потеки едкого порошка, смешанного со слезами. Лицо и руки саднили, в голове расплавленным слитком колыхалась боль. Вспомнились буфетная, чернявый Юхр, внезапное нападение. Сначала горсть жгучей гадости в глаза.

Потом оглушили, отволокли в сторону, завалили тюками… Почему, зачем? К горлу подкатился клубок тошноты. Арч согнулся, опираясь о стену; его вырвало. Он уселся на тюках, достал флягу, прополоскал рот. Взглянул на запястье — часов нет. Судя по всему, первая четверть пополуночи на исходе. Долго же он тут провалялся. На голове здоровенная шишка, не иначе, саданули каблуком. Череп не треснул, кости целы, и на том спасибо. Смешной малый этот Юхр, стоило стараться из-за старых часов на самодельном браслете.

Не убил, не раздел, только приварил шишку, чтобы впредь умнее был. И тут Арч сообразил, что не чувствует привычной тяжести в нагрудном кармане. Схватился рукой — так и есть, пусто. Кнопки расстегнуты, жизняк исчез. Кому он нужен, жизняк семнадцатой категории, да еще с нулевыми лимитами. Наверно, вывалился, когда его тащили за ноги. Долго Арч ползал, шарил ободранными ладонями по шершавым плитам. Ага, вот рельсовая дорожка, здесь Юхр споткнулся. Надо прочесать каждую пядь отсюда и до тюков.

Он пополз на четвереньках, достиг пакгауза, отправился обратно, взяв чуть в сторону. Глаза до сих пор болели, то и дело набегала слеза, однако они понемногу привыкли к темноте. Арч уже различал собственные руки в виде смутных, белесых пятен, даже улавливал на рельсе крохотный отблеск далекого уличного фонаря. Значит, мог заметить и фосфоресцирующий ободок жизняка.

Он упорно, методично искал, расшвырял тюки на том месте, где его уложили. Не доверяясь глазам, ощупал плиты вокруг. Он уселся, привалился к стене. Что ж такое получается. На кой ляд Юхру чужой жизняк. Если на этом застукают, десять лет сроку. Уж лучше бы убил, замесил ногами вусмерть, чем так. Ведь не докажешь, что отняли. А потеря по своей вине — параграф 41, до восьми лет. Злостному — все восемь. Танцы кончены, двери закрываются. Позвольте рекомендоваться, Арч Ку Эхелала Ди, внезак. Неявка приравнивается к оскорблению Верховного Разума.

Добровольная явка с повинной гарантирует быстрое безболезненное устранение, не исключено помилование с отправкой на бессрочные работы для блага всех живущих. Под землей ли, под водой — как повезет. Арч обхватил голову руками, до скрипа стиснул зубы.

Позавчера оставалось тринадцать лет, вчера — семь, сегодня… ноль. Жизнь прошла, ничего не поправить. Из брючного кармана он вытащил сплющенный брикет, отломил кусок, съел, хлебнул воды.

Спешить некуда, сдаться стражам спокойствия он всегда успеет. Еды и питья хватит до середины ночи. Но даже этот остаток вольного житья бесполезен. Найти чернявого не выйдет, никакой он не Юхр, и про соседний квадрат, конечно, вранье.

Через турникет не пройти без жизняка. Остается сидеть за тюками, пока не замучают голод и жажда. Идти некуда, к тому же запросто нарвешься на патруль. Такую разукрашенную физиономию споки мимо не пропустят, остановят непременно. В груди накалялась безысходная злость на себя, на судьбу, на Подземного Папу, на весь белый свет.

Злись не злись, толку не видно. А чем сидеть и трястись, как норушка в западне, лучше сразу каюк. Никаких добровольных явок, прошений, замены приговора. Патрулю не дамся, пускай пристрелят. Погруженный во тьму порт оживал — то тут, то там вспыхивали прожекторы, трещали лебедки, орали десятские. Шла вторая четверть пополуночи. На ходу Арч все-таки избегал открытых и освещенных мест, придерживался высокой сплошной ограды, где фонарей поменьше — то ли перегорели, то ли разбиты.

Так он добрался до крайнего пакгауза, пересек рельсовый путь, нырявший под наглухо запертые ворота, осторожно выглянул из-за угла. Набережная оказалась безлюдной, как и следовало ожидать. Неподалеку, в проеме парапета, торчала лесенка причала для катеров. По ней Арч спустился к воде. Волны легонько лизали край железной площадки, глухо бились внизу, под ногами. Он встал на колени, сполоснул руки и лицо соленой влагой.

Ссадины защипало, Арч отерся рукавом. Вдалеке, у горизонта, чуть заметно ползла цепочка огоньков — караван барж следовал на разгрузку. С черного безоблачного неба светили звезды. Арч отыскал взглядом Северное Коромысло, оно уже повернулось стоймя, значит, на исходе третья восьмушка.

Небесный свод неуклонно вращался, время шло, солнце входило в зенит над океаническим полушарием; когда его лучи снова коснутся материка, Арча уже не будет на свободе, а может, и вовсе не будет среди живых. Продержаться хотя бы до восхода не выйдет. И звезды эти уже не для него, внезака, он лишен права смотреть на них. Ему суждена иная, беззвездная и нескончаемая ночь каторжника. Неподалеку, за оградой и турникетом, пустует его рабочий стол в ремонтном бюро. Мастер созвонился с домовым надзирателем, узнал от того, что Эхелала Ди не явился на ночлег.

Еще два дисциплинарных проступка, но они не в счет, взыскать не с кого. Оцепенело Арч сидел на ржавой ступеньке, и если бы не огоньки барж, медленно продвигавшихся вдоль волнолома, могло показаться, что само время застыло, сгустилось в единый пустой и черный миг без конца, начала, смысла. Наконец, продрогнув, он встал и передернулся, словно стряхивая озноб. Никакого выхода не предвиделось.

Он мог лишь выбирать между двумя смертями — быстрой, от пули патрульного, либо медленной, в сумраке и духоте каторги, от изматывающей работы, побоев, скудного пайка. А потому все едино, затаиться ли, разгуливать ли без опаски; сколько ни доведется еще протянуть, этот крохотный остаток жизни окажется отравленным неотвратимостью конца.

Если человек потерял право жить, у него и тогда остается право умереть человеком, а не амбарным слизнем. Примерно так рассуждал Арч, шагая по захламленным портовым закоулкам. Сзади послышалось тарахтенье движка, брызнул прожекторный свет. Арч посторонился, мимо прокатила дрезина с двумя гружеными вагонетками, отъехала шагов на полтораста, свернула за угол и, судя по визгу тормозов, остановилась.

Движок покряхтывал на холостом ходу. И тут из-за ближнего пакгауза появились двое патрульных, они направились навстречу Арчу обычной ленивой походочкой, от которой у кого хочешь душа уйдет в пятки. Неожиданно для самого себя Арч не почувствовал страха. Второй спок, с пнемачом наперевес, вразвалочку двинулся, чтобы зайти проверяемому за спину.

Вымуштрованные ражие детины действовали в точности по уставу, но, похоже, и в мыслях не допускали, что этот фрукт в грязном комбинезоне, ослепленный фонарем, исцарапанный и жалкий, вздумает сопротивляться.

Поэтому полусогнутый палец второго патрульного лежал на гашетке свободно, безо всякого напряжения, и на мгновение запоздал с выстрелом, когда Арч ухватился за ствол, резким тычком отвел дуло от своей груди. Все случилось как бы само собой — Арч понимал, что выбирает немедленную смерть, и остается лишь напоследок хорошенько врезать этой самодовольной сволочи по морде.

Еще не вернулось отраженное стенками пакгаузов эхо выстрела. Еще не цвикнул о плиты выброшенный затвором баллончик. Обе руки Арча вцепились в пневмач, мотнувшийся на шее патрульного, рванули его на себя, а тело распрямилось из приседа, вкладываясь целиком в свирепый удар головой, снизу, по подбородку.

От боли в темени перехватило дыхание. Арч наугад ударил коленом, отпрянул вбок. Оружие осталось у него — ремешок слетел с шеи оглушенного спока, попутно сорвав незастегнутую каску. Это происходило в ясном предчувствии смерти, в ожидании пули, справа, в упор. Развернувшись к ней лицом, Арч увидел, что другой патрульный стоит, нелепо расставив ноги, согнувшись, зажав руками рану в животе.

Вот он покачнулся, выронил фонарик, медленно завалился на спину. Не успел Арч опомниться, как деловито затарахтел движок, из-за дальнего угла показались вагонетки. Дрезина пошла в обратный путь. Он нагнулся, подобрал фонарик, бросился бежать.

Прожекторный луч настиг его и отбросил на плиты непомерно длинную тень. Арч свернул в боковой проход, почти сплошь заставленный громадными кабельными катушками, вжался меж ними, перевел дыхание.

Слышно было, как дрезина сбавила ход, затормозила. Видимо, ошарашенный водитель обдумывал, то ли поднимать тревогу, то ли проехать мимо и не впутываться понапрасну. Наконец он решился, ночную тишину распорол рев гудка.

Боком Арч протиснулся между катушек на соседнюю рельсовую линию и что есть духу побежал. Вокруг поднялась суета, раздавался топот, со всех сторон люди спешили на гудок. Завидев впереди группку бегущих, Арч метнулся в первый попавшийся закоулок, пробежал по нему до поворота и увидел, что оказался в тупике. По бокам складские ворота, впереди глухая высокая ограда с колючей проволокой по верху.

Лучом фонарика он пошарил вокруг себя и заметил в углу квадратный чугунный люк. Недолго думая, ухватился за откидное кольцо, поднял крышку на ребро, заглянул вниз, посвечивая фонариком. Так и есть, кабельный узел. Арч повесил пневмач на шею, по ступенькам-скобам спустился в колодец, закрыв за собой крышку.

Достиг дна, попробовал сориентироваться. Из колодца вели бетонированные ходы — два вправо и влево, вдоль ограды, третий — перпендикулярно, к центру квадрата.

Повсюду густо лепились соединительные коробки. Толстые силовые кабели, освинцованные многожильные провода связи, пухлые многоцветные жгуты прихотливо изгибались, пересекались, ныряли в тоннели и убегали вдоль крепежных боковин вдаль, в сужающуюся тьму.

Арч выбрал средний, перпендикулярный ход, опустился на четвереньки и пополз в четырехугольной тесноте, освещая путь надтреснутым фонариком.

Когда он потерял всякое представление о времени и пройденном расстоянии, а колени и локти мучительно заныли, тоннель привел его к новому распределительному колодцу, покрупнее предыдущего. Отсюда выходило уже пять тоннелей, и Арч растерялся. На всякий случай он выцарапал дулом пневмача метку на бетоне возле хода, из которого вылез, потом забрался по скобам наверх, приложил ухо к люку. Где-то неподалеку погромыхивали контейнеры, урчал погрузчик.

Здесь выбираться на поверхность не стоит, рискованно. Спустившись вниз, он погасил фонарик, чтоб сэкономить батарейки. Уселся, привалившись в стене, доел остаток брикета, запил водой. Фляга уже опустела больше чем наполовину. Ни с того ни с сего вспомнился чернявый. Тоже загадка в своем роде. Тихо-мирно сидели, нажевались, поморосили, вроде, никаких обид и заплетов. Арч не мог уразуметь, зачем понадобилось красть жизняк, и какая в том корысть. А ведь Юхр знал, что отправляет его прямиком на каторгу.

Злейшему врагу — и то не устроишь такую подлость. Выходит, чернявый избил его и обчистил просто так, без умысла, ради собственного удовольствия. В конце концов, тут нечего ломать голову, что было, уплыло, не воротишь.

Главное, как дальше-то быть. Еда кончилась, вода на исходе. Куда деваться, неизвестно, по этим кабельным норам ползать можно до бесконечности, а что проку. Наверху шум, тарарам, споки наверняка устроили облаву, прочесывают квадрат.

Правда, есть оружие, но как из него стрелять, поди разберись. На всякий случай Арч зажег фонарик, осмотрел пневмач. Нажал защелку, снял магазин, осторожно извлек из него верхний баллончик с никелированной игольной пулей, повертел в пальцах, вставил обратно.

Потрогал неподатливый, тугой рычаг затвора. Потом взялся за рукоять, положил палец на гашетку. Что ж, если дойдет до дела, выстрелить он сумеет. Штука в общем нехитрая. Он присоединил магазин, положил оружие на пол и выключил фонарик.

Ему пришло на ум, что здесь, в порту, склады ломятся от съестных припасов. Покуда не рассвело, можно рискнуть, попробовать разжиться едой и питьем. Только бы отыскать люк, из которого можно вылезти незаметно, тихо, в укромном закутке. Неожиданно среди кромешной тьмы колодца забрезжил свет. Арч схватил пневмач, поднялся на ноги. Слабое свечение шло сбоку, из ближнего тоннеля — кто-то с фонариком полз в сторону колодца.

Если это споки догадались проверить подземные ходы, дело дрянь. Однако, скорей всего, какой-нибудь кабельщик делает проверку либо чинит обрыв. И суставы зверски ныли, малая ожиданка тоже не десерт. Первый и последний раз в жизни отпускаю в долг. Постарайся, чтоб хватило не на день, а подольше.

Он разжал пальцы, я подхватил пакетик на лету. Только потом, когда вышел от него, вдруг ка-ак да засвербело поперек моего гонора. Мне, боевому командиру, какая-то склизкая шваль кидает подачку. Именно даже не дает, а кидает, словно ручному кренку. Лови, не зевай, шевели жвалами.

Упустишь - подбирай с полу, ха-ха. Тебя бы ко мне во взвод, ты бы у меня даже спал бы по стойке "смирно" Впрочем, умными людьми замечено, что сослагательное наклонение не утешает, а распаляет.

Умные - они умные и есть, а я мудак двояковыпуклый. Погнал домой со всех ног, дозу зашпыривать. Притом понимая отлично, что никогда я Лигуну в зубы не заеду, как бы ни хотелось иногда. Не будет такого счастливого стечения звезд и благорастворения флюидов.

Э, нет, шалишь, отставить. Это из цапровых болот я вернулся получеловеком, отставным инвалидом. Теперь же по всей строгости арифметики получается четверть человека. Ноль целых, двадцать пять сотых. Еще хватает брезгливости на то, чтоб не клянчить взаймы у бывшей жены. Но на большее - нет, спекся. У-у, кто ж это выдумал такую жизнь шпырянскую? А кто выдумал, молчит в несознанке, и ему наши разговорчики в строю - глубоко до тыльной дверцы, он на нас вывесил аж до голенища, такой вот разбор.

Может, в самом деле воды нахлебаться? Подлюга Лигун так посоветовал водички попить, будто и впрямь дело знает. А это лишь сменить горячую протырку на холодную, и то ненадолго. Что ж, зато хоть разнообразие впечатлений, все равно никакого терпения больше нету. Доплелся я до скверика обок бульвара, где питьевой фонтанчик булькает, и, не отрываясь, высосал ведрышка эдак полтора, если не больше.

И с ледяным, тяжко плещущимся, засевшим в моем драном брюхе наливным ядром, еле переставляя ноги, рухнул на очередную скамью. Вскоре меня перестало поджаривать, зато начало оплетать игольчатой морозной сетью. По счастью, до того я вымотался, что ровнехонько на полпути, едва самочувствие стало сносным, отрубился и уснул. Дрыхнул долго и на совесть, будто после дежурства по части, да так, что заспал всю холодную протырку.

Молоденький полицейский, который меня разбудил, в аккурат подгадал к началу следующей горячки. Вам вызвать медицинскую карету? Как я ни был плох, обстановку прикинул моментально. Этого еще не хватало. Возьмут у меня кровь на анализ, и год принудительного лечения обеспечен. Тонкошеий такой парнишка, румяный и с пушком над губой. Неужто впрямь недотепой уродился или корячится под простачка? Не надо мне на фиг вашей заботы, кареты, неба в клеточку, я сейчас унесу ноги подальше, заодно, кстати, по пути подохну всем в облегчение, а себе персонально на великую радость.

Впрочем, кричал вовсе не тот самый, которого нет и которому все мы уже остобрыдли хуже консервной каши. Просто у меня пошли законные шпырянские задурялочки с катаваськами. Кричал, по счастью, и не я. Ты, пацан, он же за тебя на фронте дрался Или ты пенек без понятия? Я помочь хочу, ему же плохо.

Моя голова повернулась, точно на заржавленной турели; каждый градус поворота срывался расплавленным дождем в мое пустое нутро и там пронзал дико набрякший мочевой пузырь. Экая мерзость, быть укомплектованным из мяса, костей и потрохов. Ты хоть знаешь, это кто? Насилу сфокусировав под наждачными веками глаза, я узрел дородную пучеглазую ряшку над белой рубахой с пластроном, рыжий вихор над залысинами. Звание, имя сами выскочили на язык: Мы ж не на плацу, - еле ворочая языком, выговорил я.

Пойдемте сейчас ко мне. Вот сюда, через парк. У меня тут заведеньице, да и лекарь свой неподалеку А ты извини, парень, что я сгоряча насыпался, - через плечо адресовался Джага к полицейскому.

Знаешь, из каких передряг он нас выводил целыми?.. Спустя полторы вечности я доковылял до той стороны парка. Бравый капрал нежно придерживал меня под локоть ручищей, созданной для цевья гранатомета и вдовьих ляжек. Заведение Джаги оказалось небольшой, эдак на полвзвода, распивочной, и называлось простенько, с ненавязчивым юмором, "Щит Отечества". Увидев здоровенную вывеску с намалеванным орденом первой степени, я чуть не прыснул, хотя в тот момент мне было не до смеха.

Проклятый организм изнемогал и буйствовал, желая опростаться, причем остатки вздорных предрассудков не позволяли мне заняться этим прямо на ходу и не утруждаясь расстегиванием штанов, как принято у заматерелых шпырей.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress