Поиск предназначения Аркадий и Борис Стругацкие

У нас вы можете скачать книгу Поиск предназначения Аркадий и Борис Стругацкие в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Я его раньше не читала, но теперь еще и прочту. Спасибо, Надежда, за развёрнутый и интригующий комментарий! В основном, на подобные комментарии и ориентируюсь! Я не готов придумать название для этого жанра беллетристики, к сожалению. Сам бы рад поменьше пересекаться с этими людьми. За масло масляное тоже прошу снисхождения. Малолетние и с малым кругозором любят игры, игры в которых совсем не работает воображение. Некоторые авторы любят деньги или квантум сатис.

Авторы пишут такие недопроизведения ради денег. Вот такой силлогизм, получается. В целом, я вас понял и понимаю ваше негодование.

И для того, чтобы хоть немного скрасить… в общем перечень к чтению, который я рекомендую: Хромая судьба, Гадкие лебеди, Пикник на обочине,… 2.

Пасынки вселенной и многое другое. А еще считаю интересным сборники фантастики, которые выпускались в советское, да и не только, время. Дурацкая комедийная разражающая на первой минуте музыка просто убивает. Идите киношки продолжайте смотреть потом расскажете, что нового познали, вместе посмеемся, историк… ептеть…. Карпов Владимир - Жуков на фронтах Великой войны Да и куда тому Клюквину до Прудовского!

Прудовский — лучший среди нынездравствующих чтецов. Ян Василий - К последнему морю 5. Такие операции тогда, видимо, были в моде. В палате с Киконей лежал воин, которому эскулапы таким же вот образом наращивали утерянную в боях красоту: По словам Кикони, во всех остальных отношениях воин был абсолютно здоровый и даже здоровенный мужик.

Каждые полмесяца он регулярно уходил из клиники в самоход, к бабам, там обязательно ввязывался в пьяную драку, и в драке ему обязательно обрывали эту его перемычку. Утром он, весь в крови, возвращался с покаянием в палату, и врачи начинали все сначала. Киконя пролежал в больнице больше полугода, и когда он снова появился в классе, это был уже совсем другой человек.

В нем вдруг обнаружился интеллектуал. Оказалось, что он начитан, хорошо играет в шахматы и довольно свободно читает по-немецки и по-английски. С ним стало интересно разговаривать. Он способен был с изысканной небрежностью толковать о Мату-Гросу, Великой Сабане и о таинственных мезас , послуживших прообразом Затерянного Мира.

Он без запинки перечислял имена первобытных чудовищ, таящихся в трясинах Конго и Убанги-Шари: Тем более, выяснилось, что Кикон с бабушкой и с дедом, медицинским генерал-лейтенантом, профессором Военно-Медицинской Академии, живет, оказывается, как раз напротив Станиславова дома, так что они могли через улицу обмениваться условными жестами, а также перемигиваться электрическими фонариками по системе Морзе.

Наверное, правильно будет, если эта Теорема возникнет из текста по мере его прочтения, как неизбежный вывод, абсолютно логичный и единственно возможный. То обстоятельство, что я выжил и дотянул до нынешних своих без малого уже сорока лет, есть само по себе почти чудо. Ибо что есть чудо? Суперпозиция маловероятных событий, и ничего более. В тридцать седьмом году отца исключили из партии. Потом, уже наверное часа в два, вдруг грянул телефон.

Невнятный незнакомый голос проговорил из трубки: Немедленно, как есть, отправляйся на вокзал и уезжай в Москву. Немедленно, ты понял меня? Через час отец уже был в поезде. В Сталинград он более не возвращался никогда — до самой войны жил в Питере и боролся за свою реабилитацию — без всякого толку, впрочем, и без какой-либо пользы. Однако, как это ясно мне теперь, в ту ночь он должен был быть арестован.

И, скорее всего, расстрелян. Именно такое в самом начале тридцать седьмого произошло с его братом, Афанасием: А жена его вдова?

Старшие дети выжили, но оба младшеньких — умерли в пути от дизентерии. Соне было шесть, а Вове — пять. Мне в это время было четыре. Я был анемичный, дохлый, золотушный ребенок. Я, разумеется, был бы обречен. Однако отец уцелел, и я поэтому остался жив.

Основная Теорема его могла бы звучать примерно так: Однако если выжил он не случайно, значит есть некая закономерность , есть в мире нечто, спасающее, оберегающее, сохраняющее его?.. Он честно постарался вспомнить все обстоятельства, которые приводили его на самый край пропасти, и честно попытался понять, что именно каждый раз останавливало его на краю. Он искал закономерность, и не находил ее.

Это превратилось у него в игру, и в эту игру он с удовольствием играл сам с собою несколько дней. Разумеется, ни в какую закономерность он не верил, однако, насчитав двадцать три случая своей без пяти минут гибели, двадцать три ситуации, каждая из которых грозила ему несомненной и зачастую страшной смертью, он, будучи математиком, не мог не почувствовать здесь Руки Судьбы….

Долго ли в большом городе проживет человек, который упрямо будет следовать этому простенькому правилу? Иногда он казался себе таким вот человеком, с той лишь разницей, что не ощущал за собою нарушения каких-либо правил, ни простых, ни сложных… Но что мы знаем о правилах, которые нам знать не дано и которые мы, может быть, ежедневно нарушаем?.. Виконт выслушал его рассуждения вполне благосклонно это произошло, конечно, уже не в ту, историческую, ночь, а неделю спустя , но отреагировал поначалу лишь анекдотом из обихода преподавателей марксистской философии: Если человек выходит из дому, и на голову ему падает балкон, а он все-таки остается жив — что это?

А если он на другой день снова выходит из дому, и на него снова падает балкон, и он снова остается жив? Нет, это не закономерность, товарищи, это — привычка.

А если в третий раз то же самое? Потом он подумал немного, шевеля толстыми своими африканскими губами, и вдруг сказал: На самом деле, они оба с незапамятных времен пописывали. Начато было несколько совместных романов и рассказов — для каждого заводилась отдельная папка, и в каждой сейчас лежало по три-четыре исчирканных странички.

Сочиненные — и даже до конца! Большинство из них было положено на музыку. Впрочем, все это было несерьезно. Оно представляло собою подлинную дневниковую запись наблюдений, которые изнывающий от скуки девятиклассник Виктор Киконин, уложенный в постель по причине простуды, провел над одним из домашних своих тараканов каковых в квартире генерал-лейтенанта профессора Киконина-самого-старшего было великое множество:.

Банка эдак в 50 раз больше таракана. Станислав так и не узнал никогда, что случилось с родителями Виконта, где они, живы ли, и если да, то почему Виконт всегда был при дедушке с бабушкой? В те времена, когда никакие вопросы не считаются бестактными, его это не интересовало, а потом он ощутил во всем этом некую неприятную тайну и спрашивать не рискнул. Сначала умерла бабушка, и Станислав увидел впервые в жизни плачущего Виконта. В первый — и в последний раз.

Дедушка протянул в одиночестве еще месяцев пять-шесть. Он был очень знаменитый — в определенных кругах. Виконт однажды явно повторяя кого-то из взрослых назвал его: Станиславу показалось это незаслуженно обидным, и лишь много лет спустя он догадался, как это на самом деле следовало, видимо, понимать.

Виконт говорил, что у деда больше двух тысяч печатных работ, но Станиславу довелось прочитать только одну. Она поразила его воображение, в ней профессор Киконин доказывал замечательно парадоксальное утверждение: Так было с древним сифилисом, так случилось со средневековыми штаммами чумных бактерий. У смертоносного штамма нет будущего.

Выживают только те болезни, которые дают возможность выжить сколько-нибудь значительному числу заболевших. Бактерия, убивающая всех, убивает и себя… Воистину: Родителей Виконта не было ни на первых, ни на вторых похоронах. Виконт студент четвертого курса четвертого медицинского института остался одиноким владельцем пятикомнатной генеральской квартиры.

И орать свои песни под гитару. И бить — спьяну — бокалы из дедовских сервизов… И приводить баб. Но баб они не приводили в эту квартиру никогда. Журнальный столик с набором курительных трубок установлен был в ногах кровати. Виконт обычно сидел или лежал на этой кровати, а Станислав — за столом, на агоническом стуле. За дверью всегда по привычке закрытой тихо жила жизнью теней огромная строго-элегантная и даже по-старинному роскошная пустая квартира.

Виконт категорически отказывался там что-либо менять. Только дедовскую коллекцию древних монет он перетащил к себе и держал теперь в правой тумбе стола, извлекая иногда для изучения. Станислав воспринимал все эти непрактичные странности, как нечто самоочевидное. Хотя самоочевидного здесь было — чуть.

Почему, собственно, Виконта не выселили? Квартира же была ведомственная. Почему, как минимум, не переселили в однокомнатную? Когда, уже в новейшие времена, въедливый Сеня Мирлин задал Станиславу эти вопросы, Станислав ответить ничего толкового не сумел, а Сеня в своей классической манере произнес перед ним яркую речь на тему: Довольно быстро он понял, что, на самом деле, никакого литературного опыта у него нет. То, чем занимались они раньше, никакого отношения, оказывается, к настоящей литературной работе не имело.

А как только пора эта наступала, они начинали испытывать такое сопротивление материала, что тут же бросали работу: Теперь же выдумывать ничего было не нужно. Все уже было готово. Надо было только вспоминать и расставлять воспоминания в нужном порядке. То есть — организовывать. Это оказалось неописуемо и необъяснимо трудно.

Несколько раз он бросал работу, казалось, навсегда. Он перебирал исписанные листки, перечитывал готовый текст — все было ходульно, неестественно и тускло. И всего этого было до отвращения мало по сравнению с тем, что еще предстояло написать.

Но было несколько абзацев, которые ему нравилось перечитывать. Он даже выучил их наизусть — невольно, совсем того не желая. Но, проглядывая снова и снова планы, он испытывал острое ощущение Победы. Что-то вдруг сжимало горло, и слезы накатывали. Он стыдился себя в эти минуты, но ничего с собою поделать не мог. Да и не хотел.

Все-таки он был научник и, плохо может быть разбираясь в литературе, он, в то же время, ясно ощущал новизну — и материала, и самого замысла. Такого еще не бывало.

Он был первый на этой дороге. А значит, должно было ему идти до конца. Вдобавок именно в это время в доме вдруг появилась пишущая машинка, старинная, странная, вертикальной конструкции, с удивительно мягкими дивно отрегулированными клавишами. И он с изумлением обнаружил, что писать стало интересно: Раньше он был способен испытывать такое, только выводя формулы и вычерчивая графики. Но из какого мусора вырастает вдохновение!

Потом он понял, что писать надо сценами, эпизодами, картинками, совершенно не думая о связках и переходах от одного эпизода к другому. Ему сразу стало гораздо легче.

Легче, да, но не легко. Как называется эта перепонка, это место между указательным и большим пальцем, черт его побери совсем? Он не знал, и никто из знакомых этого не знал, так что пришлось, к черту, отказаться от эпизода с игрой в заглотку…. Как называется пространство между двумя дверями — внешней дверью, выходящей на лестничную площадку, и внутренней, ведущей в квартиру?.. В вагонах — тамбур…. Он назвал это темное пространство тамбуром и попытался описать его.

В тамбуре было совершенно темно и довольно холодно — не так, разумеется, как на лестничной площадке, где стоял беспощадный мороз улицы и двора, но все же холоднее, чем в прихожей. Слева там были полки, на которых до войны хранились съестные припасы и на которых давно уже не бывало ничего, кроме наколотых дров. И пахло в тамбуре — дровами. Мальчик стоял в тамбуре одетый.

Тулупчик с поднятым воротником, ушанка с опущенными ушами, шерстяной платок поверх ушанки, валенки, рукавицы. Он всегда так одевался, когда выходил стоять в тамбур после двух часов дня. Мальчик был маленький, всего лишь восьми полных лет, тощий, тщедушный и грязноватый. Уже несколько месяцев он не смеялся и даже не улыбался.

Несколько месяцев он не мылся горячей водой, и у него водились вши…. Много дней он не ел досыта, а последние два — зимних — месяца он просто потихоньку умирал от голода, но он не знал этого и даже об этом не догадывался — он совсем не испытывал никакого голода. Все равно — что. Долго, тщательно, самозабвенно, с наслаждением, ни о чем не думая… Чавкая. Иногда ему вдруг представлялось, что жевать, в конце концов, можно все: Но жевать их было твердо и неприятно, даже противно… А лизать — горько.

Очень важно было выразить ту мысль, что мальчик этот в любом случае был обречен на скорую и неизбежную смерть. Жить ему оставалось в любом случае не более месяца, самое большее — двух. До конца января он дотянул только потому, что всю осень они ели кошатину и потому, что мама имела обыкновение запасаться дровами с весны, а не к зиме, как большинство ленинградцев. Поэтому в доме у них было тепло. Однако, кошки были уже съедены в городе все и давно, и все мало-мальски съедобное, что могло быть обнаружено в городской квартире старый столярный клей, засохший клейстер с обоев, касторовое масло, сушеная морская капуста — довоенное отцово лекарство от сердца — все это уже было обнаружено и съедено, и теперь более впереди не было ничего, кроме смерти.

Разумеется, мальчик не понимал этого, ему и в голову не приходило даже — думать об этом, но положение дел совсем не зависело от его понимания или не понимания…. Дарственная на любовь СИ.

Посмотрим, кто кого СИ. Провинциалка для сноба СИ. Скажи, что ты наша ЛП. Сведи меня с ума СИ. Крылья для Доминанта СИ. Сбежать от Судьбы СИ. Ты счастье мое и беда СИ. Подарки не возвращают СИ.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress