Перси Биши Шелли. Стихотворения. Поэмы Перси Биши Шелли

У нас вы можете скачать книгу Перси Биши Шелли. Стихотворения. Поэмы Перси Биши Шелли в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

И землю остывшую розы, в печали, Как хлопьями снега, цветами устлали; И мертвенных лилий, и тусклых бельцов Виднелись толпы, точно ряд мертвецов. Индийские травы с живым ароматом Бледнели в саду, разложеньем объятом, И с новым осенним томительным днем Безмолвно роняли листок за листком. Багровые, темные, листья сухие Носились по ветру, как духи ночные; И ветер их свист меж ветвей разносил, И ужас на зябнущих птиц наводил.

И плевелов зерна в своей колыбели Проснулись под ветром и вдаль полетели, Смешались с толпами осенних листов И гнили в объятиях мертвых цветов. Прибрежные травы как будто рыдали, - Как слезы, в ручей лепестки упадали, Обнявшись, смешавшись в воде голубой, Носились нестройной, унылой толпой. Покрылися трупами листьев - аллеи, И мертвые свесились вниз эпомеи, И блеск средь лазури, как призрак, исчез, И дождь пролился с потемневших небес.

Всю осень, пока не примчались метели, Уродливых плевелов стебли жирели; Усеян был пятнами гнусный их род, Как жабы спина иль змеиный живот. Крапива, ворсянка с цикутой пахучей, Волчцы, белена и репейник колючий - Тянулись, дышали, как будто сквозь сон, Их ядом был воздух кругом напоен.

И тут же вблизи разрастались другие, Как будто в нарывах, как будто гнилые, Больные растенья, - от имени их Бежит с отвращением трепетный стих. Стояли толпой мухоморы, поганки И ржавые грузди, опенки, листвянки; Взрастила их плесень в туманные дни, Как вестники смерти стояли они.

Их тело кусок за куском отпадало И воздух дыханьем своим заражало, И вскоре виднелись одни лишь стволы, Сырые от влажной, удушливой мглы. От мертвых цветов, от осенней погоды В ручье, будто флером, подернулись воды, И шпажной травы разрасталась семья С корнями узлистыми, точно змея. Сильней и сильней поднимались туманы, Бродили и ширились их караваны, Рождаясь с зарей, возрастали чумой, И ночью весь мир был окутан их тьмой. В час полдня растения искриться стали: То иней и изморозь ярко блистали; Как ядом напитаны, ветки тотчас Мертвели от их ослепительных глаз.

И было тоскливо на сердце Мимозы, И падали, падали светлые слезы; Объятые гнетом смертельной тоски, Прижались друг к другу ее лепестки. И скоро все листья ее облетели, Внимая угрюмым напевам метели, И сок в ней не мог уже искриться вновь, И капал к корням, точно мертвая кровь.

Зима, опоясана ветром холодным, Промчалась по горным вершинам бесплодным, И треск издавали обломки скалы, Звенели в мороз, как звенят кандалы. И цепью своей неземного закала И воды и воздух она оковала; От сводов полярных, из дальней земли, Суровые вихри ее принесли. Последние травы под ветром дрожали, От ужаса смерти под землю бежали, И так же исчезли они под землей, Как призрак бесследный, порою ночной. В извилистых норах уснули в морозы Кроты, под корнями умершей Мимозы; И птицы летели на сучья, на пни, И вдруг, на лету, замерзали они.

На ветках снежинки Растаяли, падая вниз, как слезинки; И снова замерзли в холодные дни, И кружевом снежным повисли они. Металася буря, сугробы вздымая И волком голодным в лесу завывая, И сучья ломала в порыве своем, Весь мир засыпая и снегом, и льдом.

И снова весна, и умчались морозы; Но нет уже больше стыдливой Мимозы: Одни мандрагоры, цикута, волчцы Восстали, как в склепах встают мертвецы. IV Знала ль Мимоза, что скрылась весна И что сама изменилась она, Знала ль, что осень с зимою пришла, Трудно сказать, - но она умерла.

Дивная Нимфа, чьим царством был сад, Чьим дуновением был аромат, Верно, грустила, когда не нашла Формы, где нега стыдливо жила - Чудная нега любви, красоты И неземного блаженства мечты. Но в этом мире суровой борьбы, Горя, обмана и страха судьбы, В мире, где мы - только тени от сна, Где нам познания власть не дана, В мире, где все - только лживый туман, - Самая смерть есть мираж и обман.

Вечен таинственный, сказочный сад, Вечно в нем Нимфа живит аромат, Вечно смеются им вешние дни, Мы изменяемся, - но не они. Счастье, любовь, красота, - вам привет! Нет перемены вам, смерти вам нет, Только бессильны мы вас сохранить, Рвем вашу тонкую, светлую нить! A Sensitive Plant in a garden grew, And the young winds fed it with silver dew, And it opened its fan-like leaves to the light, And closed them beneath the kisses of night. The snow-drop, and then the violet, Arose from the ground with warm rain wet, And their breath was mixed with fresh odour, sent From the turf, like the voice and the instrument.

And the wand-like lily, which lifted up, As a Maenad, its moonlight-coloured cup, Till the fiery star, which is its eye, Gazed through clear dew on the tender sky; And the jessamine faint, and the sweet tuberose, The sweetest flower for scent that blows; And all rare blossoms from every clime Grew in that garden in perfect prime. And on the stream whose inconstant bosom Was pranked, under boughs of embowering blossom, With golden and green light, slanting through Their heaven of many a tangled hue, Broad water-lilies lay tremulously, And starry river-buds glimmered by, And around them the soft stream did glide and dance With a motion of sweet sound and radiance.

But the Sensitive Plant which could give small fruit Of the love which it felt from the leaf to the root, Received more than all, it loved more than ever, Where none wanted but it, could belong to the giver,-- For the Sensitive Plant has no bright flower; Radiance and odour are not its dower; It loves, even like Love, its deep heart is full, It desires what it has not, the Beautiful!

There was a Power in this sweet place, An Eve in this Eden; a ruling Grace Which to the flowers, did they waken or dream, Was as God is to the starry scheme. A Lady, the wonder of her kind, Whose form was upborne by a lovely mind Which, dilating, had moulded her mien and motion Like a sea-flower unfolded beneath the ocean, Tended the garden from morn to even: Кто, подобно мне, взирает, Как над городом сияют Башни в золотистой дали, Те вообразят едва ли, Что пред ними лишь гробница, - Там, во чреве копошится Ком червей в людском обличье, Впившись в мертвое величье.

Пусть Свобода отряхнет Кельтов самовластный гнет И темницы распахнет, Где с тобой томятся вместе В унижении, в бесчестье Сто прекрасных городов, - Отрешившись от оков, Вы бы доблести вплели В солнечный венок земли, Гордой ратями былыми.

Иль - погибни вместе с ними, - Вы не сгинете напрасно, Солнце воссияет властно Светом Истины, Свободы, Как цветы, взойдут народы, Прорастут сквозь темень лет, Будет пышен их расцвет. Что ж, погибни - рухнут стены, Но останутся нетленны, Как небес твоих покровы, Что всегда над миром новы, Долговечней, чем лохмотья Времени на бренной плоти Города с печатью горя, - По волнам скитальца-моря Поплывут воспоминанья, Что закончил здесь скитанья Гордый Лебедь Альбиона, - Он, гонимый непреклонно Из земли своей исконной, Рассекая ураган, Плыл к тебе, и Океан Приютил здесь беглеца, Радость, окрылив певца, Песней взмыла, перекрыв Бури громовой порыв.

О, Поэзии Река, Щедрая во все века, С незапамятных времен Ты текла сквозь Альбион И доныне не щадила Славные певцов могилы, Отчего скорбишь ты ныне О любимце на чужбине; Город рабский, словно тучей Омрачавший дух летучий, Город мертвецов, ответь, Чем воздашь ему за честь; Как Гомер бессмертной тенью Осенил Скамандр, забвенью Преграждая путь, Шекспир Эвон озарил и мир, И божественная сила Смерть навеки победила, Как любовь Петрарки ныне Пламенеет здесь, в долине, - В негасимом этом свете Обретает мир бессмертье, - Так тебя, поэта кров, Будут славить средь веков, Как Свобода окрыленно, Ввысь летит вдоль небосклона Солнечная колесница: Разрушается граница Меж долиной и холмами, Словно свет вселенский, пламя На венецианских башнях - Отблеск доблестей вчерашних.

Падуя блистает славой, Восставая многоглавой Многолюдною пустыней В ослепительной долине, Полной зреющих хлебов, - Скоро в житницы врагов Пересыпят их крестьяне, А волы, как на закланье, На телегах, полных дани, Словно горы, повлачат Цвета крови виноград, Чтоб забылся буйным сном Кельт, упившийся вином.

Меч не предпочли серпу, Чтоб скосить господ толпу, - Что посеешь, то пожнешь, Приготовь для жатвы нож, Силу силой уничтожь, Скорбный край, - что ж, собирай Свой кровавый урожай. Горько, что не в силах разум И любовь покончить разом С самовластьем - кровью лишь Пятна рабства удалишь.

В Падуе на площадях Карнавальных сея страх, Мать и Сын, немые гости, Смерть и Грех играют в кости, А на карте - Эццелин, И теряя ставку, сын Впал в неистовство, а мать, Чтобы сына обуздать, Обещала хлопотать Пред австрийскими властями, Чтоб над этими полями До гряды альпийских гор Властвовал он с этих пор, Став наместником, - и Грех Рассмеялся, этот смех Лишь ему присущ, и вот, Сын и мать за годом год Укрепляют власть господ Кровью и кровосмешеньем, Так расплата с преступленьем Неразлучны, перемены Время так несет бессменно.

Падуя, сошел на нет В ярких залах знанья свет, И коварный смутный след, Словно метеор, маня, Гаснет над могилой дня. В оны дни под эти своды Шли паломники-народы, Светоч твой сиял во мгле На холодной злой земле, - Но зажегся в мире ныне Новый свет, а ты в пустыне: Деспот грубою пятой Затоптал огонь святой.

Как в глухой сосновой чаще Огонек, едва горящий, Гасит лесоруб норвежский, Но огонь змеится дерзкий Огненными языками, И взревев, коснулось пламя Свода сумрачных небес, Озарен безбрежный лес, Лесоруб простерся в страхе, - Точно так лежать во прахе, Тирания, будешь ты: Ты с надменной высоты Смотришь на пожар вдали - Сгинь же в прахе и в пыли!

Полдень снизошел осенний Припекает зной последний, Дымки зыбкая вуаль Мягко застилает даль: Приглушенное сиянье, Свет и цвет, благоуханье, - Все смешалось, воздух мглист, Запотевший аметист Так сияет иль звезда В беспредельности, когда Разорвет небес покровы. Виноград навис багровый Над безветренной пустыней, А вдоль башни сизо-синей Взмыла дикая лоза Строем копий в небеса. На листве - кристаллы слез, Здесь прошел дитя-Мороз Легкой утренней стопой, И размытою чертой К югу от немой равнины Громоздятся Апеннины, Словно острова в оливах Средь просторов молчаливых, И покрытые снегами Вознеслись над облаками Альпы, будто грея склоны, - И тогда в мой истомленный Дух, что замутил родник Этой песни, вдруг проник, Снизошел обман святой: Пусть любовью, красотой Вечно будет мир согрет, Да прольется Горний Свет Музыкой, душой нетленной Иль моей строкой смятенной В одиночество вселенной!

Полдень надо мною - вскоре Встречу вечер на просторе - Выйдет с юною луной, Неразлучной со звездой, С той наперсницею, чей Свет становится теплей В блеске солнечных лучей. А мечты утра, взлетая, Как ветров крылатых стая, Покидают островок. Одиночества челнок Поплывет к страдальцам вскоре, И старинный кормчий-Горе Правит в горестное море. Есть, должно быть, и другие Островки среди стихии Жизни, Горя и Страданий, - В том бездонном океане, На седых волнах взмывая, Вьется светлых духов стая, Иль, быть может, на скале Ждут они меня во мгле: Через миг расправят крылья, И челнок мой без усилья В гавань тихую войдет, - Вдалеке от всех невзгод, Боли, страсти и грехов Обрету цветущий кров: Средь лощин, долин, холмов С теми лишь, кого люблю я, Буду жить, любви взыскуя, Слушать море, гул ветров И дыхание цветов.

Будет наша жизнь светла, Но, быть может, духи зла, Осквернить стремясь приют, Толпы темные нашлют, - Эту злобу усмирят Тихий свет и аромат, И возвысится душа - Ветры, крыльями шурша, На нее прольют бальзам. Гимны посвящая нам, Звучно зарокочет море, И его дыханью вторя, Вечной музыкой в тиши Стих прольется из души, И любовь дыханьем жизни В этой радостной отчизне Уничтожит зависть, страсти, Воцарится братство, счастье, И земля, к любви готова, Станет молодою снова.

И что - ты? Что есть солнца и светила? Печаль, и Боль, и Грех колеблют пламя Их жизней - догорающих лампад, А Башня вознеслась над куполами Палаццо, храмов и особняков, Где роскошь спит за медными вратами, Куда не проникает гул веков. Недвижный воздух италийский мрачен, Но рядом с Башней меркнет блеск дворцов, И мир пустынен, обнажен, невзрачен, - Как будто смутный дух, слепя глаза Прелестные, в которых стыд утрачен, Сверкнул, как зеркало, где явлена краса И грех под слоем пудры и белил, - О, если б он, покинув небеса, Красавиц грешных в мрамор превратил!

Лоскута парусов Бьются немощно в бешеной пляске ветров, И в ночи непроглядной, как потоп Преисподней, Хлещет сумрачный ливень по воле Господней. В блеске молний чернеет смерчей крутизна: Достают до небес, восставая со дна, И кренятся, как будто обрушилась твердь, Тщатся водные башни ее подпереть И дрожат от натуги. Воды алчно раскрыли Чрево мрачной пучины. В бездонной могиле Смерчи сгинули с ревом глухим. В этот миг Стихли громы и волны. Судно грянуло с кручи И металось по дну, и в грохочущей туче Скрывалось, и, с волны устремляясь отвесной, Срывалось, поглощенное вспененной бездной.

И недвижные, немо зияли глубины, И нависли, как стены бездонной равнины, Толщи мутно мерцавших и зыбких зеркал, И, обрушившись россыпью звезд, ослеплял Жутким блеском, сиянием адских огней Грозный шквал, извергались фонтаны смерчей, Вал над валом вставал из кипящей пучины, Пирамидам подобно, взмывали вершины, Полыхали на них огневые зарницы И буравили небо.

Готов расщепиться Был, казалось, корабль, и в коловращенье Носился, и, словно землетрясенье С корнем вырвало дерево, бриг затрещал: Вихрь его завертел, и безумствовал шквал.

С неба хлынул поток раскаленных шаров, Тотчас мачту обуглив и вмиг расколов. Хлещет в щели погибель. Неживая громада, Словно труп средь песков, что приметы распада Заметают усердно, качалась средь волн. Был уже до краев трюм расколотый полн, - С треском вздыбился палубы нижней настил, Будто лед на озерах весной растопил Зной пустыни.

Но кто на другой уцелел? Друг на друге распластаны грудою тел, Как в могиле одной, у фок-мачты лежат Все матросы. Поодаль от страха рычат Тигры, два близнеца, покорились стихии Прежде буйные хищники, ныне - ручные. Было решено, что она будет автором стихов и что это издание будет посмертным, под редакцией воображаемого племянника, Джона Фиц Виктора. Памфлет был издан в формате in-quarto. Мистификация эта, быть может, веселила автора, но мы легко можем поверить словам издателя, что это было мертворожденное произведение.

Покинув Оксфорд, два друга оставались некоторое время вместе, в меблированных комнатах в Лондоне. М-р Тимоти Шелли отказался принять своего сына в Филъд-Плэсе, пока он не порвет всякие сношения с Хоггом и не подчинится назначенным для него воспитателям и гувернерам.

Шелли отказался принять подобные условия и остался изгнанником, лишенным своего дома, с горьким чувством, что он был несправедливо караем за духовные убеждения, за которые он морально не мог быть ответствен.

После отъезда Хогга к друзьям Шелли остался один в своей лондонской квартире. Младшие сестры его учились в школе в Клэфэме, и через них он уже был знаком с их подругой, Гарриэт Вестбрук. Это была хорошенькая шестнадцатилетняя школьница, свежая и румяная, с приятным характером, ясной улыбкой и хорошими манерами, дочь удалившегося от дел содержателя кофейной в Лондоне. Ее руководительница и наставница, старшая мисс Вестбрук, девица тридцатилетнего возраста, выказывала самый нежный интерес к молодому безбожнику, который вместе с тем был и баронет, в будущем, с большим состоянием, закрепленным за этим титулом.

Она писала ему, приходила к нему с Гарриэт, водила его в церковь, читала под его руководством еретические книги. Когда летом Шелли поехал гостить к своему кузену м-ру Грову, в Квам-Илан в Рэдноршире, Вестбруки были также в Уэльсе, и встречи продолжались непрерывно между Шелли и сестрами.

По возвращении Вестбруков в Лондон начали приходить тревожные письма от Гарриэт. Ее преследовали дома; ее хотели принудить вернуться в школу, где она чувствовала себя несчастной. Сопротивляться ли ей воле отца? И будет ли дурно с ее стороны покончить свою жизнь? Пришло еще письмо, где она умоляла Шелли о защите. Она готова бежать с ним, если он только захочет. Шелли поспешил в Лондон, но перед отъездом из Уэльса он успел написать своему кузену Чарльзу.

Он говорил ему, что, если он отдает себя Гарриэт, это совсем не из любви к ней, а из рыцарского чувства самоотвержения. При виде Гарриэт он был поражен ее изменившимся лицом. Он приписал это ее страданиям из-за семейных огорчений.

Но она призналась, что это было не так, что она любит его и боится, что он не ответит на ее любовь взаимностью. Они расстались, и Шелли обещал, что, если она призовет его из деревни, он немедленно явится и соединит ее судьбу со своей. Через неделю она позвала его. Тотчас были сделаны приготовления к бегству, в почтовой карете, отправлявшейся на Север. И 28 августа года Шелли и Гарриэт Вестбрук, имея девятнадцать и шестнадцать лет от роду, соединили свои руки, как муж и жена, в Эдинбурге, по обряду, требуемому шотландским законом.

Потребовалось некоторое насилие над принципами ученика Вильяма Годвина, чтобы подчиниться законной форме брака. Но, ради положения Гарриэт перед лицом света, он согласился на то, что он считал дурным. И в этом он следовал заветам своего учителя-философа. На самом же деле в это время Шелли неизмеримо больше, чем Гарриэт, был увлечен одной школьной учительницей в Суссексе, мисс Хитченер, которую он идеализировал, как Эгерию или Цитну.

Эта очень заурядная особа превратилась в его юном воображении в прообраз всего, что есть наиболее возвышенного в женственности. Но это было чувство поклонения и восторга, а не чувство любви, могущее снизойти до обыденности брака. Ближайшее знакомство с мисс Хитченер, годом позже, привело - как это часто бывало у Шелли - к идеализации в противоположную сторону. Эта почтенная особа принимает образ демона себялюбия и гнусной страсти; она все еще ангел, но ангел дьявольской породы.

Отец Шелли, до его свадьбы, назначил ему двести фунтов в год. Но теперь он счел нужным проучить безрассудного мальчишку и прекратил высылку денег. В конце концов, деньги были снова возвращены ему, и вместе с двумя стами фунтов, что давал также м-р Вестбрук, юная чета могла не опасаться нужды. Из Эдинбурга они поехали в Йорк, где попали поя надзор злого гения их супружеской жизни, старшей сестры, Элизы Вестбрук, и где дурное поведение Хогга вызвало временный разрыв между ним и Шелли.

Из Йорка они переехали в Кесвик. Отчасти их влекло туда потому, что там жил Соути, к поэзии которого Шелли относился в то время восторженно. Соути принял молодую чету с особенной приветливостью. Но нам Шелли он произвел впечатление угасшей силы, увядшей ветви, потому что он мало интересовался метафизическими утонченностями и утратил свою прежнюю веру в революционные отвлеченности. Более родственное влияние имел на него Вильям Годвин, с которым Шелли вступил в переписку, в Кесвике; он обнажал свою душу перед Годвином, как перед философом-исповедником, внимал благоговейно его советам и надеялся на счастье более тесного сближения с этим последним и величайшим из мудрецов.

Шелли желал сейчас же перевести свои идеи в действия, он искал кругом поле битвы, где он мог бы сразиться за свободу, и ему показалось, что он нашел его в Ирландии. Он хотел говорить за освобождение католицизма, за возобновление унии. Он хотел ввести в Ирландии систему собраний для обсуждения социальных, политических и моральных вопросов. Он хотел внедрять правила добродетели и милосердия. Он убедился в том, что положение ирландской политики и партий было далеко не так просто, как он это представлял себе.

И, уступая советам Годвина и своему собственному сознанию неудачи, он покинул Ирландию, сделав очень мало для той цели, к которой он стремился. Из Дублина Шелли, с Гарриэт и неизбежной Элизой Вестбрук, уехал в Уэльс и, после краткого пребывания среди лесов, ручьев и гор в Нантвилльте, отбыл на берега Северного Девона и поселился, в июне года, в коттедже в Линмаусзе, бывшем тогда уединенной рыбачьей деревушкой.

Эти июльские и августовские дни были счастливым временем в жизни Шелли. Я уже говорил в другом месте, что это есть "род синтеза, гармонирующего с политическим и социальным пылом, владевшим Шелли во время его путешествия по Ирландии, со всей его мудростью, и безумием, и восторгом воображения, пробудившегося среди величия и прелести Уэльсских холмов, и скал, и волн Девона". Это памфлет в стихах, но в основе, под декламаторскими пророчествами, лежит красота поэзии.

Художественные эффекты здесь более театральны, чем фантастичны, в высоком значении этого слова. Произведение это страдает моральной узостью, отчасти исходящей из учения Годвина, - из предположения, что зло существует более в человеческих учреждениях, чем в человеческом характере.

Его обзор прошлого истории общества поверхностен и односторонен; его надежды на будущее большею частью фантастичны. Но все же эта поэма, занимающая середину между юношескими произведениями Шелли и творениями его зрелых лет, имеет значение, благодаря глубокой любви к человечеству и мощи воображения, развивающего идею вселенной: В некоторых местах автор перестает быть доктринером и риториком, и встает поэт, могущий равно изъяснять явления внешней природы и томления человеческого сердца.

Но время, третейский судья, решило, что эта поэма составляет важную часть его вклада в нашу литературу. Пребыванию Шелли в Линмаусзе наступил безвременный конец. Он поручал ветрам и волнам пустить их в обращение. Ирландец был арестован, уличен и приговорен к шести месяцам тюремного заключения.

Его хозяин, сделав все возможное, чтобы облегчить Дэну его пребывание в тюрьме, поспешно оставил линмаусзский коттедж и нашел себе пристанище в маленьком городке Тремадоке, в графстве Карнарвонском. Здесь одно время Шелли очень увлекался судьбой большого сооружения - насыпи, возводимой с целью отвоевать у моря полосу земли. Он пытался собрать капиталы для продолжения этого предприятия, принял в нем участие сам, в размерах больших, чем позволяли его средства, ездил в Лондон хлопотать о дальнейшей подписке.

В Лондоне, в октябре года, он впервые встретился лицом к лицу с Годвином, и впечатление, с обеих сторон, было благоприятное. Он возобновил свою дружбу с Хоггом; порвал окончательно с обожаемой некогда, а ныне ненавистной мисс Хитченер и присоединил к кругу своих знакомых привлекательное семейство м-ра Ньютона, ревностное вегетарианство которого располагало к нему Шелли.

В течение зимы, проведенной им в Уэльсе, он щедро заботился о бедных. Он изучал французских просветительных философов; по совету Годвина он старался приобрести действительные познания в истории; он увеличил количество своих рукописных поэм и изготовил к печати целый ряд избранных мест из Библии, выбранных с целью установить чистую нравственность, не загроможденную тем, что Шелли именовал библейской мифологией. В ночь на 26 февраля года в уединенный дом Тэнирольта, где жил Шелли, забрался какой-то злоумышленник, с целью грабежа.

Встревоженный шумом, Шелли вышел, с пистолетами в руках из своей спальни. Раздались выстрелы, и произошла схватка, окончившаяся бегством грабителя. Были попытки подорвать веру в это приключение. Хотя нет достаточных оснований, чтобы не верить ему, но, быть может, следует признать, что переутомленные нервы Шелли разыгрались после этого нападения и что покушение убить его в ту же ночь, о котором он говорил потом, было обманом его воображения.

Во второе свое путешествие в Ирландию Шелли проехал на юг до Килларнэ и Корка. В апреле он уже был опять в Лондоне, где, в июне года, у него родился первый его ребенок, дочь, которой дали имя Ианте.

Как только Гарриэт поправилась, она и муж ее поехали в Брэкнель, в Беркшире. Их притягивало туда присутствие мистрис Бойнвилль, свояченицы вегетарианца Ньютона, и ее замужней дочери, Корнелии Тернер.

Эти новые друзья их были образованные, утонченные, восторженные люди, быть может, немного сентиментальные. Вместе с Корнелией, бывшей ему товарищем по учению, Шелли подвинулся вперед в изучении Ариосто, Тассо и Петрарки. Это время могло бы быть очень счастливым, если бы денежные дела не тревожили Шелли. Но долги накоплялись, и он принужден был занимать деньги за громадные проценты, под будущее свое наследство. В октябре он оставил Брэкнель и проехал к Северу, на английские озера, а оттуда в Эдинбург.

Но он недолго пробыл в Шотландии. Раньше, чем кончился год, он поселился в меблированной квартире в Виндзоре, среди тех мест, которые он посещал школьником, и неподалеку от Брекнеля, где еще жили Бойнвилли. Для того чтобы доставать деньги, необходимо было поставить вне всяких сомнений законность сына и наследника, могущего родиться у Шелли. Вероятно, поднимались уже вопросы о законной силе шотландского брака.

И поэтому 24 марта года Шелли повторил обряд венчания с Гарриэт, согласно правилам англиканской церкви. Но еще до этого события семейное счастье их было жестоко омрачено. Если когда-нибудь существовала между Шелли и его молодой женой какая-нибудь духовная или умственная связь, она порвалась теперь. Жена его стремилась к более светской жизни, которую он не переносил. Ее траты на наряды, серебро и обстановку все глубже погружали его в долги, они становились уже бедствием и унижением.

Присутствие Элизы Вестбрук в семье сделалось невыносимым; а между тем Элиза Вестбрук была всегда налицо. Шелли желал, чтобы Гарриэт кормила сама своего ребенка; а Гарриэт настаивала на том, чтобы взять кормилицу. Наконец старшая сестра удалилась; но Гарриэт, после ее отъезда, усвоила себе холодное и резкое обращение, как человек несправедливо пострадавший.

Шелли искал себе некоторое подобие утешения в дружбе с мистрис Бойнвиль и мистрис Тернер. В мае он умолял о примирении, но тщетно. Гарриэт оставила его дом и переехала на житье в Басз, а муж ее переселился в Лондон. Со свойственной ему щедростью он помогал в то время Годвину, которому до крайности нужна была в то время большая сумма денег.

Она только что возвратилась из поездки в Шотландию. Это была девушка лет семнадцати, с золотистыми волосами, с бледным чистым лицом, высоким лбом и серьезными карими глазами.

У нее был сильный ум, большое нравственное мужество и твердая воля в соединении с чуткостью и жаром души. Вторая мистрис Годвин сделала несчастной домашнюю обстановку для Мэри. Ее и Шелли влекло друг к другу чувство, сначала казавшееся им дружбой, но вскоре они увидели, что это была любовь.

В то же самое время - если только можно верить словам дочери мистрис Годвин, Клэр Клэрмонт, - Шелли не только убедился в том, что Гарриэт перестала любить его, но, как он утверждал, он знал наверное, что она изменила ему и вступила в связь с одним ирландским офицером, Райэном. Не доказано, чтобы у Шелли были улики, достаточные для такого обвинения; сама же Гарриэт уверяла в своей верности.

Ее уверения поддерживают Торнтон Гент, Хукхэм, Хогг и другие. Но в году Годвин говорил, что од знает из достоверного источника, не имеющего никакого отношения к Шелли, что Гарриэт была неверна своему мужу еще до того, как они разошлись.

Мы можем вполне допустить, что Шелли мог уварить себя самого в том, чего на самом деле не было. Он написал Гарриэт, прося ее приехать в Лондон. По прибытии ее 14 июля он сказал ей, что не считает ее больше своей женой, что сердце его отдано Мэри Годвин, но что он будет продолжать, по мере возможности, заботиться о ней. Потрясение и волнение, причиненные этим заявлением Шелли, вызвали болезнь Гарриэт, во все время которой Элиза Вестбрук находилась безотлучно при ней.

Шелли умолял больную вернуться к жизни и здоровью. Но его решение расстаться с ней осталось непоколебимым. Сделав некоторые распоряжения касательно материального благосостояния Гарриэт, он приготовился, без ведома Годвина и его жены, бежать с Мэри. И утром 28 июля года беглецы были на пути к Франции. Они убедили Клэр Клэрмонт, дочь жены Годвина от ее первого брака, сопутствовать им.

Опоэтизированный рассказ о днях страдания Шелли с Гарриэт находится, вероятно, в исповеди заключенного в сумасшедшем доме - в Юлиане и Маддало. Более ясное изложение причин их разрыва, с изменением имен, есть в повести мистрис Шелли Лодор. Переправившись из Дувра в Кале в открытой лодке, беглецы направились в Париж. Там они достали денег и пустились в путь, в Швейцарию, Шелли пешком, а Мэри и Клэр на муле. Из Труа Шелли написал Гарриэт письмо, которое было бы прямо непостижимо, если бы оно исходило от кого-нибудь иного, кроме Шелли.

Он выражал в нем надежду, что она последует за ними и поселится в непосредственной близости от них, и он будет заботиться о ней. По прибытии в Бруннен, на Люцернском озере, они наняли себе комнаты; но, предвидя затруднения для получения денег на таком далеком расстоянии от Англии, они быстро повернули обратно, спустились по Рейну до Кельна и после шестинедельного отсутствия появились в Лондоне, в половине октября. Месяцы, проведенные в Лондоне от половины сентября до января года, были временем испытаний и горя.

Сношения с Гарриэт, у которой в ноябре родился второй ребенок Шелли, сын, были тягостного свойства. Была крайняя нужда в деньгах, и, в течение нескольких дней, Шелли пришлось разлучиться с Мэри и скрываться от кредиторов. Но начавшийся год изменил его положение.

Уступив отцу свои права на часть имения, он обеспечил себе ежегодный доход в тысячу фунтов, а также получил значительную сумму на уплату своих долгов. Но, к несчастью, в то самое время, как улучшились его материальные средства, его здоровье стало ухудшаться. Летом он путешествовал по Девону, а в начале августа нашел себе счастливое место отдохновения в Бишопсгэте на окраине Виндзорского парка. В сопровождении Мэри и своего друга Пикока он провел несколько восхитительных дней в речном путешествии вверх по Темзе до Лечлэда.

Он оставил нам воспоминание об этом в одном из своих ранних лирических произведений. По возвращении домой, в аллеях большого Виндзорского парка, он написал первую поэму, показавшую, что гений его возмужал, - Аластора. Это есть, в самом глубоком смысле, оправдание любви человеческой - той любви, которой сам он искал и нашел.

Это - порицание гения - ищущего красоты, ищущего истины, - который живет один, в стороне от человеческих привязанностей. Но все же участь этого одинокого идеалиста, говорит Шелли, менее печальна, чем судьба того, кто тучнеет в бездействии, "не мучаясь священной жаждой неверного знания, не обольщаясь чудесным суеверием". Эта поэма есть чудно-вдохновенное воспоминание пережитого им за прошедший год - в ней его думы о любви и смерти, его впечатления от природы, навеянные швейцарскими горами и озерами, излучистой Рейсой, скалистыми ущельями Рейна и осенним великолепием Виндзорского леса.

В январе года у Мэри родился сын, названный Вильямом, в честь ее отца. Годвин все еще держался в отдалении от Шелли, хотя удостаивал принимать от него щедрые денежные дары. В конце концов Шелли начало это возмущать, но, тем не менее, он продолжал помогать Годвину, насколько он мог. Ему казалось, что Мэри и он будут счастливее в чужой стране, чем в Англии, где родные и прежние друзья отворачивались от них с гневом и стыдом.

Было решено сделать эту попытку и пожить на чужбине. Отсутствие английских полей и небес могло быть отчасти вознаграждено уменьшением дороговизны жизни. Ни Шелли, ни Мэри не имели ни малейшего понятия об отношениях Байрона к мисс Клэрмонт, когда они уезжали из Англии. Но Клэр упросила Шелли взять ее с собой в путешествие именно потому, что она надеялась встретиться там с Байроном.

В Сешероне, маленьком предместье Женевы, встретились два великих поэта. Когда Шелли занял виллу по ту сторону озера, а Байрон скрылся от надоедавшей ему публики в вилле Диодати, между ними были постоянные сношения. Они гребли и катались на лодке вместе и в конце июня объехали кругом озера. Сопутствуемый Мэри, Шелли посетил Шамуни. Но, несмотря на; все прелести Швейцарии, сердца Шелли и Мэри томились по Англии.

Перед отъездом из Женевы они имели удовольствие познакомиться с Дж. В начале октября они еще раз вступили на английскую землю. Но, казалось, они вернулись лишь для того, чтобы встретить несчастья. Испуганный ее отчаянным письмом, Шелли поспешил к ней из Басза, где он жил в то время; но он приехал слишком поздно. Это волнение и огорчение пагубно отразились на здоровье Шелли, и хорошо еще, что в то время он нашел себе друга с веселым и бодрым характером в Лей Генте.

Но несчастье шло за несчастьем. В ноябре Шелли начал разыскивать Гарриэт, которая исчезла с его горизонта и от своего отца. Первое время после разрыва с Шелли она надеялась, что он вернется к ней; когда эта надежда исчезла, она была глубоко несчастна. Она жаловалась на стеснения, которые она испытывала в доме отца, и уже говорила о самоубийстве.

За несколько времени до смерти она вырвалась из этой стеснительной обстановки. Ее трехлетняя дочь и ее двухлетний сын были отправлены к одному пастору, в Ворвик. По словам Годвина, одно время она жила открыто с одним полковником; Годвин называет его имя.

Потом, по-видимому, она опустилась еще ниже и была покинута. Извещая Шелли об этом ужасном происшествии, книгопродавец Хукхэм говорит, что, если бы она прожила еще немного, у нее родился бы ребенок. Судебное следствие подтвердило это. Шелли был глубоко потрясен, но не так, как если бы он считал себя виновным в этом несчастии.

Я неповинен в зле - ни делом, ни помышлением". Теперь он мог дать Мэри принадлежавшее ей по праву имя своей жены и, не теряя времени, он обвенчался с ней 30 декабря года. Он потребовал своих детей от Вестбруков, но ему в этом было отказано. После томительных канцелярских проволочек, лордом Эльдоном был поставлен приговор по делу, гласивший, что, принимая в соображение, что убеждения, проповедуемые Шелли, ведут к образу жизни, который закон считает безнравственным, дети не могут быть доверены его непосредственному попечению; но, так как он указывает подходящих людей для воспитания их - д-р и м-сс Юм, - дети будут вверены этим попечителям на все время их малолетства, и отцу будет дозволено, в определенное время, видеться с ними.

Решение канцлера не хотело быть резче, чем это казалось необходимым. Но отнятие детей было гораздо более тяжелым ударом для Шелли, чем смерть их матери. Одно время он боялся даже, что и малютку Вильяма возьмут у него. Пока дело тянулось у канцлера, Шелли жил в Марло, на Темзе. Бывая в Лондоне, он иногда навещал Гента и в его доме встретился с Китсом и Хэзлиттом. Он был теперь в дружеских отношениях с Годвином и приобрел себе нового и ценного друга в лице Хорэса Смита.

В Марло, несмотря на все судебные волнения, у него было много счастливых минут. Его желанием было воспламенить в людях вновь стремление к более счастливому состоянию нравственного и политического общества; и в то же время он желал предостеречь людей от опасностей, возникающих в момент революции, вследствие эгоизма людей, их вожделений и низких страстей. Он хотел изобразить истинный идеал революции - национальное движение, основанное на нравственном принципе, вдохновляемое справедливостью и милосердием, не запятнанное кровью, не омраченное буйством и употребляющее материальную силу только для спокойного применения к действию духовных сил.

К несчастью, наряду со всем, что было замечательного в революционном движении того времени - с энтузиазмом человеколюбия, с признанием значения нравственности в политике, с чувством братства всех людей, - наряду со всем этим в поэме Шелли находятся также и все узкие софизмы этого движения. Иллюзии Шелли теперь не могли бы увлечь ни одного мыслящего ума. Но его благородный пыл, трепетная музыка его стиха, яркая огненная красота образов все еще чаруют души людей".

Он потребовал, чтобы были сделаны некоторые изменения. Он уверял, что резкие нападки на теизм и христианскую веру были, дурно истолкованы и неуместны. Взаимные отношения героя и героини, брата и сестры, давали повод к сильному негодованию. И это правда, что в данном случае поэма Шелли являлась ярким примером спутанности революционного образа мыслей, который, с помощью отвлеченных и ошибочных понятий, старается разрушить общественные чувства и отношения, являющиеся прекраснейшим результатом эволюции нашей расы.

Было потеряно при этом несколько замечательных строк. Но, уступив давлению общественного мнения, высказавшегося через его издателя, Шелли удалил известное этическое пятно, которое могло бы исказить художественное впечатление от его поэмы для многих из его читателей. В течение первых месяцев года последствия неурожая тяжело отразились на бедном населении Марло, главным заработком которого служило плетение кружев.

Шелли, говорит Пикок, постоянно был среди них и, по мере возможности, помогал в самых крайних случаях нужды. Он составил себе свою особую систему помощи: Горе и страдания рабочих масс тяжелым гнетом ложились на его душу. На самом деле это было одним из свойств Шелли. Он был врагом насилия и бывал доволен даже малым успехом для начала, хотя его грезы об отдаленном будущем никогда не позволяли ему успокоиться на какой-нибудь временной удаче.

Поэзия Шелли отражает его видения как пророка далекого золотого века. А его прозаические произведения выражают его мысли как практического деятеля. В своем Обращении к народу по поводу смерти принцессы Шарлотты он оплакивает смерть молодой матери и жены, но он видит горшее бедствие, и заслуживающее более глубокой скорби, в положении народа в Англии.

Заботы Шелли о бедных, его волнения из-за его судебного дела и возбуждение, связанное с поэтическим творчеством, сильно расшатали его здоровье. Опасались даже, что в его организме появились зародыши чахотки. Он решил оставить Марло - этот город, очевидно, не был для него подходящим местожительством - и задумал попробовать пожить в Италии. Еще одно обстоятельство привлекало его туда: Байрон был в Венеции, и Шелли желал, чтобы дочь Байрона, Аллегра, ребенок мисс Клэрмонт, была отдана на попечение своему отцу.

Не без колебаний мать согласилась на это. В сопровождении Мэри, маленького Вильяма, крошечной дочери Клары родившейся 2 сентября года и мисс Клэрмонт с ее ребенком Шелли приехал в Дувр, потом отправился на Юг и, переехав Мон-Сени, прибыл в Милан 4 апреля года. Шелли надеялся поселиться на берегах Комо, но там не нашлось подходящего для них помещения. Они побывали в Пизе, потом в Ливорно. В этом последнем городе жили м-р и мистрис Джисборн с сыном мистрис Джисборн от ее первого брака, молодым инженером Генри Ревели.

Мистрис Джисборн была старый, испытанный друг Годвина. Это была женщина с прекрасным характером - отзывчивая, скромная, образованная, с большой духовной любознательностью.

Конечно, встретить таких знакомых в чужой стране являлось истинным счастьем. Лето было проведено восхитительно на луккских купаньях, под сенью зеленых каштановых деревьев, под шум Лимы, разбивающейся о свои скалы. Желая видеть свою дочь Аллегру, мисс Клэрмонт в августе поехала в Венецию, и Шелли с ней.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress