Обряд перехода А. Паншин

У нас вы можете скачать книгу Обряд перехода А. Паншин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

И вот теперь Папа хотел, чтобы мы покинули одну из моих опор. А Гео-Куод находился даже не на Четвертом Уровне. Он был на Пятом. Корабль разделен на пять уровней. Первый Уровень в основном занят техническими службами — Инженерная, Спасательные средства, Конвертеры, Двигатель и прочее. Четвертый и Пятый Уровни — обитаемые, и Пятый — самый последний. Все наши ребята знали, что если ты живешь на Пятом Уровне, то ты немногим лучше грязееда, ты — не совсем человек…. Видишь, я уже начал готовиться к переезду.

Тебе там должно понравиться. Я даже знаю, там в школе есть мальчик примерно твоего возраста, который немного тебя обогнал. Так что у тебя будет шанс поусердствовать, вместо того, чтобы плавать здесь по мелководью. А то ты совсем никакой конкуренции не испытываешь. Мне было страшно, и поэтому спорила я отчаянно, называя подряд все места, куда мы могли переехать — в пределах Альфинг-Куода.

Наконец, я провела рукой по лицу, вытерла слезы и, сложив на груди руки, заявила:. Но это была неправильная тактика по отношению к Папе. Он лишь убедился в том, что я упрямая девчонка, хотя это было уже не упрямство. Я боялась и была уверена, что, если мы переедем, там мне никогда не будет так хорошо, как здесь.

Но я не могла сказать этого Папе, я не могла признаться ему, что боюсь. Он подошел к креслу, в котором я сидела, вызывающе скрестив руки, с застрявшими в уголках глаз слезинками, и положил ладони мне на плечи.

Но меньше чем через два года ты будешь сама себе хозяйкой, будешь жить где пожелаешь, и делать что захочешь. Но если ты сейчас не можешь принять неприятное для тебя решение, то какой же ты будешь взрослой? У тебя есть выбор: В интернате я уже жила и возвращаться туда не имела ни малейшего желания.

Я хотела остаться с Папой. В конце концов я решилась. Насухо вытерев глаза полой рубашки, я медленно вернулась во двор Куода. Обе игры в футбол уже кончились, и весь двор превратился в калейдоскоп разбросанных повсюду разноцветных рубашек и шорт. Не увидев в массе игравших ребят Вени Морлок, я спросила о ней у одного знакомого мальчика. Я свалила ее с ног. Потерла носом о землю и заставила молить о пощаде.

За усердие я получила синяк под глазом, но он стоил того, чтобы заставить Вени помнить, кто есть кто, даже если я буду жить на Пятом Уровне.

Администрации школ очень консервативны. Вероятно, так обстоит дело везде, не только на нашем Корабле. Если тебя прикрепили к учителю, ты годами не сменишь его на другого. Я знала в Альфинг-Куоде одного мальчика, который настолько ненавидел своего опекуна и так плохо с ним ладил, что оба они могли похвастаться шрамами.

Так вот, этому парню потребовалось три года, чтобы поменять своего учителя на другого. Утром в понедельник, спустя два дня после нашего переезда, я отметилась у своего нового директора школы в Гео-Куоде. Он был худощав, официален и чопорен, и звали его мистер Куинс. Мистер Куинс посмотрел на меня, стоящую перед его столом, поднял брови, отметив мой синяк под глазом, и наконец предложил:. На директоре школы лежит вся административная работа.

Он назначает учителей, контролирует переводы из класса в класс и программы для обучающих машин, разнимает драки, если таковые случаются, и прочее. Для большинства людей такая работа малопривлекательная, поэтому никого не заставляют оставаться на ней дольше трех лет. После того, как мистер Куинс, поджав губы, просмотрел все мои бумаги и сделал запись в картотеке, он изрек:.

Вы встретитесь у него дома в среду в два часа пополудни и в дальнейшем будете встречаться три раза в неделю, когда вам будет удобнее. И пожалуйста, не опаздывайте в среду. Теперь пойдемте на первый урок, я покажу вам ваш класс. Школа — для детей с четырех до пятнадцати лет. После четырнадцати, если выживешь, разрешается бросить все несущественные уроки. Ты просто работаешь со своим учителем или мастером, идя в соответствии со своими интересами к своей же цели.

Примерно через два года мне предстояло на этот счет принять какое-то решение. Беда заключалась в том, что кроме математики и чтения старых романов у меня появились совершенно иные увлечения. Еще год назад их не было и в помине. А поскольку настоящий математический талант у меня отсутствовал, а от чтения старинных романов вообще пользы мало, мне требовалось выбрать что-то более определенное. Но на самом деле мне не хотелось специализироваться: Именно такая работа меня привлекала, но я никому не рассказывала о своем желании, подозревая, что ума у меня для такой работы маловато.

Мне нужен был плацдарм для отступления. Иногда, в минуты депрессии, мне казалось, что только и плачет по мне местечко воспитательницы в интернате. А то и кое-что похуже. С этого момента, выбрав дисциплины, которые нравятся вам больше всего, вы должны изучать только их. Потом, после двадцати лет, если вы уже не ведете какие-нибудь исследования, можно взять отпуск для дальнейшей учебы или работать над своим проектом.

Именно этим была занята моя мать. Вслед за мистером Куинсом я отправилась в класс, на первый урок. Никакого желания идти туда у меня не было, и я чувствовала себя и немного испуганно и чуть воинственно одновременно, не зная, какая сторона возьмет верх в следующий миг.

Мы вошли, и по классу пронеслась буря стремительных перемещений. Но стоило всем занять свои места, как оказалось, что в классе всего четверо ребят, два мальчика и две девочки. Ответом было молчание — никто, никогда и ничего не делает для директора, если может этого избежать. У мальчика были рыжие волосы и очень большие уши.

Он казался совсем маленьким, хотя — вряд ли был младше меня, раз мы попали с ним в один класс. На мгновение пристально глянув на него, мистер Куинс допустил, что это возможно, и снизошел до того, что представил меня классу. В обратную сторону мне — он представлять никого не стал, рассудив, что скоро я сама узнаю все имена. Затем прозвучал звонок на первый урок, и мистер Куинс обронил на прощанье:.

Он вышел, и рыжий мальчик сразу полез за одну из обучающих машин и занялся привинчиванием ее задней стенки. Ребята в меру сил игнорировали меня, вероятно зная о том, как относиться ко мне, не больше, чем я — как относиться к ним. Они наблюдали за мной, и я ничуть не сомневалась, что при первом же удобном случае они расскажут все и каждому — что, по их мнению, представляет собой эта новенькая с Четвертого Уровня.

Я быстро поняла, что они смотрели на нас так же подозрительно, как мы на Четвертом смотрели на них. Но только в нашем случае это было оправдано, в их — нет. Мне совершенно не понравилось, что эти девчонки, поглядев на меня, потом наклонились друг к дружке и стали шептаться и хихикать, и будь я более уверена в себе, я бросила бы им вызов.

Но пока я притворилась, что ничего не замечаю. После первого урока трое ребят ушли, остался только Джимми Дентремонт. Я тоже, поскольку в моем расписании значился и второй урок в классе. Джимми пристально меня разглядывал, и это мне не нравилось. Я совершенно не знала, что сказать.

Впрочем, многие люди глазели на нас, тыкали в нас пальцами и даже подсматривали за нами с той минуты, как мы переехали в Гео-Куод. Нашу мебель перевезли в субботу утром — то, что мы хотели взять с собой, а мы с Папой прибыли в полдень, захватив, что полегче.

У меня были четыре коробки, заполненные шкатулочками, одеждой и всякими мелочами. Еще там была спасенная мною старинная губная гармошка — примерно восьми дюймов в длину, с латунными торцами и дырочками для пальцев. Она нашлась, когда мы разбирали какую-то старую Папину коробку. Иногда я совсем не понимаю своего отца. Коробки прибыли в мою новую комнату. Она была просторней старой, и еще тут было гораздо больше книжных полок, чему я очень обрадовалась.

Не люблю, когда книги свалены в кучу из-за отсутствия места. Мне нравится, когда они стоят аккуратно и ими удобно пользоваться. Я смотрела на коробки, набираясь решимости разом их разобрать, а пока что взялась за губную гармошку — почему-то захотелось посмотреть, какие звуки я смогу из нее извлечь.

Три минуты — ровно столько прошло спокойно, а потом раздался звонок в дверь. Это так волнующе, узнать, что вы здесь, в нашем коридоре, мы надеемся, вам здесь понравится, как и нам… И мы иногда собираемся вместе, знаете, на вечеринку, имейте это в виду… О! А это ваша дочь? Как она мила, как восхитительна, мистер Хаверо, я не шучу, поверьте, и вы знаете, мистер Хаверо, есть несколько вопросов, которые я намеревался обсудить с нашим представителем в Совете, но теперь, когда вы здесь, ну, я с таким же успехом могу сказать это прямо вам, ха-ха, так сказать, на самый верх….

Потом пошли просто любопытствующие и просители, множество просителей. От соседей их отличало то, что меня они старались умаслить так же, как и Папу. Соседи обрабатывали только Папу. Уж не знаю, почему так, но обычно приятнее встречаться как раз с теми людьми, у которых хватает ума и такта остаться в таких случаях дома и никого не беспокоить.

Но соотношение в количестве тех и других — грустная и, наверное, неразрешимая проблема. Через несколько минут Папа отступил в свой кабинет, и жаждущие с ним поговорить целиком заполнили гостиную. В новой квартире было два крыла, и между ними гостиная — как начинка в сэндвиче.

В одном крыле находились две спальни, ванная и кухня со столовой, в другом — комнаты отца и его кабинет. К дальней стене кабинета примыкала еще одна, меньшая квартирка. Со временем там предполагалось устроить комнату ожидания или приемную для посетителей, но она была еще не готова.

Некоторое время я наблюдала за публикой, потом протолкалась сквозь толпу и ушла в спальню. Оттуда я позвонила Мэри Карпантье. Должно быть, она настроилась на звонок с большого расстояния.

От этих слов лицо Мэри снова просветлело, и мы немного поболтали. Я рассказала ей о назойливых людях, захвативших нашу гостиную, и мы как сумасшедшие смеялись над воображаемыми поручениями, которые мы им придумывали. И еще мы вновь поклялись, что будем верными подругами на веки вечные.

Поговорив с Мэри, я вышла в холл — и вдруг увидела выходящего из моей спальни грузного мужчину. Я точно знала, что раньше с ним не встречалась никогда. Прежде чем ответить, он на мгновение сунул голову в соседнюю комнату. Он понял, какую совершил ошибку, ничего не ответил, покраснел и поспешно шмыгнул мимо. И с тех пор так бывало частенько.

Я вообще не считаю нужным отвечать на наводящие вопросы. Детям полагается вести себя так, чтобы их видели, но не слышали. Это я сама знала. Логика у взрослых проста: Хотя, проделав однажды элементарное сравнение табелей, каждый отлично знает, какого уровня его класс.

Просто Джимми Дентремонт был упрямым мальчишкой. Пока что мы лишь прощупывали друг друга, и я, не имея никакого представления о том, как мне к нему относиться, не знала также, поладим мы или нет. После обеда меня снова вызвал к себе мистер Куинс.

При виде синяка брови у него опять поднялись — мистер Куинс явно его не одобрял. А причиной вызова было то, что у меня меняется расписание. Не мистер Уикершем, как я сказал утром, а мистер Мбеле. Но все остальное, что я говорил утром, остается в силе. С мистером Мбеле вы встретитесь в среду в два часа, и помните, пожалуйста, насчет опозданий. Я не хочу, чтобы в подопечной мне школе опаздывали.

Дурную репутацию заработать проще всего, а отговорки и оправдания я ненавижу. Меня проинформировали об этой замене, а я информирую вас. Можете мне поверить — идея не моя. Мне теперь придется менять двух прикрепленных, а я не люблю причинять себе лишних хлопот.

Так что не ждите от меня никаких объяснений. У меня их нет. Мне в самом деле показалось странным, что меня так быстро передали от одного опекуна другому. Даже прежде, чем мы успели познакомиться. Но, неожиданно для себя, я была почти рада встретить в среду Джимми Дентремонта. Я долго не могла найти квартиру мистера Мбеле, и Джимми решил мне помочь.

Стоя в коридоре с адресом в руке, он выглядел вполне дружелюбно. Наверное, потому, что вокруг не было других ребят. Друзей в Гео-Куоде я еще не успела завести, зато из-за острого своего языка уже нажила пару врагов. И я была не против, если бы кто-нибудь мне понравился. Я позвонил мистеру Уикершему, хотел выяснить, почему меня перевели, но ему самому об этом совсем недавно сообщил мистер Куинс, лично.

Лицо его было темным и морщинистым, с широким носом и белыми штрихами бровей. На Корабле нет уникальных фамилий, и я слышала о многих Мбеле и о стольких же Хаверо. Но я совсем не ожидала, что моим учителем станет Джозеф Х. Когда он входил в Совет Корабля, у него с моим отцом постоянно и традиционно были разные точки зрения. Папа возглавлял оппозицию его излюбленному плану миниатюризации библиотек и распространения их во всех колониях.

Потерпев тогда поражение, мистер Мбеле ушел в отставку. Еще в интернате я однажды поссорилась с одной девочкой; мы обзывали друг друга и таскали за волосы. Не думаю, чтобы эта девочка понимала, что означает сия шутка, и, совершенно точно, я сама тогда этого не знала, но шутка была грубой, и мне ничего не оставалось, как затеять драку. В то время я не очень хорошо знала Папу, но была до краев переполнена лояльностью к семье.

Прикрепить меня ученицей к мистеру Мбеле казалось мне еще одной неудачной шуткой, и хотела бы я знать, кто ее придумал. Уж конечно, не мистер Куинс ему она доставила только лишние заботы. Джимми подтолкнул меня, и мы двинулись вперед. Мистер Мбеле нажал кнопку на двери, и створки сомкнулись за нами. Начать работать мы сможем со следующего раза. Мы разместились в гостиной, и, хотя не было никаких сомнений — кто есть кто среди нас троих, все друг другу церемонно представились.

Но мне интересно, что ты думаешь по поводу своей специализации? Если представить известный нам мир как огромную многокомнатную квартиру, населенную множеством невероятно занятых, невероятно рассеянных близоруких людей, которые все до одного — эксцентричные затворники, тогда ординолог — это человек, который периодически заходит и убирает за каждым.

Он поднимает валяющиеся по всей комнате книги и ставит их туда, где им полагается быть, он исправляет и чинит, выбрасывает барахло, которое затворники хранят и жалеют, но никогда не используют. А потом он наводит на комнату лоск, чтобы и другие люди могли посещать ее, пока он занят уборкой соседней такой же комнаты. Ординолог примерно так же похож на женщину среднего возраста, которая выдает книги в библиотеке Куода, как один из наших оргтехников похож на первобытного фермера-грязееда.

Впрочем, с некоторой натяжкой его можно назвать и библиотекарем. Это человек, который, входя и восхищаясь аккуратно прибранной комнатой, отмечает, однако, что и в соседней комнате кое-какие предметы из здешней обстановки выглядели бы очень мило и даже — они были бы там полезны. Без ординологов синтезатор не мог бы работать вообще, но и без синтезаторов ординологам тоже не имело смысла браться за работу, потому что никому не было бы пользы от того, что они делают.

Однако лишь немногие люди преуспели в каждом из этих занятий. Приведение в порядок, систематизация информации и сбор противоречивых обрывков всевозможных сведений требуют ума, памяти, интуиции и везения. Мало кто обладает всем этим вместе.

И затем с оттенком гордости добавил: Если ты не проговоришься об этом, мы поглядим, как сделать так, чтобы преподать тебе детальный обзор ординологии и ее основ. Тогда ты сам решишь, хочешь ты заниматься этим или нет.

Да, мистер Мбеле не был ортодоксальным учителем. То, что он предлагал Джимми, обычно делали только после четырнадцати лет, после Испытания. Джимми расплылся в улыбке. Можете мне поверить, там, в Альфинг-Куоде, не было ничего подобного. Вот увидишь, через несколько дней новизна сгладится, и все войдет в колею.

Мы поговорили еще несколько минут, и миссис Мбеле принесла нам поесть. Эта приятная крупная женщина с широким лицом и светло-каштановыми волосами выглядела немного моложе своего мужа. Во время еды мы договорились, что будем встречаться в полдень по понедельникам и четвергам и в пятницу вечером, а если появится важная причина, то расписание можно будет изменить.

Меня очень мало волнуют записи в ваших табелях, и я не люблю заниматься диаграммами и прочими ненужными вещами, уводящими от основной цели. Если вы захотите чему-нибудь научиться и у вас окажется необходимая подготовка, чтобы с этим справиться, я готов вам помочь, независимо от того, входит ли это формально в программу вашего обучения. Если у вас не будет необходимых основ, я помогу вам их приобрести.

Но в ответ я хочу, чтобы вы сделали кое-что и для меня. Прошло уже много лет с тех пор, как я в последний раз был учителем. И я надеюсь, вы подскажете мне, если я забуду соблюсти какой-нибудь ритуал, который мистер Куинс считает существенным. Ну как, это справедливо? Вопреки своей семейной лояльности я обнаружила, что мистер Мбеле мне нравится, и очень была довольна, что меня прикрепили к нему ученицей. Правда, я не могла признаться в этом публично. Мы приняли это как торжественное обещание, и с тех пор все, что когда-либо говорилось в квартире мистера Мбеле, оставалось между нами и никогда не выносилось на публику.

Это был, если угодно, оазис в пустыне детского и взрослого невежества, где мы могли спокойно высказывать любые свои мысли, не опасаясь увидеть их опороченными, осмеянными и растоптанными, даже если они того заслуживали. Такие места очень ценны. Мне очень нравится учиться у мистера Мбеле.

Папу я увидела лишь после того, как он закрыл свой кабинет. То есть он закрыл гостиную для новых визитеров в пять часов, но только в одиннадцать ушел последний из них.

Он поднялся и принялся складывать бумаги на столе. Как я уже говорила, иногда я совсем не понимаю своего отца. Моя душа не милосердна если я против кого-то, я действительно против него. А Папа, конфликтуя с мистером Мбеле, просит его стать моим учителем….

Но только то, что человек не соглашается со мной, не делает его злодеем или дураком, и я искренне сомневаюсь, что его знания как-то тебе повредят. Мне они не повредили, когда я изучал у него социальную философию шестьдесят лет назад. И я думаю, ты вполне выдержишь гомеопатическую дозу социальной философии.

И еще одна вещь говорила в пользу мистера Мбеле: И его жена тоже, если на то пошло. И все же я жалела, что Папа не предупредил меня заранее. Хотя мистер Мбеле мне понравился, это не уберегло меня от нескольких недобрых мыслей в начале нашего знакомства. Однажды, спустя две недели после нашего переезда, собираясь сообщить Папе, что обед уже приготовлен, я зашла в его кабинет. Папа разговаривал по видику с мистером Персоном, еще одним членом Совета.

Если она так сильно хотела еще одного ребенка, почему она не стала воспитательницей в интернате?.. И все же мы могли бы убрать ребенка, а ей сделать предупреждение. У нее было четверо детей, и ни один из них не сумел пройти Испытание. Она хотела родить еще одного, но Корабельный Евгеник запретил. Но она все равно сделала по-своему. Почему вы ее не проверите?

Что вы вообще собираетесь с ней делать? Есть два вопроса, в которых мы не имеем права идти ни на какие компромиссы — перенаселение и Испытание. Стоит чуть уступить, и Корабль погибнет. Представьте, что произойдет, если позволить людям заводить детей каждый раз, когда им это придет в голову.

Есть предел количеству пищи, которую мы в состоянии вырастить на ограниченном пространстве, есть предел и количеству мест, где могут жить люди.

Вы скажете, что сейчас до этих пределов довольно далеко. Да, но резервов не хватит даже на пятьдесят лет неконтролируемого прироста населения. У этой женщины, Макриди, уже было четверо детей, но ни один из них не оказался достаточно сильным, чтобы выжить. То, что Папа предлагал сделать с этой женщиной, казалось мне чересчур мягким, даже великодушным. Так я ему и сказала.

По-моему, гораздо лучше… Да, определенно лучше. Так оно и было на самом деле, между прочим, синяк почти совсем рассосался. Это было просто невозможно — признаться, что я здесь несчастлива и никому не нужна, а и то, и другое было правдой. Мне с самого начала не повезло в Гео-Куоде, и тут имелись две причины: Второй причиной была школа. Как я уже говорила, только тем ребятам, которые занимаются на одном с вами уровне по всем предметам, разрешается знать, в каком именно классе вы находитесь.

На самом деле, однако, все прекрасно осведомлены обо всех, и те, кто классом ниже или выше, соответственно, краснеют. Почему — я уже объясняла. Я же никогда не умела краснеть по команде, просто потому, что так принято, и как новенькой из-за этого мне всегда доставалось сильнее.

Нехорошо начинать с изоляции от других людей. Но главная причина была целиком на моей совести. Когда мы переезжали, я считала, что раз я не люблю Гео-Куод, то не имеет никакого значения, что там подумают обо мне. К тому времени, как до меня дошло, что я прочно и надолго привязана к Гео-Куоду и лучше бы мне ходить не печатая шаг, а полегче, следы моих каблуков уже виднелись не на одном лице. Моя позиция и мое поведение, взаимодействуя между собой, приносили мне лишь неприятности.

Все шло не так, как надо, и вот простой пример. В начале недели вся школа отправилась на Третий Уровень на учебный пикник-экскурсию. Пожалуй, это было больше развлечение, а не учеба, потому что мы, старшие школьники, уже не раз видели ряды растений с широкими листьями, выращиваемых для обогащения воздуха кислородом. В конце дня мы возвращались на челноке домой, в Гео-Куод, и, чтобы чем-то занять время, некоторые из девочек затеяли игру в хлопки. Меня тоже взяли — чтобы игра была интересной, нужно как можно больше участников.

По сигналу все хлопают руками по коленям, хлопают в ладоши, и затем тот, кто начинает игру, называет номер. Колени, ладоши, и уже тот, чей номер назван, называет номер кого-нибудь еще. Темп ударов возрастает, пока кто-то не хлопнет не в такт или не пропустит один из своих номеров. Вот тут-то провинившемуся дают по запястьям холодных.

Игра эта достаточно проста, но когда темп убыстряется, ошибиться очень легко. Мы стояли в проходе, только одна или две девочки сидели ближе к носу челнока. Это была пухленькая девочка лет одиннадцати по имени Зена Эндрюс. Она ошибалась постоянно и, естественно, страдала от этого. Всего нас играло семеро, а Зена уже прозевала раз пять или шесть. Когда получишь по запястьям тридцать штук холодных, они наверняка будут сильно ныть.

Но Зена заработала не только ноющее запястье, но и мысль, что все ее преследуют. Я на это пошла, хотя и была не согласна. Может быть, я не права, но я не вижу никакого смысла играть с человеком, который не готов проиграть так же, как и выиграть. Какая же игра, если в ней нет риска? Минуту спустя, когда прозевал кто-то еще, я заметила, что Зена мгновенно оказалась в очереди, счастливая, что сама может кому-то причинить боль. Наша семерка, конечно, не весь класс. Некоторые ребята болтали между собой, некоторые читали.

Джимми Дентремонт и еще один мальчик играли в шахматы. Другие просто сидели, а трое или четверо мальчишек гонялись друг за другом по проходам. Опекавший нас в тот день мистер Марбери каждый раз, когда они слишком расходились или чересчур надоедали, уговаривал их смиренным тоном:.

Мистер Марбери был одним из тех людей, которые говорят и говорят, пилят и пилят, но никогда не приводят в исполнение собственные же угрозы. Так что никто не обращал на него слишком большого внимания.

Когда объявили последнюю остановку перед Гео-Куодом, мы решили сыграть по последнему кругу. Словно почуяв близость дома, мальчишки повскакали с мест и ринулись по проходу к двери, чтобы первыми выйти из челнока.

Они прыгали вокруг, сталкиваясь друг с другом, и наконец заметили, что мы играем. Конечно, они тут же постарались отвлечь нас, чтобы мы наделали ошибок, и нам приходилось прилагать героические усилия, дабы не обращать на них внимания. Один из мальчишек, Торин Луомела, сумел запомнить наши номера и отвлекал именно того человека, чей номер как раз называли.

Тут очередь дошла и до меня. Торин дождался момента и хлопнул меня по спине. В этом укусе чувствовалось изрядное количество яда. В те дни я была маленькой, но жесткой, и треснуть могла как следует.

На мгновение мне показалось, что Торин собирается предпринять что-то в ответ, но потом пыл его угас. Ничего не ответив, я вернулась к игре. Подошла моя очередь, и я поймала Зенин взгляд. Она смотрела так, словно это я заставила ее сбиться с ритма и лично была виновата в том, что у нее ныло запястье. Я совсем не собиралась сильно ее ударять, слишком она была неудачливой, но этот взгляд меня просто взбесил, настолько он был полон злобы.

Крепко сжав ее руку, я двумя пальцами изо всех сил врезала по уже покрасневшей коже запястья. У меня самой аж пальцы онемели. И мне было совершенно безразлично ее хныканье и то, как она жалела себя, нянча горевшее запястье. Выйдя из челнока, я решила отправиться домой, благо на сегодня мы были свободны. Но далеко я уйти не успела, Зена догнала меня почти сразу. Можешь считать как угодно, но ты ничем не лучше остальных.

Я смерила ее взглядом. Мне уже доводилось, к счастью — не очень часто, встречать людей, с которыми я просто не в состоянии была общаться. Иногда это были взрослые, но как правило — ребята моего возраста. С некоторыми из них мы даже думали по-разному, и слова, которыми мы пользовались, означали для нас разные вещи. Мы не понимали друг друга. Хотя чаще всего попадались индивидуумы вроде Зены Эндрюс, эти даже не слушают, что им говорят. Смысл моих слов казался мне совершенно ясным, но Зена его абсолютно не уловила.

Даже в моменты, когда я бывала совсем невысокого мнения о себе самой, даже тогда у меня был повод шептать под нос: Я знала, что я умнее большинства ребят, при этом — меньше их ростом, уступаю многим в ловкости, бесталанна в искусстве это у меня наследственное , не такая хорошенькая, как некоторые, но зато умею играть немного на старинной детской флейте… Я есть то, что я есть. Так почему же я должна перед кем-то пресмыкаться, плакать и ненатурально скромничать? Я этого и в самом деле не понимала.

Не ожидала, что ты сознаешься! Мне и говорили, что ты заносчивая…. Я начала было протестовать, но она повернулась и ушла, довольная, словно ей дали пирожок. Но я чувствовала, что виновата сама. Не в том было дело, что я сказала и как, а в том, что вообще потеряла над собой контроль, выпустив наружу не самые лучшие свои качества.

Нельзя топтать людей и не получать от них сдачи. На том, однако, не кончилось. Зена не преминула распустить повсюду сплетни, переврав при этом мои слова, добавив от себя всевозможные комментарии, описывающие Зенино благородство и Зенину же объективность, и находились ребята, готовые слушать ее и верить ее россказням.

А почему бы и нет? Они не знали меня. А мне было все равно, Гео-Куод для меня ничего не значил. К тому времени, когда я поняла, что совсем не права, оказалось, что меня изящно задвинули в угол. Но друзей у меня не было вообще. Главная причина, по которой мне было трудно представить себя вне Корабля, заключалась в том, что колонисты — грязееды — слишком отличались от нас.

В основном они были крестьянами, фермерами; люди такого сорта лучше всего приспособлены для выживания на планетах-колониях, местами весьма опасных. С другой стороны, мы, люди на Кораблях, по большей части имеем техническое образование. Наверное, мы могли бы присоединиться к ним, когда была уничтожена Земля, как, собственно, и было запланировано в те времена.

Но сделать так — означало бы перечеркнуть лучшую часть пятитысячелетнего прогресса. Наука требует времени, а работая целый день лишь для того, чтобы иметь возможность делать то же самое завтра, вы никогда не выкроите лишней свободной минуты.

Именно поэтому мы никогда не покидали Корабля, и на остальных Кораблях действовал тот же закон. Если нам что-нибудь было нужно от планет-колоний, мы продавали им кое-что из тщательно хранимых нами все эти годы знаний, а в обмен получали сырье.

Это — справедливый обмен. Попав из интерната в Альфинг-Куод, я перезнакомилась там со всеми. Мне казалось, что я поселилась там навсегда, я пустила корни… Можно выразиться иначе: Но потом мы переехали в Гео-Куод — и тут-то мне пришлось встретиться лицом к лицу со множеством новых людей. Вряд ли мне удалось пройти это гладко, но я смогла это сделать, потому что они были людьми с Корабля. Но жители планет не похожи на нас.

Почему-то мне кажется, что я смогла бы принять душой Землю, смогла бы понять и принять тех, кто сумел превратить в Корабль астероид объемом шесть тысяч кубических миль. Они раскололи его на две половинки, вырезали сорок или пятьдесят процентов скальной породы из обеих частей, оставив необходимое для конструкции, и затем — снова сложили половинки вместе, начинив предварительно оборудованием.

И все это было сделано за один год. Эти люди казались мне фантастическими чудотворцами, и больно было думать, что они увенчали весь этот триумф науки, взорвав сами себя. Но то — Земля, не грязееды. Было второе воскресенье после того, как мы покончили с переездом в Гео-Куод. Без надлома и трагедий — тут их почти нет, очень ровно написанный роман, мягко нравоучительный.

В лучших традициях Хайнлайна. Замечает, не может не замечать — умная девочка, — что у всего есть обратная сторона. Даже — и особенно — у режима, который совершенно справедливо и гуманно отправляет беременную незаконным ребенком женщину, практически на верную гибель. Революций и переворотов не будет. Только понимание неоднозначности привычного и зыбкости сложных, противоречивых этических систем. Системы эти — лишь оправдание выбранной линии поведения.

Мия хотела бы сказать, но она уже усвоила: Решить, должны ли отношения корабля и колонистов измениться, нам следует самим. Но этические вопросы, поднятые в книге, не только давят числом, но и глобальнее. Приятно отметить непротиворечивый образ девочки.

Легко и естественно раскрытый характер. В рассказ Мии не трудно поверить, как и в неё саму. Несмотря на это, Мия — всего лишь непредвзятый рассказчик. Истинные герои действия читатели. Защитники и обвинители этических основ, по которым живут все вокруг.

Siroga , 3 декабря г. Увы, Земля погбла лет тому назад. Ну не сумели люди поладить, не смогли мирно жить вместе, вот и уничтожили планету. Так воспринимает реалии главная героиня романа — Миа Хаверо. Какое счастье, что земляне успели переоборудовать несколько больших астероидов в корабли-ковчеги и отправить их с колонистами на борту в далекий космос. И вот колонисты разбросаны по планетам, техники остались на кораблях и отношения между ними весьма непросты.

На планетах — деградация до уровня века этак 19, на кораблях — эпоха застоя го. Миа, ребенок корабля поначалу полностью разделяет взгляды отца не самые гуманистические, надо сказать , но к концу романа — по прошествии пяти лет — она меняется. Чтобы считаться взрослой, ей нужно прожить месяц на поверхности планеты.

Это не так-то просто, учитывая, что именно на той планете, куда попала Миа и ее сверстники, пришельцев с кораблей люто ненавидят. Роман прекрасен отдельное спасибо В.

Удивительно натурально описан быт корабля, а точнее жизнь в нем подростков, ведь все события показаны с точки зрения героини.

Ничего сверх того, что она видела и что ее интересовало, мы не прочитаем. Приключения в нужной пропорции разбавлены описаниями, и даже толикой научной информации об этических системах, например. Так что читать не только интересно, но и полезно, особенно юному читателю.

Обожаю книги, где автор сумел совместить захватывающий сюжет с философией. Действительно, поразмышлять в книге есть над чем. Например, как жители корабля, рьяно осуждающие гибель Земли в результате войны, могли ТАК проголосовать в конце книги. Точно так же и мы, живущие сейчас, учим детей, что мир — это хорошо, что жизнь человеческая — высшая ценность, и как при этом мы позволяем совершаться тому, что происходит? Что мы делаем, чтобы государственная машина стала совершеннее?

Думаете, от нас ничего не зависит? Ну так хотя бы придите и проголосуйте можно считать это шуткой. Тем более удивительно, что роман написан в году! И тем более заслуженна премия Небьюла, присуждаемая писателями-профессионалами. Призрак , 20 октября г. Замечательное и очень интересное произведение. Мне оно очень понравилось. Сам рассказ хотя и имеет вид рассказа о детях, которые взрослеют по ходу сюжета, но в самой книге можно встретить не одну философскую мысль. Сама книга также завораживает: Это делает сам роман очень реалистичным и интересным.

Но начнем по порядку. В самом начале произведения мы видим маленькую девочку, которая очень привязана к жизни в своем обществе и ее не интересует другие люди обитающие вокруг. Но после переезда она меняется. Она видит как живут другие дети, как живут люди на планете и ее взгляды постепенно меняются.

Следуя далее мы также наталкиваемся на процесс подготовки к Испытанию: Автор также затрагивает проблему перенаселения планеты, что в наше время вскоре должно также стать одним из главных вопросов человечества. Стоило так долго рассуждать о морали, Спойлер раскрытие сюжета кликните по нему, чтобы увидеть чтобы потом уничтожить планету! И, конечно в конце льются крокодиловы слезы. Когда звучат слова мораль или этика — добра не жди. FixedGrin , 21 ноября г. Это превосходная книжка, и остается только пожалеть, что из Паншина у нас, по сути, ничего больше и не переводилось.

Последним испытанием и должен стать Обряд Перехода — выживание на цивилизованной, но совершенно незнакомой планете в составе подопытной группы в течение тридцати дней. Бывший , 3 июня г.

Классическая научно-фантастическая упаковка, мир глазами подростка, история взросления с испытанием ближе к концу, здоровый нравственный посыл, в общем рецепт типичного хайнлайновского романа х годов. Некоторые происшествия целиком мною вымышлены. Однако это не имеет значения.

Описанные события достаточно близки к тому, что происходило в действительности, но главное в этом рассказе — не столько события, сколько перемены, имевшие место во мне и со мной семь лет назад. Именно за ними вам и нужно следить в оба глаза. Не начнись эти перемены — я бы не выучилась на ординолога, не вышла бы замуж за того человека, за которого вышла, и даже — меня не было бы в живых. Перемены здесь переданы точно — никакой выдумки. Я помню, что прошло много времени, прежде чем я начала расти.

Для меня это было важно. Когда мне исполнилось двенадцать лет, я была черноволосой, черноглазой девочкой, худенькой, маленькой, без признаков фигуры. Мои друзья незаметно менялись, а я оставалась все такой же, как раньше, и уже начинала терять надежду.

Хотя бы потому, что по словам Папы, он заморозил меня в моем тогдашнем виде. Такой вот удар он нанес мне в один прекрасный день, когда мне еще было десять лет; Папе вдруг захотелось меня подразнить. Если ты вырастешь и станешь другой, это будет сущим безобразием. Я настолько всерьез обиделась, что Папа продолжил эту игру. К двенадцати годам я изо всех сил старалась не обращать на нее внимания, но это удавалось с трудом: И когда Папа в очередной раз принимался меня дразнить, единственное, чем я могла ответить, что все это неправда… А потом я вообще перестала ему отвечать.

Однажды, перед тем, как мы переехали из Альфинг-Куода, я пришла домой с синяком под глазом. Папа глянул на меня и спросил только:. Незачем, раз ты можешь за себя постоять. Это произошло, когда мне было двенадцать лет. Я ничего не ответила, мне нечего было сказать.

И, кроме того, я и так уже была зла на Папу. То, что я не взрослела, было лишь одной из моих проблем. С другой стороны, мне мешало мое балансирование на натянутом канате:

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress