Надстрочник Виталий Дмитриев

У нас вы можете скачать книгу Надстрочник Виталий Дмитриев в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Это много или мало, если падает в ладони лист, как сердце тёмно-алый, если бездна под ногами не пугает немотою, хоть расходятся кругами дни, отринутые мною? О, как просто ожиданье переходит в сожаленье.

Кто-то просит прозябанья, словно слабое растенье, но смолкает тихий голос, повторив молитву всуе. Острый серп срезает колос и забвением врачует. Для осеннего кочевья сада Божьего не надо. Одичавшие деревья тянут ветви сквозь ограду,. Бесполезно, ибо внуки не вникают в назиданья. Переставь любые строки, перечти с конца к началу одинаковы истоки и веселья, и печали.

Повтори любое слово сотню раз лишится смысла. Жизни смертная основа распадается на числа. Застывают в жилах соки. Для чего же я долдоню? Чтоб не слышать одинокий ветра плач, да крик вороний. С каждым днём всё глубже дали, всё прохладней свет вечерний. Мокнут листья на асфальте тусклым золотом по черни. Я не знаю цену дружбе, ничему не знаю цену. Тянет вечностью и стужей из расхристанной Вселенной, где устало и покорно наши звёзды тлеют рядом в этом небе беспризорном меж Москвой и Ленинградом.

Блажеевскому Два по сто, бутерброды с сыром. В мелком блюдечке тонет сдача. Ну давай за спасенье мира, за тебя, мой друг, за удачу! За весенний короткий дождик. Сердце бедное, как рыбка, бултыхается в пивке. Возрождённая из пены, оживая не спеша, молодеет постепенно алкогольная душа. После жизни, после смерти буду я незнамо где в тополиной круговерти, в зацветающей воде, в этом небе голубином, в этой почве.

А пока хорошо напиться пива на Обводном у ларька. На блюде оплывает холодец, надкушенное яблоко ржавеет, три розы умирают в хрустале И ни одной бутылки на столе. Ты слышишь лифт разгуливает с воем в тесной шахте. Ну, вот и досидели до рассвета. Всё выпито и спето. Пора и по домам. Прощайте мне в Чертаново. В окно сочится утренняя муть.

Да и хозяйке нужно отдохнуть. Часы мои спешат там вечно вместо вторника суббота. А впрочем, мы не будем раздражать товарищей, бредущих на работу. Ведь им же всё равно не объяснить, что некуда и не за чем спешить. Всё худо-бедно образуется, обтешется, пообломается, уляжется и зарифмуется. Или хотя бы попытается. Дождик колкий, как песок.

Я возьму зачем-то в руки глины слипшийся комок. Не такой я встречи ждал. И с меня возьмут с лихвою всё, что жизни задолжал. Я люблю её причуды, изменяется, течёт в никуда, из ниоткуда, бестолковый переход. Но зачем-то нужно было, чтоб земная жизнь моя в пустоте соединила эти два небытия, но зачем-то ведь призвали в это время нас с тобой Постояли.

Помолчали над могилою сырой и пошёл стакан по кругу. Пили молча, зло, до дна, будто впрямь кончина друга наша общая вина. Вот ведь плачут почти по-людски. Столько собственной боли и страсти он вложил в этот жалобный крик, что уже понимает отчасти их нехитрый гортанный язык.

И была ли причина горевать? Можно всё позабыть, воркованием жить голубиным, воробьиным чириканьем жить, чтоб однажды в ночи, засыпая, расквитавшись с нехитрой бедой, вдруг услышать всё так же рыдают, плачут птицы над чёрной водой. Мы забрели куда-то не туда. Скажи, зачем я вновь припоминаю дорогу, поле, избы в два ряда, телегу у дощатого сарая, мать-мачехой поросший косогор, на спуске к речке порванные сети, две плоскодонки И над всем над этим немыслимо сияющий простор.

Бывают же такие островки, которые и время обтекает. Я повторяю медленно бывают. Глаза закрою вижу блеск реки, а за рекой у самого села сосновый бор, деревья все в надрезах, по желобкам в воронки из железа стекает желтоватая смола. Прохладная лесная тишина утешит, худо-бедно успокоит. Уж если эта жизнь тебе дана, то о другой загадывать не стоит. Давно пора бы растерять былые представления о славе. Пора, мой друг, пора давно пора, поскольку умирать ещё не вправе.

Только на время не стоит пенять, выбрав судьбу не по росту. Выплеснуть всё, что копилось внутри, нынче уже не геройство. Если боишься не говори. Если сказал не бойся. Сколько же можно напрасно служить этой дурацкой системе? Я не желаю ни правды, ни лжи, ибо над нами над всеми самое время взлететь топору слишком уж верили слову, ибо не кончится всё по добру, в этой стране, по здорову.

Мы этой жизни не знали цены, вот нам она и зачтётся. Только для новой гражданской войны граждан уже не найдётся.

Господи, дай нам от крови уйти, ведь из огня да в полымя слишком накатаны наши пути, хоть и неисповедимы. Все мы дошли до последней черты, всё, что могли, развалили. Сколько же рабства и клеветы в нашей крови растворили, если душа начинает вскипать, как от кессонной болезни, если уже бесполезно молчать, да и кричать бесполезно.

С утра, не раздвигая штор, и телевизор не включая, я видеть не хочу в упор тебя, Страна моя родная. Не потревожат сладкий сон ночных парламентов дебаты. Я затыкаю уши ватой. И, с полки сняв роман Дюма, вновь забываю всё на свете. Уж если мир сошёл с ума, мне за компанию, не светит.

Былой костёр хочу разворошить, но нет огня, а сверху порошит тончайший снег февральского помола. Возможно это вечности налёт, он покрывает жизни переплёт, как пыль. Коснись рукой и отразится звезда ночная, впаянная в лёд, горящая над новою страницей. А жизнь и подавно. Вот дом, в котором я жил и вырос, где, растворяя утром окно во двор-колодец, мне суждено страдать от жажды.

Но такой уж, видно, я остолоп, предпочитающий жить в могиле. Всё ожидаю всемирный потоп именно здесь, увидеть чтоб тонущим Александрийский Столп и среди волн золотые шпили.

Асфальт размякнет от жары. Июньским пухом, как подушки, набиты пыльные дворы. Присядь на низенькой скамейке и закури, и спичку брось. Огня медлительная змейка ползёт от ног. Прожги насквозь сухую землю под ногами. Как безобидно это пламя. Куда ни глянешь пух летит июньский, белый, тополиный. Такая чудная перина у самых ног моих горит. Ну вот ещё одна примета скупого питерского лета. Я знаю множество примет родимых пятен Ленинграда. Мне не надо деталей.

Пусть другой поэт займётся этим крохоборством. Пускай достойный акмеист, чураясь собственного сходства, как будто на руку нечист, вставляет в стих то башню крана, то землеройный агрегат, а я не стану. Мне простят, надеюсь, мелкие изъяны. Дом словно вымер, как будто его разбомбили и расселили уже. Словно полопались все заводные пружины. Вытянув руку, бредёшь и бубнишь поневоле: Зачем я цепляюсь за место, коль время едино для всех? Сквозь город, не стоящий мессы, почти презирая успех, бреду, то ли слаб, то ли болен.

Но вот наступает тот миг, когда с четырёх колоколен вещает единый язык. И вновь вдоль изгибов канала иду неизвестно куда. Ты помнишь, ведь здесь протекала иная, живая вода, иные деревья шумели под тёплым весенним дождём, где Росси, Ринальди, Растрелли рокочут, как пойманный гром.

И даже не верится толком, что всё это сходит на нет. Лишь ты, безымянным осколком в пространстве блуждая, поэт, ещё не предвидишь, не знаешь куда и зачем возлетишь, чьей кровью себя запятнаешь, чью душу безвинно спалишь. Наверно, будь я трижды графоман, меня б на это дело не хватило.

Рассказ могу, но тоже через силу, чтоб не забыть сюжет, занятный ход. Ну а роман как здание растёт сплошные коридоры и подвалы, тьма перекрытий, лестницы, провалы, от темы к теме хитрый переход.

Здесь время то летит, то вспять течёт, то замирает. Так проходит год, потом второй. А это лишь начало. Герой взрослеет, женится, потом супруге изменяет с секретаршей, которая жены немного старше.

Скандалы, ссоры Это в первый том. Он пьёт и опускается всё ниже. Мсти же ему, судьба. Пусть знает, что к чему. Её ревнует он сперва к знакомым, потом к подругам. Ни на шаг из дома. Не выдержав, она и впрямь ему изменит. Это для второго тома. И всё это не где-то в пустоте, а в гуще исторических событий. Они живут, допустим, в Сумгаите. Героя моего зовут Бахытом. Родственники, те, которые с армянской стороны, всё делают для разрушенья брака.

Он жив, однако, и вот один, оставшись без жены, переезжает в город Ленинград, который вскоре станет Петербургом. Город замирает от испуга. Потом идёт постройка баррикад. Какой размах, какое полотно простая жизнь на грандиозном фоне. И водка по талонам. По пьянке он бросается в окно.

Описать больницу грязь, нет лекарств. Про разовые шприцы здесь и не знают, а из-за границы нет помощи. Герой влюблён, уже готов жениться и в третий раз. Ну что ж давно пора. Тут бы жить да жить.

Но сколько же спиваться? Мой Бахыт из любопытства пробует ширяться, потом всерьёз садится на иглу. Он без марафета, его ломает. А тут как раз аптека на углу. К приятелю на дачу он едет. В полуночной электричке к нему подходят трое.

На рельсах погибает мой герой. А всё-таки, ты знаешь, не сумею, не напишу романа. И не позавидуешь мессии, если он появится в России. Дайте всё и сразу задарма.

Если ты лишь взвесь оседай наравне со всеми. Нужно просто жить у начала великих дел, то есть именно здесь и именно в это время. Игнатовой Полюбил я литовскую влажную речь и внимал, как латыни, в тайный смысл не вникая, но кажется мне и поныне, что пойму с полуслова любое её причитанье.

О, как тихо мне было, как долго копилось молчанье. За холмами терялась, в себя уходила дорога, утешая мой взгляд, возвышая до плавного спуска. Или как оно будет по-русски?

Я уже и забыл. Только музыку помню да низкие жёлтые звёзды. Только музыке верю да этому тёмному саду, над которым твердеет октябрьский целительный воздух. Доживи и умри без боязни, как сады вымирают, когда устают плодоносить. Не для казни для смерти, которая нас и не спросит. Всё, что музыкой живо, лишь музыкой будет убито. Мы наверно и живы, покуда не всеми забыты, но готовы к забвенью, как эта листва на излёте, обрываясь, кончаясь в последней спасительной ноте. Рычала стройка сотнями моторов, клубила пылью от цементовоза.

Распространяли фауна и флора благоуханье свежего навоза. Строительство всегда немного праздник. Получка это тоже день творенья. И всё-таки творцы перепивались и стройка приходила в запустенье.

Торчали в небо башенные краны, пересыхал раствор уже ненужный. И лишь в бытовках весело и дружно позванивали полные стаканы. Я с ними пил. Это жизни моей обстановка, неуклюжий её реквизит, оболочка её, упаковка, сквозь которую время сквозит, продувая, как шаткий скворечник. Я люблю этот холод нездешний. Я люблю этот город, конечно, но сегодня чего-то знобит. Этот список немногого стоит.

Разве чтобы задеть за живое, поиграть непослушной строкою, перепробовать несколько тем? Ибо, всё-таки, жизненный опыт невелик. Эта память хранит волны, к морю идущие скопом, да холодный зернистый гранит. Я люблю этот город, не скрою, одинокой любовью земною. Одиночество нас и роднит. Выходя на крыльцо, чуть коснись отсыревших перил. Пробегись босиком по тропинке, ещё не согретой, ощущая, как пальцы щекочет прохладная пыль.

Обрывается сад на краю молодого оврага. Посмотри, как спешат на ветвях завязаться плоды. Обнажённые корни вбирают последнюю влагу, а другие цветут, им ещё далеко до беды. Ты один на краю этой бездны.

И ещё впереди целый ворох прекрасных страниц в книге жизни твоей. Ты, покуда навеки не изгнан из великого царства свободных растений и птиц. Попытайся запомнить хотя бы вот это мгновенье Обрывается память. Всё тоньше хрустальная нить. Возвратись в этот дом, поднимись по истёртым ступеням.

Никого и нельзя разбудить. На Шпалерной в коммуналке я бывал когда-то. Навестить бы их, да жалко съехали куда-то. Мне б, пожалуй, разузнать при встрече у друзей. Да их не стало. А кто жив далече. У живых иные беды, радости другие. Я, наверно, тоже съеду, сгину из России. Мир почти утратил веру.

Что же делают поэты, душ российских инженеры? Клеют лапти из махорки да верёвки вьют из пыли, чтоб заметили в Нью-Йорке, чтоб в Париже оценили. Впрочем, это вопрос особый, и не будем пока об этом. Здесь зимой морозно, дождливо летом, здесь, охотясь, стреляют всегда дуплетом и довольно просто прослыть поэтом. Здесь, ошпарясь, принято дуть на воду, в недородах любят винить погоду, здесь всего четыре времени года и страшнее рабства только свобода.

Уходя в траву, здесь ржавеют рельсы, самогона в деревне хоть залейся, ты отсюда выбраться не надейся непременно шваркнут об тейбл фейсом.

Здесь, куда ни плюнешь барак да зона, здесь язык богат корнями, но крона поражает скудостью лексикона и кирзу нельзя отличить от Керзона. Здесь пространства меряют на парсеки, здесь нельзя купить аспирин в аптеке, здесь забыли путь из варягов в греки и леса вырубают вдоль рек, а реки, высыхая, мелеют от лесосплава. Здесь любая слава дурная слава, здесь нельзя налево, нельзя направо, но и в центре тоже грозит расправа.

Здесь любви платонической или плотской не бывает. Здесь каким-то чудом родился Бродский. Иль за гроши распродано? Так ведь и сдохнешь, гадина, бедная моя Родина. Что ж я стою у паперти, мелочь в кармане комкаю? Что ж я гляжу с надеждою в это лицо испитое, силясь припомнить прежнее, давнее, позабытое? Да и не стоили ни гроша прежней поэзии причиндалы. Словно старьёвщик, бредёт поэт, под лопухами шурует палкой. Что ни стихи толчея примет смесь антикварной лавки и свалки, или метафор крутой замес Да неужели не отстоится смутного времени злая взвесь в полупохмельных глазах провидца?

А повезло же ей однако ни шкуры у неё, ни мяса. Другие, поприличней шавки, давно пошли на фарш и шапки. Изумрудным донышком бутылки хочет обольстить и обмануть. До чего бездонная копилка! Стоит только руку протянуть А усадьба светится в тумане и горит над берегом костёр, и стреляет чаек дядя Ваня над вишнёвым садом трёх сестёр. Увы, отсюда моря не видать. Флот Лукашенко меньше флота Кучмы.

Если тебя поднимает волна, ты ничего не видишь кроме таких же волн. Посмотри вокруг настолько спокойно житейское море, что даже если тонет твой друг, это не воспринимаешь как горе. Ты видишь волны, а их накат на сушу скрыт навсегда от глаза. А дальше ум заходит за разум. Поэтому лучше бы и не писать, а бормотать стихи, как молитву, сам которую понимать ты не обязан. Слова, что слиты воедино, рождают сплав мыслей, чувства, остатков воли. Поэзия это сгусток боли, сгусток жизни, её состав.

Поэтому лучше бы думать о том, что завтра тебя ожидает то же, что и сегодня холодный дом, скомканный сон, постылое ложе, жизни неутолимая жажда и смерть, в которую входим дважды. Поэтому лучше бы и не жить. Но этот выбор нам не дан свыше. Имеющий уши да услышит, глаза имеющий да различит в своей неповторимой судьбе ситуаций готовые звенья. Но когда изменяют и слух, и зренье так легко изменить себе самому. Для ситуаций и их стечений нет ни правил, ни исключений, только жизнь. Иногда похожи, но довольно слабо.

Так что дай нам, Боже, честности хотя бы. Хоть перед собою, как и должно людям. Ну а про героев говорить не будем. Был Матфея, Луки и Марка откровеннее Иоанн. Ведь свобода всегда свобода, а неволя как свальный грех. И уходит Христос по водам аки по суху, бросив тех, кто не истины ждал, а хлеба, не спасенья, а правежа, словно кто-нибудь им на небе хоть чего-нибудь задолжал.

Не впервой нам считать утраты и, смыкаясь, ровнять ряды. В Гефсимане цветут сады. Распинаются словоблуды, никогда не закончат спор. Не спеши, потерпи, Иуда, пересмотрят твой приговор. Грицману Стол яств накрыт, все избраны давно, но вот приносит пишущим вино нежданный гость. А он читает новые стихи.

Они не хороши и не плохи, но поражают сердце юной болью. И кто-то отставляет свой бокал А тот, кто лишь себе всегда внимал пересыпает сахар крупной солью. Их этим можно удивить. А я на колокольне старой читаю: И вход, наверное недаром, крест-накрест досками забит.

Да и чему бы здесь гореть? Такое бушевало пламя, что разве только стены храма ещё сумели уцелеть, лишь этот отсыревший свод, да этот камень почерневший, где до сих пор зияют бреши. Такой таран пустили в ход, когда крушили всё подряд А мы другое поколенье.

Внутри скрывая запустенье, мы реставрируем фасад. Зима то наступает, то отступает, как будто время само не поймёт, в какую сторону проистекать.

Вокруг простирается время года, которое я не берусь описать. Дома на берегу мешают ветру устроить пургу и он гладит озябшую воду. Ширали Что ж на судьбу обижаться грех. Если время одно на всех, выбор пространства едва ли важен.

Главное, брат, не сходить с ума, видя, как надвигается тьма, и ничего не видя даже. Это не разум зашёл в тупик, просто наметился новый стык зыбкой надежды и твёрдой веры. Эта отчизна твоя галера.

Значит греби, ибо ты привык к этой земле и этому небу, этой воде и этому хлебу, к этой хляби и этой тверди К здешней жизни и здешней смерти.

За то благодари фортуну, что отрочества не случилось, что вслед за детством сразу юность. Ах, молодость ты затянулась и недоперевоплотилась. Как в паутине бьюсь, сам ничего не ведаю заране, и всё ж боюсь.

Как будто бы и впрямь схожу с ума. Вот смерть находит тёмной полосою. Я отвернусь, глаза прикрою. Февральский липкий снег ложится на карниз и сразу тает.

Фонарь в окне так радостно сияет, что неуютно делается мне. Слышны под окнами какой-то смех и пенье. А день какой сегодня? Да будет мрак зиять со всех сторон. Да буду я вовеки неприкаян. Да будет время медлить возле нас. Да будет очаровано пространство своим непостоянством в этот час. Да будет всё как есть. Иного и не жду при этой жизни. В моей Отчизне без меня не счесть пророков, ясновидцев и святых. Подальше бы, о Господи, от них. Видно, кончаться не скоро. Деревянные улочки, ставни, задвижки, запоры Закрываю все створки, валяюсь в измятой постели.

Ах, какие задворки для нас на земле уцелели. Выйдет прошлое боком, да так и пройдёт под сурдинку. Подгляжу ненароком и горе, и счастье в обнимку, толчею у прилавка, пустые усталые лица. Даже здесь, в этой давке, мне с ними не слиться. Лишь бы жизнь не теряла извечный свой привкус бумажный. Это тоже не мало, а всё остальное не важно, даже город голодный в свистках милицейских окраин, даже страх подворотный, которому я не хозяин.

Я ведь знаю отныне, что жил и умру на чужбине, никогда не покину я этой великой пустыни. Ты прости мне, Иосиф, но это моя остановка. Ах, как вьётся верёвочка.

Как она вьётся, верёвка. Скупая пора нищеты наступает, но ты всюду ищешь знамение, повод казаться беспечным, повторяя: Жизнь пришла в запустенье. И можно писать наугад что угодно: Если дело не в строчках куда и зачем рифмовал , не в позиции даже. Ты знаешь подспудно, что боль неподсудна. Искал, находил, потерял Это, в общем, не трудно. Зачем тебе этот рефрен? Я готов отказаться, но что мне предложат взамен, если жизнь в самом деле, пришла в запустенье?

Перевёрнут дворцовый фасад, на воде отпечатанный чётко, но превыше дворцов и оград тёмных веток сырая решётка. Посмотри возле Стрелки Нева поневоле смиряет теченье, разбегаясь на два рукава, разводя их почти в изумленьи. Утром встанешь, посмотришь в окно тот же уголь, приправленный мелом.

Смерть контрастна, поскольку хитрить не умеет, а мне не впервые притворяться что умер, но жить, постигая азы мимикрии. Припорошен февральским снежком, чуден Невский при тихой погоде. Хорошо прогуляться пешком, потолкаться в прохожем народе, на фасады взирая и не обращая вниманья на лица, по нечётной пройтись стороне, забывая свой долг очевидца, не к Дворцовой, не к Зимнему, где у Атлантов толпятся разини, к несвободной Обводной воде, куполам Доменико Трезини.

По ступеням спуститься, присесть, закурить. Здесь спокойней и тише. И вода ледяная чуть слышно шелестит, что-то шепчет. Для чего словно вор заучил наизусть проходные дворы Ленинграда? Да и здесь, у Фонтанки, ну что я забыл? И какой ещё надо свободы?

Постою на ветру у чугунных перил, загляжусь в нефтяные разводы. То-то радости, Господи, жить-поживать. Это всё ж не блокадную пайку жевать, не тюремной баландой давиться. Ну а впрочем, не всё ли равно? И не то ещё может случиться. Нас много, мы в первом ряду. Король мой, с приказом не мешкай.

Е2 Е4, как надо. Храни меня Конь или Слон. Покой королевства награда для тех, кто поставлен в заслон. Я Пешка, обычная Пешка. Я сделала первый свой ход. Пускай меня кто-то с усмешкой, блефуя, толкает вперёд. Послушна, но в этом не каюсь, воюю за честь Короля, и вырваться как-то пытаюсь из ряда таких же, как я.

И щёлкают нас как орешки, мой Конь белогривый убит. Но я представляю угрозу, ещё допекаю Ферзя, встаю в неприступную позу. Живу всем смертям вопреки.

То-то радости, Господи, жить-поживать! Это все ж не блокадную пайку жевать, Не тюремной баландой давиться… Ну а впрочем, не все ли равно. И не то еще может случиться. На первый взгляд эти блестящие строки отражают почти дзен-буддистское смирение с судьбой. При более пристальном чтении обнаруживается, что за этим недлинным стихотворением стоит далеко не столь гармоничный образ автора, которому родина — во всяком случае, в юности — дарила только два варианта судьбы: Повзрослевший герой, усмехаясь недавним романтическим соблазнам, принимает третий вариант: Как это ни печально, но многие талантливые поэты, родившиеся в середине века и раньше, так и не вынесли новой российской революции.

Наилучшие вина во Франции дает лоза, растущая на самой тощей известняковой почве. Не хочу быть циником, но чувство это для многих оказалось незаменимым источником горькой энергии и внутренней свободы. Времена раннего Маяковского, обличителя буржуазии, явно миновали; вороватые скоробогачи и их обслуга, в конце концов захватившие наше отечество, — дичь иного калибра, заслуживающая, может быть, насмешки, может быть, брезгливости, но никак не бессильных слез ненависти, дающих начало поэтическому вдохновению.

А если уж нынешнее общество жизнь которого во многом определяется вкусами и потребностями плебса, разжиревшего на нефтяной диете приводит его в недостойное раздражение, поэт с удовольствием использует свое незаурядное чувство юмора. Получается зло и весело:. Если ж включить под вечер, забавы для видеоговорящий ящик, коснувшись пульта, чтоб наблюдать, не включая звука, лицо враля, или утром на том же канале служителя культа,.

Довольно о политике и социологии; прислушаемся к поэту, когда он сосредоточен и одинок. Наш автор — лаконичен, печален, несуетен. Его живым интонациям можно позавидовать. Это ветра свободный порыв в хищной зелени Летнего сада.

Это Ладога в Финский залив пробегает сквозь строй Ленинграда. Перевёрнут дворцовый фасад, на воде отпечатанный чётко, но превыше дворцов и оград — тёмных веток сырая решётка…. Мой Бахыт из любопытства пробует ширяться, потом всерьёз садится на иглу.

Он без марафета, его ломает. А тут как раз - аптека на углу. К приятелю на дачу он едет. В полуночной электричке к нему подходят трое.

А спичек - нет. На рельсах погибает мой герой. А всё-таки, ты знаешь, - не сумею, Не напишу романа. Это жизни моей обстановка, неуклюжий её реквизит, оболочка её, упаковка, сквозь которую время сквозит, продувая, как шаткий скворечник.

Я люблю этот холод нездешний. Я люблю этот город, конечно, но сегодня чего-то знобит. Этот список немногого стоит. Разве чтобы задеть за живое, поиграть непослушной строкою, перепробовать несколько тем? Ибо, всё-таки, жизненный опыт невелик. Эта память хранит - волны, к морю идущие скопом, да холодный зернистый гранит.

Я люблю этот город, не скрою, одинокой любовью земною. Одиночество нас и роднит. Иль за гроши распродано? Так ведь и сдохнешь, гадина, бедная моя Родина. Что ж я стою у паперти, мелочь в кармане комкаю? Что ж я гляжу с надеждою в это лицо испитое, силясь припомнить прежнее, давнее, позабытое? На нём проживают японцы. Настолько там мелкий народ, что стихи у них "хокку" и "танки". В России есть танки, но хокку пока не привились. Ну а пока - грядущее темно.

И душно, и терпеть невмоготу спасительную эту тесноту. Хорошо в такой ночи, укрываясь с головою, просто быть самим собою - ни любимой, ни свечи бесполезной, ни мечты, ни прозрения ночного - ничего тебе такого, что достойно суеты.

Хорошо, зависнув средь отсыревшего бетона, слушая, как монотонно хлябь колотится о твердь, полуспать, но извлекать, поминая Пастернака, мрак из света, свет из мрака, из забвенья благодать. Полуспать, но подгонять слово к слову, к строчке строчку, забывая ставить точку, не умея перестать, низвергаясь, словно дождь, изливая на бумагу эти слёзы, эту влагу, эту внутреннюю дрожь.

Чтобы строки шли внахлыст и крест-накрест, как угодно, лишь бы падали свободно на безмолвный этот лист, лишь бы длилось колдовство, бормотанье, причитанье, слов неправильнописанье, - этот шум из ничего. Как я начал - Теснота уподоблена уюту, темнота - свободе, будто ночью жизнь уже не та. Бессонница, Чернил влажный след по белой тверди - бесполезное усердье.

Сколько ж я истратил сил, совмещая хлябь и твердь, сотворяя новый хаос. Раньше мне ещё казалось, что рифмовки круговерть помогает воссоздать этой жизни бестолковость, несуразность, безосновность Что же я хотел сказать?

Читатель мой, спи, усни. По нашей крыше барабанит дождь всё тише. Потом проснись и пой, в тишине своих квартир - Утро красит ярким светом… Ты проснёшься на рассвете.

Как прекрасен этот мир. У тебя жена и дети. Я один на этом свете, словно дождь. Тревожный гул слышен мне сквозь чуткий сон: Были стены, потолок, ряд картин под слоем пыли… Были деньги - даже в срок за жильё своё платили.

Всё-то, Господи, не впрок. Всё-то, Господи, не в лад, не срастается краями, - вразнобой да невпопад… Я уже и сам не рад этой пошлой мелодраме. Видно с мёртвым никогда не срастается живое. Ей целый день на месте не сидится. Из комнат в кухню ползает она и оставляет слизь на половицах. На кухне шепелявит ржавый кран, наверно с жиру, бесятся котлеты. А в комнатах - цветущая герань. Видать, застой сопутствует расцвету не только ряски. Но не в этом суть. Я оболгал прекрасную хозяйку. Она сама бы рада отдохнуть, но у неё две дочки распиздяйки и муж пропойца.

Но я сумею, было бы желанье, и дочерей, и мужа оправдать, поскольку всё достойно оправданья, всё что угодно, всё, что наяву имеет быть за стенкой и за шторой, покуда я вне времени живу. Тогда, в конце концов, он выйдет, как Тезей, на свежий воздух к высоким звёздам, морю, кораблю… Жаль, я всю жизнь мечусь и не внимаю чужим советам. Впору поумнеть, остепениться… Вот недавно встретил приятеля в Таврическом, и он, не видевший меня считай лет двадцать, пытался разузнать, как поживаю.

Что ж - врать пришлось, придумать на ходу карьеру журналиста, жизнь в Москве, престижный брак с художницей… Что, кстати, и правда было некогда со мной, но только вперемешку. Для чего я врал, как будто снова примеряя иную жизнь, которая тесна? И море знает, почему шумит, и небо знает, для чего бездонно, и ни одна звезда не говорит, но мы их окликаем поимённо. Вот Сириус, вот Марс, а вот Венера. Ни разу звёзд живьём на небосфере не наблюдал. Лишь в юности, когда расслабиться ходили в планетарий.

По небу звёздному идёт прогулка, темно и тихо - мы портвейном булькаем. Скользит над нами звёздная указка… О, женщина, экскурсовод по звёздам, жива ли ты?

И жив ли звёздный мир? Так в романе Макса Фриша человек решил однажды, - назову себя, к примеру, ну хотя бы Гантенбайн. А в романе Кобо Абэ человек забрался в ящик. А ещё в одном романе человек не делал зла и прослыл за Идиота. А ещё в одном романе человек был сам писатель, написавший свой роман про Христа и про Пилата. Сжёг его и убедился - рукописи не горят. Дождик колкий, как песок. Я возьму зачем-то в руки глины слипшийся комок. Не такой я встречи ждал.

И с меня возьмут с лихвою всё, что жизни задолжал. Я люблю её причуды, - изменяется, течёт - в никуда, из ниоткуда, бестолковый переход.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress