Мы с тобой одной крови. Лекции, беседы, проповеди Протоирей Алексий Уминский

У нас вы можете скачать книгу Мы с тобой одной крови. Лекции, беседы, проповеди Протоирей Алексий Уминский в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Чтобы это понять, какой же человеку приходится тяжелейший путь пройти! Наша родная Церковь к этому сегодня почти не приспособлена, почти не дает ясного, явного свидетельства, что Церковь — это любовь. Церковь — это прежде всего место, где человек может напитаться любовью, насытиться любовью. Есть такая старенькая английская песня шестидесятых годов: По-настоящему Церковь только для этого и существует! Это не то место, где можно что-то взять и унести. Не то место, где можно каким-то образом устроить свою жизнь, а то место, где можно, во-первых, получить любовь, а во-вторых, научиться этой любви.

В кондаке преподобному Сергию есть такие слова: Очень часто человек стремится быть таким монолитом, быть зацементированным, забетонированным, чтобы никто до него не достучался, потому что так ему спокойнее, увереннее. Он чувствует свою беззащитность в этом мире, ему кажется, что если он забетонирует себя, то вроде он защищен, вроде он в бронежилете, который не прострелят.

И это сразу делает его недоступным для очень многого. Помните, как в Евангелии Христос говорит Петру перед Своими страданиями: Вообще образ пшеничного зерна очень интересный! Маленькое зерно — это почти камень, оно мертвое, твердое, закрыто и отделено от других зерен. Оно, аще не умрет , не принесет плода. С этим зерном в Евангелии очень многое связано, это прообраз Церкви, прообраз каждого человека, который может остаться один, почти что камнем, а может вдруг прорасти. Чтобы зерно проросло, нужно, чтобы что-то в нем лопнуло.

Есть два образа, которые Церковь хранит, как два образа преображения, и из них складывается церковная символика — это хлеб и вино. Из зерна, маленьких, твердых, отдельных зернышек, получается хлеб. Для того чтобы зерно стало хлебом, зерен должно быть много, их надо все перемолоть, обратить в пыль, потом залить водой и замесить тесто, иногда нужно добавить закваску, чтобы получившееся тесто скисло, его пекут.

И только после этого зерно превращается в хлеб. Смотрите, какой длинный-длинный путь преображения проходит зернышко, чтобы стать хлебом. И потом этот хлеб приносят на Евхаристию. Так же и виноград: Человек в Церкви — как зерно и виноград. Тем не менее это ведь действие любви. Когда человек приходит в храм не покупать, он чувствует себя совсем не так, как в другом обществе.

Он вдруг чувствует, что он не такой как надо. И тут возникает желание: Тогда для него нет другого пути, кроме как согласиться, чтобы с ним сделали то, что делают с зерном и виноградом. Иначе уходи отсюда, а потом всю жизнь оправдывай свой уход тем, что эта не та церковь, не те люди, не те батюшки, не те старушки.

Ты вдруг понял, кто ты есть на самом деле, а дальше идти испугался. Если ты не испугался дальше идти, тогда Церковь тебя всего перемелет, перемнет, весь сок из тебя выжмет. Неприятные слова, но если этого не случится, ты никогда не родишься для любви, никогда не откроешь себя и никогда не сделаешься раной, через которую в тебя сможет проникнуть Бог.

Церковь только ради этого и существует, чтобы встретились человек и Бог, чтобы человек, совсем не похожий на Бога, ничем не похожий на Бога, вдруг стал бы на Него очень-очень похож. Здесь происходит это чудо, и оно происходит именно потому, что человек не боится всего себя принести Богу.

Одна из самых глубочайших проблем нас, христиан, заключается в том, что мы все время приходим за тем, чтобы что-то взять. Церковь для нас — место, где мы все время что-то берем.

И нам кажется, что когда мы приходим на богослужение, мы приходим служить Богу. Какая же это странная служба — мы пришли Ему служить, а сами говорим: Мы не задумываемся о том, что все ровно наоборот! Мы приходим в храм и всегда сталкиваемся с тем, что Бог начинает нам служить. Вот настоящее богослужение, то самое, которое произошло на Тайной вечере, когда Господь собрал Своих учеников, снял с Себя верхнюю одежду, препоясался лентием, достал тазик, налил туда воды и стал умывать ноги Своим ученикам.

Вот оно — Богослужение! Это Богослужение лежит в основе христианского богослужения! Над Царскими вратами в некоторых храмах висит икона Евхаристия, но часто на этом месте — омовение ног, Тайная вечеря, Великий Четверг — установление Божественной литургии, день рождения Таинства Церкви.

Христос совершает Свое служение, Бог служит человеку! И вот человек вдруг начинает понимать: Я такой маленький муравейчик, сейчас приду в храм, а Бог меня всего очистит, всего омоет, всего накормит, всего напоит — Самим Собой! И все Свое Он отдаст мне. Все, что у Него есть, Он готов отдать мне. Помните, как Христос молится Богу Отцу как раз на этой Тайной вечере?

Отче, все Мое Твое, и все Твое Мое! Эти слова на Тайной вечере касаются и человека, пришедшего в храм. Не какой-то кусочек, не что-то маленькое-маленькое или большое-пребольшое, Сам Христос в Тайнах Святых всего Себя отдает каждому из нас!

Он всего Себя отдает в тайне исповеди, Он ведь все грехи наши прощает. Мы-то думаем, что нам по списку надо все исповедовать. Мы-то все время с Ним в какие-то игры играем: Господь по списку все прощает или по милости прощает? В бухгалтерию заносит наши грехи или Любовью Своей покрывает все? И понимаешь, что никакой бухгалтерии небесной не существует, что все эти записочки с грехами — это наше недоверие, маловерие, невнимание и непонимание того, что происходит на Таинстве Исповеди.

Но мы-то приходим по-другому. Мне бы немножко здоровья, успехов в труде и счастья в личной жизни, а всего не надо! Всего, может, в другой раз, потом, а сейчас мне нужно только это, мне не надо всего!

Церковь как раз и учит человека не бояться отдавать себя Богу, не бояться принимать Бога. Человек и Бог встречаются по-настоящему в тот момент, когда человек оказывается способным или хотя бы у него в душе возникает желание сказать Богу: Как это страшно сказать!

Человек скажет, а потом думает: Весь Бог рядом с ним, а он такой грешный, так жить с Богом очень страшно. Им жить страшно, потому что они пытаются научиться доверить себя Богу.

Научиться доверить себя Богу очень страшно, потому что мы привыкли ходить по земле, мы привыкли хранить деньги в сберегательной кассе, мы привыкли иметь опоры в жизни, и вроде Бог нам здесь как некий бонус. У нас все земное есть, а теперь мы стали еще немножко духовнее! Тогда получается, что у нас не жизнь, а малина! Мы твердо стоим на ногах, у нас есть надежное будущее, что-то мы правильно сделали и рассчитали.

Хорошо бы еще понять, что Бог нас не забыл. Вот мы все земное построили, и пусть Бог это все хранит. Трудно себе представить распятого Христа, Который следит за нашими сберкнижками. Нам бы этого хотелось, но этого не будет для тех, кто ищет Бога. Человеку очень тяжело и страшно жить в Церкви, потому что:. Потому что если он становится уязвимым для Бога, он тут же становится уязвимым для всех остальных людей.

Это значит, что его легко обмануть, он не имеет права себя защищать такими способами, какими люди привыкли себя защищать: И многое другое человек уже не может сделать, он становится беззащитным. Жизнь человека в Церкви — это очень ненадежная жизнь, и это и есть жизнь по Евангелию. Церковь — это жизнь по Евангелию. Евангелие от Марка заканчивается тем, что воскресший Христос говорит Своим ученикам: Давайте с вами сейчас попробуем применить эти слова к себе.

Когда-нибудь мы пытались подумать, что это говорится не только двенадцати апостолам, а вообще всем христианам? Оказывается, если мы уверуем во Христа, мы будем обладать такими способностями. Кто сейчас без страха сможет выпить цианистый калий? Это же про нас сказано! Все, что сказано в Евангелии, сказано про нас.

Когда человек начинает себя сопоставлять с Евангелием, с этим миром, то он теряет уверенность, потому что человек, который читает Евангелие и применяет его к себе, понимает, что так жить невозможно. Ни один человек не скажет, что он может это сделать, что он способен хоть в чем-то исполнить Евангелие. Это поняли и апостолы: Все Мое — твое , а в ответ Христос хотел услышать: Настал момент, когда надо было идти за Христом. Просто все оставить и идти за Христом.

Апостолы поняли, что так никто не пойдет за Христом: Но невозможное человекам — возможно Богу! Если человек по своему внутреннему разумению захочет спастись, он должен признать, что и ему это тоже невозможно.

Вот какая у нас Церковь странная, совершенно не на что опереться, кроме Христа, потому что только у Него все есть. А мы все время приходим за чем-то другим. Главным желанием, главным вопрошением для нас оказывается не следовать за Христом, а укрепить наши земные позиции. Но главное-то — Христос! Если в Церкви человек не встречает Христа, такая Церковь никому не нужна. Она действительно оказывается ненужной, бесполезной, домом торговли, продажи каких-то услуг — зачем она нужна?

Но нет другого места на Земле, где человек и Бог могут быть так открыты друг для друга, что человек, идущий к Богу, вдруг начинает быть на Него похожим. Вдруг что-то с ним происходит, как с этим зернышком или с этим виноградом, и человек незаметно для себя преображается, будучи неуверенным, в тревоге внутренней.

Многие считают, что в Церковь идут люди, которым не на что опереться. На самом деле, все ровно наоборот: Но он оказывается способным на любовь, вдруг в нем прорывается способность прощать, молиться за обидчиков, он начинает любить того, кого полюбить невозможно. И когда все это начинает просыпаться в нем, человек начинает понимать, насколько же этого всего в нем мало, как же все это скудно, как всего этого не хватает, но ему именно этого и надо!

Вдруг он понимает, что только ради этого и имеет смысл жить. Ничего другого хорошего, доброго, кроме как любви Христовой, в жизни нет. А если есть, то оно начинает быть ценным только потому, что есть Христос, потому что Христос дает тебе возможность любить, прощать, дает возможность даже из ада кого-то доставать, если ты по-настоящему с Ним.

Если Сам Христос в Своем трехдневном погребении дошел до ада и ад опустошил, тогда и те, кто совсем близко ко Христу прилепились, тоже могут дойти до ада и кого-то вытащить оттуда.

Мы знаем об этом, это не сказки, это реальность нашей жизни во Христе. Тогда становится понятным, что же делает человека таким открытым для Христа. Конечно же, Евхаристия, конечно же, Причащение, конечно же, жажда быть со Христом. Приступая к Чаше, человек часто думает: Эта благодать меня исцелит, укрепит, с этой благодатью я вернусь домой, и мне будет легче жить с этой благодатью! Мы же Крови причащаемся, а не малинового сиропа, мы же Плоти распятой причащаемся, а не пирожного французского, чтобы нам было хорошо и приятно.

Мы слышим на каждой литургии, это Крест, который нам дает Христос. Прежде всего человек, который идет причащаться, идет причащаться Креста и Воскресения Христова. Потому что никак эту радость не получишь, кроме как через Крест. Вот это забвение о Кресте, даже нежелание думать о нем, делает Причастие для всех нас нашим личным делом: Дети мешают, женщины мешают — все мешают!

Толкают, пихают, я иду причащаться, а мне все мешают! А ведь Христос дает Причастие по-другому, Он же хочет соединить нас друг с другом! Священник об этом молится на литургии: Какие великие слова говорит священник о каждом из нас?

Мы хотим в разные стороны разбежаться, как зернышки — в разные стороны. Священник своей молитвой всех нас собирает, чтобы мы были едины, как хлеб един, собранный из разных зернышек, чтобы и мы так же были едины во Христе.

Это и есть Церковь! Когда мы, все разные, непохожие, когда мы все друг друга не очень любящие, друг другу мешающие, вдруг во Христе становимся единым организмом, телом Христовым, вдруг через это мы начинаем друг друга немножечко любить, немножечко терпеть, немножечко прощать.

Церковь — экспериментальная площадка для исполнения Евангелия. Церковь, приход, община — это экспериментальная площадка для исполнения Евангелия. Потому что, прежде чем полюбить кого-то за пределами храма, мы имеем возможность полюбить своих близких, родных, которых мы братьями и сестрами называем.

Мы действительно родные, и это родство может так наполнить нашу жизнь, что мы поймем: Апостол Павел в Послании к Ефесянам говорит: Ведь во Христе возможно, чтобы мы смотрели, как Христос, слышали, как Христос, вдыхали, как Христос, говорили, как Христос, обнимали, как Христос!

Это нам дано через то, что Христос с нами соединяется! Он нам Себя отдает, чтобы мы были на Него похожи, чтобы мы стали Им! Человек — это не тот, кто ходит на двух ногах, говорит на человеческом языке и пользуется мобильными средствами связи.

Человек — это тот, который похож на Бога, который раскрыл замысел Божий о себе, потому что, как только человек удаляется от Бога, вся его ценность опускается до нуля. Без Бога он вообще ничего не стоит. Мы прекрасно видим ценность человеческой личности, человеческой жизни в таких обществах, где нет Бога. Советский Союз показал, насколько ценен Человек с большой буквы, как он гордо звучит. Миллионы уничтоженных во время гонений верующих, миллионы уничтоженных в сталинских лагерях.

Человеческая личность вообще перестала что-то значить, чего-то стоить! А приобретает человеческое тогда, когда соединяется с Богом. Церковь нужна в том числе и для того, чтобы люди становились людьми, чтобы человек во Христе обретал свое высшее человечество, оно называется Богоподобие. Церковь существует именно таким образом. О такой Церкви мы почти ничего не знаем, мы очень мало об этом слышим, мы очень мало об этом думаем.

Церковь как мощная, сильная организация всем видна, как корпорация — всем видна, как политический силовой инструмент — всем видна. Она состоит из христиан, которые пришли в Церковь не потому, что их так воспитали родители, и не потому, что они свою идентичность православную исповедуют, а потому, что они в Бога поверили, в какой-то момент своей жизни поняли, что без Бога дальше жить невозможно.

Это самая прекрасная Церковь! Существует исторически сложившееся представление, что Церковь — это предприятие, организация. Мы начинаем — по незнанию, по неопытности своей — принимать это за истинное, как будто это и есть главное, как будто это и есть та самая Церковь, которую основал Христос. Давайте отделять главное от второстепенного, истинное сущностное, существительное от прилагательного. Тогда для нас самих будет понятно, зачем мы ходим в церковь, как мы живем как христиане, что для нас значит наша вера, как мы читаем Евангелие, почему мы причащаемся, что значит богослужение.

Это сложные вопросы, на которые человек может отвечать всю свою жизнь. О такой Церкви мы сегодня не умеем пока свидетельствовать, потому что мы действительно еще новорожденные, мы много чему не научились, но мы должны именно этому учиться у Христа, именно этому нас может научить наша Церковь, если мы этого у нее попросим.

Вопрос о Божественной справедливости — сложный. Наверное, трудно назвать Бога справедливым. Да мы и не ищем у Бога никакой справедливости. Мы ищем у Него милости. Там, где есть милость и любовь, не может быть справедливости. Справедливость должна быть в суде. Когда есть суд, рассуждение, когда каждому — по делам его, когда каждому — по заслугам его….

А вот у Бога справедливости просить невозможно. Даже царь Давид в своем псалме говорит: Суди ми, Господи, по правде моей, и по незлобе моей на мя Пс. Поэтому мы не к справедливости Божественной обращаемся, а к Его безграничной милости и любви.

Бог не посылает скорби, зло, болезни, несчастья. Как можно вообще так думать, что Бог может послать кому-то несчастье! Это противоречит Его Божественной природе. Бог не радуется даже о страданиях грешников.

Не нравятся Богу страдания даже самых-самых грешных. И то, что происходит с людьми на земле — наши скорби и страдания, не является тем, что Бог нам посылает, это последствия человеческой злобы и греха, которыми мир искажен. Мир лежит во зле. Поэтому мир тоже к справедливости никакого отношения не имеет. Можно даже сказать, что справедливость — это категория почти неуловимая.

Это человеческая категория, выработанная нашими условиями. Око за око, зуб за зуб? Это справедливо с точки зрения морали, когда ты не можешь требовать большего. Если тебе выбили один зуб, значит, по справедливости ты должен выбить не более одного.

Если тебе выкололи один глаз, то по справедливости ты не можешь претендовать на то, чтобы вырвать у твоего врага два глаза. Этой справедливости человечество ищет и добивается? Нет, везде и всегда человек ищет милости, сочувствия, понимания. И в этом нет справедливости. Есть жесточайшая несправедливость, которую мы видим вокруг себя, она существует в государстве, в судах — в тех органах власти, которые должны были бы следить за справедливостью, но сами являются источниками несправедливости.

Человечество больше стремится к тому, чтобы с каждым человеком поступали по совести. И тогда совесть может в каком-то смысле подтянуть человечество к понятиям справедливости, правды. Крещение Христа на Иордане.

Они устремляются сюда, чтобы исповедовать свои грехи, то есть открыть свои болезни, свою несправедливость, свою неправду, неправедность, с тем чтобы омыться в Иордане, получить прощение и приготовиться к пришествию Мессии. И приходит невинный Христос. Он к ним вроде бы никакого отношения не имеет.

Он говорит Иоанну Крестителю, который отказывается Его крестить: В чем эта правда состоит? Правда Бога по отношению к этим людям? Должник по правде должен отдавать долги, вор, украв, должен сидеть, и так далее — каждый должен как-то правде удовлетворить. Но разве Христос с этой правдой приходит в мир? Он берет всю неправду мира на Себя. Он берет на Себя все грехи мира как раз в этот момент, когда говорит, что Ему надлежит исполнить всякую правду.

Можно ли Его обвинять в том, что Он посылает нам страдания, несчастья, скорби?! И говорить, что через это Его любовь исполняется? По-моему, это величайшая ересь, которую только можно высказать. Другое дело, когда нам в нашей жизни встречаются скорби, боль, страдания, несчастья, рядом с нами оказывается Христос. Если мы дадим Ему возможность присутствовать с нами в скорбях и болезнях, то Он тут же с нами и окажется и разделит с нами весь этот ужас в жизни, в мире несправедливом, лежащем во зле.

Мы встретили свое несчастье в искаженном злобой и грехом мире, и вместе с нами оказался любящий Христос. В этом Его милость. А может быть, и справедливость. Несчастья и скорби встречаются в нашей жизни не потому, что кто-то их заслужил. Если бы было так, то Бога можно было бы назвать Богом справедливости. Тогда злые люди должны были бы умирать от страшных болезней, а добрые должны были бы быть счастливыми, богатыми, очень здоровыми и вообще никогда не умирать.

Но так не может быть, потому что если бы была Божественная справедливость в этом мире, то спасения не было бы никому. Потому что по справедливости, по правде, все очень грешные. И наши добрые дела, добрые характеры являются, собственно говоря, не нашей заслугой, а часто просто Его дарами и милостью по отношению к нам. Поэтому мир несправедлив и в лучшем смысле этого слова, и в худшем.

В худшем — потому что он лежит во зле и в нем правит зло, неправда, несправедливость. В падшем мире — законы падшего мира. С другой стороны — это благо, Бог милосерден, и поэтому Его любовь покрывает любую правду и любую справедливость, потому что она выше и значительно лучше. Масленичная неделя предваряет Великий пост. Она имеет свои богослужебные особенности: Эта неделя хоть и сплошная, но уже постная — мясо мы уже не вкушаем, не совершается Таинство Венчания.

Традиционно христиане проводят эту неделю в неком гостевом режиме, все стараются до поста сходить друг к другу в гости, посидеть и пообщаться.

Эта неделя называется еще и Неделей о Страшном суде. На одной иконе Страшного суда, написанной в XVII веке, изображен суд, мир разделен на две части — на праведников и грешников, одни восходят в Царствие Небесное, другие — ниспадают в ад.

И прямо по рангам написано, кто за кем отправляется на Страшный суд: А вот Евангелие этого воскресного дня дает нам совсем другую картину Страшного суда, в нем ничего не говорится об уголовно-религиозной ответственности.

Понятно, что Страшный суд гораздо более страшный, чем просто суд по категориям греха. Ведь можно, оказывается, следовать всем заповедям и быть совершенно чужим Христу.

Услышав в воскресенье притчу о Страшном суде, в будни выходим на улицу и вдруг видим: Все бросить, схватить за руку нищего, срочно отвести в ресторан и вкусно накормить?

Или бездомного привести переночевать в свою квартиру? Понятно, что в притче речь идет не об этом, нельзя воспринимать эти слова в таком буквальном, прикладном смысле.

Но этот путь очень непрост. Понять, что мы не имеем права никого считать чужим. Даже когда мы приходим в храм на литургию, многие из нас, христиан, смотрят друг на друга с отчуждением.

А когда мы встречаемся в социальных сетях, христианин христианину может такое сказать, такое написать, так оскорбить, что об исполнении заповедей вообще речи нет…. Страшный суд оказывается страшным, потому что мы не имеем любви. Можно проводить сколько угодно благотворительных акций, помогая бедным и несчастным людям, но при этом с ужасом и неприязнью отворачиваться от конкретного человека, встреченного на нашем пути.

Важно наконец-то научиться любить, научиться себя преодолевать. Преодолевать, когда неприятно смотреть на кого-то или просто находиться рядом с кем-то, когда неприятно осознавать, что рядом есть люди, которых надо замечать. Притча о Страшном суде говорит нам о тех, кто обычно не входит в контекст нашей жизни.

Современные церковные люди в основном живут благополучно. Среди наших друзей и родственников нет нищих, нет убогих, нет бездомных, нет — за некоторым исключением — заключенных, нет преступников. Люди, о которых говорит Евангелие, находятся за пределами нашей действительности. А Христос призывает христианина раскрыть свою жизнь так, чтобы включить в нее всех, чтобы ни один человек на земле не оказался нам чужим.

Прежде всего нам надо научиться видеть человека в каждом человеке, и только потом мы сможем увидеть в человеке Христа. И по-другому не бывает. Иначе вся жизнь будет состоять из маленьких благотворительных акций, направленных на улучшение жизни абстрактных нищих, абстрактных бездомных, абстрактных заключенных, а сердце будет оставаться для них закрытым.

И когда однажды мы встретим реального нищего, заключенного, бомжа, то с ужасом и негодованием от него отвернемся…. Ничего более трудного, чем то, о чем говорится в Евангелии, на свете нет. Слова притчи о суде — они сверх сил, они абсолютно непосильны для человека. Вообще, Евангелие — непосильно для человека. Потому что если бы все было просто, то не было бы никакого подвига. И любовь — непосильна. Все ищут удобства, комфорта, нормального посильного существования. А Христос предлагает любовь непосильную, от такой любви становится страшно.

И суд страшный не потому, что там изображены жуткие, устрашающие муки… Икона Страшного суда — другая. Но если человек этого не делает, он остается без Христа. А вот десять заповедей — вполне посильны, доступны любому порядочному гражданину. Кто не исполняет эти заповеди, тот просто неприличный человек. Что трудного в десяти заповедях?

Исполнить их можно, просто живя нормальной жизнью, а Евангелие непосильно. Но мы только в том случае можем называться христианами, если берем на себя непосильное.

Если человек не идет по этому пути, он никогда не станет христианином. Любовь — это дар Божий, но он всегда связан с желанием человека этот дар получить и понести. Если человек боится, как в притче о богатом юноше см. А если он не побоится, пойдет за Христом, потом он этот дар получит.

Апостол Петр спрашивал Учителя: А Христос отвечал, честно и откровенно, что человеку это невозможно, но продолжал, все возможно Богу.

Тот, кто может бездумно довериться Евангелию, не испугаться, тот встает на путь, ведущий к Богу. Кто-то продвигается по этому пути успешно, кто-то менее, кто-то страдает, что путь этот пройти не может, но все равно идет. На этот путь нас призывает Христос в притче о Страшном суде. Собственно говоря, если ты во время поста берешь на себя посильные вещи, решаешься мяса не есть, вина не пить, не курить, в храм ходить по воскресеньям, причащаться регулярно, то в этом посте нет особого смысла.

Прошел пост, разговелись, дождались следующего… Во время поста надо с собой совершить что-то непосильное, чтобы заставить сердце свое раскрыться, почувствовать что-то важное, что ты не понимал и не чувствовал до этого. И надо понять, что ты сам ничего не можешь сделать.

Как связаны аскеза, воздержание и путь любви? Если ты не выполняешь десять заповедей, то вообще не о чем говорить. Понятно, что это основа, на которую все опирается. Внешний, уставной пост — это опора, но она не исчерпывает смысл поста.

Евангелие нам говорит о большем подвиге, прежде всего о любви. А любовь не достигается аскетическими упражнениями. Если человек постится строго, молится много, то не факт, что он через это достигнет любви. Это помогает человеку бороться, управлять самим собой. Но потом надо сделать что-то еще. Надо обратить свое внимание на других, надо обратить свое внимание на отношение к тому или иному человеку, на то, как реагируешь на обиду, как переживаешь недобрый взгляд, заметить, как сильно страдаешь, когда, вместо того чтобы похвалить, тебя не поблагодарили, а еще и унизили.

Как ты на все это реагируешь? Как ты реагируешь на людей, которые кажутся чужими? Пока этому не научишься, не научишься любить. Как мы можем стать похожими на Бога? Как мы можем уподобиться Христу? В посте и молитве? В Евангелии не написано, что Христос много постился. Но мы видим, как Христос прощает, как Он молится даже на Кресте за тех, кто Его распинал.

И мне кажется, Церковь предлагает такой удивительный способ быть похожим на Бога, когда даже от Его имени мы говорим друг другу: Все дело в нашем сердце. А если не получается простить, то пусть оно болит. Мы не можем выключить звук боли. Тишина поста должна быть внутренней, когда мы выключаем звук суеты, излишних попечений, переживаний из-за ерунды, когда мы понимаем, что ценность нашей повседневности не так уж велика. А когда мы отключаем звук страданий, это не тишина, а равнодушие, холодность сердца, с которой мы должны бороться во время поста.

Мне кажется, Великий пост должен настроить человека так, чтобы его слух к чужой боли, чужому страданию обострился, чтобы он все время замечал, кто сейчас нуждается в молитве, кто сейчас страдает, кто сейчас неспокоен, кто не может примириться. Ради этого и существуют аскетические труды, чтобы утончить наше духовное чувство. Мы говорим, что пост, аскетика должны умерщвлять плоть, страсти, но они не должны умерщвлять в нас человека.

Поэтому, когда перед постом на Масленице мы встречаемся друг с другом, мы переживаем человеческую радость общения, мы смеемся с нашими друзьями, улыбаемся, нам очень хорошо с любимыми и ближними. Это состояние очень важно. Но во время поста оно должно стать еще более глубоким, еще более целостным. Пост должен нас так тонко настроить, чтобы мы прежде всего чувствовали чужую боль, чтобы мы были быстры на сострадание, на любовь, чтобы мы могли исполнить то, о чем говорит Христос в притче о Страшном суде.

Очевидного, болезненного столкновения в детстве не помню. Неясно вспоминаются какие-то крышки гробов, стоящие в подъезде, люди, обзванивающие квартиры, чтобы собрать деньги на похороны. Но это просто бытовой фон, просто часть жизни, смерти в ней как таковой для меня не было.

Не было ее и в детских походах с бабушкой на кладбище. Старые русские кладбища казались мне особыми маленькими городками, завораживающими и таинственными….

Помню старые заброшенные смиренные русские кладбища, куда мы заходили во время нашего дачного отдыха, там росла какая-то очень крупная земляника. Я все время пытался собрать ее с могил, а мне бабушка, совершенно неверующий человек, говорила, что это грех. Да и не задумывался над этим всерьез. Очень смутно помню, как хоронили каких-то птенцов в коробочках, кошку. Но опять-таки это была, скорее, ритуальная игра, чем переживание смерти.

Видимо, никаких ярких, серьезных, переворачивающих жизнь обстоятельств не было. Дедушка мой по отцовской линии умер очень рано, когда мне было года два, я даже не зафиксировал момент его ухода.

Когда стали умирать бабушки и дедушки позже, я уже был вполне взрослым человеком для того, чтобы по-другому воспринять смерть. А в сознательном детстве, видимо, утраты не касались родителей и я не видел их переживаний смерти. Никто из их близких друзей не умирал, все как-то были здоровы и живы. В этом смысле у меня было безоблачное детство: Присутствие смерти, причем насильственной, в окружающем пространстве я как-то особенно ощутил, когда в самом начале девяностых стал настоятелем Успенского собора в Кашире.

Часто приходилось отпевать молодых людей, умерших или из-за пьянства, или погибших в драке, тоже по пьяному делу. Когда моя супруга гуляла с маленькими детишками по Кашире, ее сопровождали наши прихожанки.

Они все время рассказывали, показывая на дома вокруг: А здесь сын у тети Гали повесился. Мой дед был очень пожилым человеком, он мучительно умирал от рака в начале восьмидесятых. Но его смерть была понятной. Дед, партийный человек, из прокурорских работников, в сталинские времена работал в системе НКВД, был ревизором лагерей. Когда узнал, что я верующий, топал ногами, всячески меня осуждал.

Его болезненно поразило, что его внук в советской стране может быть верующим человеком. Он буквально умер у меня на руках. В день, когда ему стало совсем плохо, нам позвонили, мы жили недалеко и сразу же с отцом прибежали. Дед уже мучился в агонии, и шептал только одно слово: Мы не знали на самом деле, что делать, но вдруг как-то нам в голову пришла мысль, что надо деда омыть.

Как-то мне было спокойно в этот момент, что дед умер у меня на руках, что как-то я для него послужил. По-настоящему меня поразила смерть моего друга по институту. Причем это уже было после того, как мы окончили институт. Саша был смешным чудаком-неудачником из обычной, абсолютно советской семьи, в огромных очках, у которого все из рук падало, но был он очень интересным, открытым, по-детски наивным человеком.

Все над ним, естественно, смеялись. Он очень переживал свою несуразность, свое несоответствие каким-то своим внутренним представлениям, переживал, что он не нравится девушкам. И вот он покончил с собой. Его нашли зимой недалеко от железнодорожных путей в Мытищах, где он жил.

Вот тогда я почувствовал весь ужас беспроглядной, ничем не кончающейся смерти, безысходной, перед которой непонятно, что делать.

Смерти, нагло ворвавшейся в пространство жизни. До сих пор помню чувство беспомощности и ужаса от того, что ничего не сделать. Прекрасный Сашка был некрещеный, самоубийца. Я до сих пор об этом вспоминаю как об одном из самых ужасных дней своей жизни.

Это был настоящий триумф смерти, перед которой все оказались беспомощными: Тогда я впервые по-настоящему испытал смерть как непоправимый ужас. Меня до сих пор сопровождает это глубокое чувство пронзительной жалости и бессилия. Советская смерть — это кошмар. И все эти дикие изобретения людей вроде поминок в такой ситуации, когда людям нечего сказать, когда все вымучивают из себя какие-то дежурные фразы, когда каждый должен произнести: Притом в это почти никто не верит.

Как не верят и в это: Присутствие лжи в момент смерти — это невыносимо…. Рюмку с водкой поставить рядом. Советская традиция тут пошла еще дальше, и содержимое рюмки стало выливаться на могилу после погребения. Или кто-то закуривал сигарету, а потом ее вставлял в могилу. А сейчас кладут в гроб мобильный телефон. И если батарейка еще не села, бывает, механически приходит пустая эсэмэска, и человек, получивший ее, радуется: В общем, люди напридумывали себе какое-то продолжение жизни, поскольку не могут согласиться со смертью.

Даже у древних египтян отношение к смерти было значительно более адекватным, нежели у советского человека, которого лишили права на бессмертие, права на вечную жизнь. А он все равно пытается прорваться, хоть через какое-то пещерное, совершенно языческое понимание: Память смертная — это особенное чувство.

Человек не может помнить о смерти, это неестественно для него. Знать о смерти человек не может, потому что он не имеет этого опыта. По крайней мере, мы понимаем, что такое болезнь, к болезни мы можем готовиться, можем ее лечить.

У нас есть опыт болезни, опыта смерти у нас нет. Это еще связано с тем, что человек не предназначен для смерти, не задуман для нее. Это одно из доказательств, может быть, бессмертия нашей души — то, что мы не можем представить себя мертвыми. Можем, конечно, как-то по-детски говорить: Реально он не может представить себя мертвым, не может описать смерть, описать, как он не будет жить. Для того чтобы понимать, что такое смерть, человеку необыкновенно важно знать, что такое жизнь.

Часто есть лишь имитация жизни. Человек во многом имитирует свое бытие и думает, что он живет, что он чувствует, что он каким-то образом устраивает свою жизнь. А на самом деле ровно ничего не происходит, кроме той самой имитации: Поэтому человек часто не очень понимает, что такое жизнь. Особенно — современный человек. Древний, средневековый человек очень хорошо это понимал, потому что жизнь у него была абсолютно конкретно обозначена.

Он жил всегда зачем-то, для чего-то. Какой-то простой смысл жизни для него присутствовал всегда. Человек, как религиозное существо, даже в своем самом примитивном бытии все равно существует осмысленно.

Его связь с иным бытием очевидна. А раз у тебя есть связь с инобытием, значит, ты через это инобытие можешь осмысливать свое бытие. То есть тогда, так или иначе, человек существовал в категориях смысла. Чем меньше человек связан с иным бытием, тем меньше у него экзистенциального принятия жизни. Существо, ходящее на двух ногах и говорящее по-человечески, может быть и не человеком в том высоком смысле, каким его задумал Бог.

Например, это — высокотехнологическое человекообразное существо, как многие сейчас. Осознание себя в человечестве не происходит. Человек думает, что он любит, а на самом деле он не любит, у него просто такие инстинкты. Человеку кажется, что он становится родителем, а на самом деле он никаким родителем не становится, потому что в данном случае он исполняет некую функцию. Человеку кажется, что у него есть папа с мамой, а на самом деле никаких папы с мамой у него нет. Если он столкнется со смертью людей, которые были названы его родителями, но по существу они ими так и не стали, то он и смерть их пережить по-настоящему не сможет.

Потеряны все связи, в том числе между людьми. Лишь присутствуют связи между существами, которые выглядят как люди, поступают как люди, действуют как люди, одеваются как люди, заключают какие-то союзы, исполняют законы как люди, но внутренняя сущностная острота этих вещей потеряна. Раз она потеряна, значит, потеряна некая настоящая связь с жизнью, с бытийностью. Прежде всего потеряна связь со смертью.

И этой смерти не следует бояться, а бояться надо погибели душевной, которая есть неведение Бога. Просто переворачивается некая страничка и ластиком вымарывается какое-то имя или какой-то человек, который был до этого. Все, был, и его нет. Нет его в тебе, нет в твоем бытии. Раз нет вечности, значит, нет бытийности, значит, нет вообще ничего. Когда нет этого бытийного смысла, тогда с умирающими вообще никаких проблем.

Тогда выходит на главный план то понимание, которое не побоялся озвучить Александр Никонов, председатель Атеистического общества Москвы, писатель. Это абсолютно правильная, честная, дикая, конечно, но с точки зрения потери бытийности абсолютно правильная позиция — если есть те люди, которые скоро умрут, значит, пусть себе умирают. Нежизнеспособных следует просто убивать, чего с ними возиться.

Если жизнь — только биология, то тогда нет понятия смерти. В природе нет смерти в том смысле, в котором она есть для человека. Смерть в природе не трагична. Иначе бы получалось, что мы только и питаемся смертью — от куска говядины в борще до сорванного помидора. Но все-таки смерть — это не про помидоры, это про нас…. Биологическая смерть бессмысленна сама по себе, но не трагична. В нас ежесекундно умирают клетки, и ничего. Как и во всей природе — что-то умерло, что-то родилось.

Одна травинка засохла, другая — выросла. Но мы же не травинки…. Он не знает, что такое жизнь, поэтому и боится смерти. Наша жизнь, даже для нас самих, сверхбиологична. Мы друг друга видим в физиологическом и биологическом смысле и все время скатываемся к своему животно-биологическому состоянию.

Но жизнь — это Бог. И мы понимаем, что у нас, кроме биологии, есть еще какие-то моменты, которые вдруг заставляют думать, у нас начинает болеть внутри, и не органы, а что-то неощутимое, мы начинаем страдать.

И вот это и есть, собственно говоря, человеческое, называемое чувствами, которые отличаются от рефлексов и инстинктов. Настоящие чувства человек может осмыслять как свою связь с бессмертной Божественной сущностью. Да они и есть проявление бессмертной человеческой души, суть жизни в нас.

Ведь жизнь проявляет себя в нас через боль, через страдание, через радость, любовь, счастье, через что угодно, но не через вкусную котлету. Такой жизни не так много. Человек все время пытается уйти из своей бытийности в некую скорлупу, которая дает ему возможность спокойно биологически существовать. Он наращивает над своим сердцем кожаные одежды, в которые были одеты Адам и Ева после грехопадения, костенеет.

Потому что постоянно чувствовать, постоянно жить — тяжело, это требует серьезного напряжения, от которого легко устать. Отсюда желание спрятаться, расслабиться: От жизни, которая требует острого восприятия, чувствования, нередко болезненного, уводят и депрессии. Вот почему сегодня они так распространены. Люди боятся жить, боятся остаться беззащитными. Но только столкнувшись с жизнью, человек потихонечку начинает учиться понимать, что такое смерть. В этом контексте смерть — это и есть телевизор с бутылкой пива, нечувствие, нежизнь.

Смерть — это нежизнь. А нежизнь у нас повсюду. Люди встречаются друг с другом после работы, и им нечего друг другу сказать. Человек обращается к другому с просьбой, и тот не хочет ее слышать — это нежизнь.

Дети не слушают, не слышат своих родителей и не хотят этого делать — это нежизнь. Какой смерти мы можем бояться, если кругом у нас нежизнь? Если жить не научились? За что тогда цепляется человек жадно, когда он боится умереть?

Что тогда для него смерть? Он ощущает ужас и отчаяние, потому что он не знает, что такое жизнь. Он, собственно говоря, боится умереть по одной простой причине — никогда не жил, он не знает, что такое жизнь, поэтому очень боится умереть. Потому что память смертная учит человека жить, полноценно проживать каждую минуту своей жизни, не выпадать из бытия, не искать возможности спрятаться в какую-нибудь нору, заползти в какое-то пространство, где нет жизни, но где ему хорошо.

Робинзон, который осознает, что ему надо жить и каждый день осмысливать это бытие, вдруг понимает, что жить он не может, а каждый текущий день нужно как-то провести. Тогда он находит болото с теплой жижей, погружается в него и проводит там почти все время, впадая почти в анабиоз.

Потом он все-таки заставляет себя спастись. Примерно то же происходит с человеком, который ищет способа, как бы ему не жить. Для нас вопрос жизни — как не испугаться вырваться из этого уютного, смердящего, такого теплого и такого комфортного болота. Но говорить о смерти, когда нет жизни, абсолютно бесполезно…. С взрослым человеком стоит говорить о смерти только тогда, когда он поймет, что он еще не жил, и решит начать жить.

Они не прячутся от жизни. С ними можно говорить о смерти, исходя из их опыта. Им все легко объяснить. Если, конечно, не случается трагедии и умирает не птичка или даже какой-то посторонний человек, а кто-то из близких родственников.

Тогда здесь нужно говорить в контексте Вечной жизни. Но и это ребенку понятно, потому что он живет каждую минуту и способен почувствовать: Потому что смерти для ребенка, по-настоящему живого, нет. И просто бабушка сейчас умерла и переселилась в новую жизнь.

Для всех смерть страшна. Страшно разлучаться с самим собой, а ведь смерть прежде всего это и есть. Конечно, я тоже боюсь смерти. Кто же не боится? Я боюсь ее утробно, как ее боится любой человек, как ее боится любое живое существо.

Кролик и тот смерти боится, понимаете. Потому что это — смерть. Христианская смерть — непостыдная и мирная, с полным принятием. А вот когда человек умирает в злобе — это, конечно, очень страшно. Только от одной мысли ужас берет, что можно умереть без прощения, в злобе. Я не говорю без покаяния, потому что со многими людьми покаяние происходит постоянно в течение их жизни. Даже с не очень верующими: И даже если они ни разу не были на исповеди как на церковном Таинстве, это не может не быть принято Богом как внутренний плач о самих себе, как раскаяние.

Я не знаю, я молчу с чужими людьми. Если ты можешь сопереживать, то сопереживай. Тогда просто можно человека коснуться, вот и все. И вздохнуть рядом с ним. Если нечего сказать, лучше не говорить. Человек умрет — это единственное, что он знает о себе с абсолютной достоверностью.

Но почему-то такое знание не становится главной мыслью его жизни. Если мы начнем вспоминать, как часто думаем, что умрем, окажется, что не каждый день и, может быть, не каждую неделю. Даже несмотря на то, что, начиная смотреть новости по Интернету, по телевизору, мы прежде всего встречаемся с сообщениями о гибели людей, о пострадавших, о катастрофах, о войнах, об обстрелах, о бомбардировках, о крушениях самолетов. Человек инстинктивно, ужасаясь этим новостям, переживает немного другое: Сложно приучить себя к памяти о том, что ты обязательно умрешь и что это может случиться с тобой и с твоими близкими в любой момент.

Это очень, очень тяжелая и практически невыносимая для человека мысль. Человек не может ее анализировать, если за ней нет веры. Причем серьезной веры, подтвержденной жизненным опытом о том, что смерти не существует, что есть Вечная Жизнь, в которой — Бог. Пока человек этого опыта в своей жизни не имеет, он не способен всерьез думать о смерти. Он может ее переживать только виртуально, только сублимируя чужую смерть в новостях и в фильмах с большим количеством выстрелов, взрывов. Поскольку человек не в состоянии понимать смерть как начало, а не как конец всего, в его жизни ее нет, она реально не присутствует.

Поэтому он к ней всегда не готов. Ведь эти слова невозможно слышать! Очень страшно эти слова применить к себе и так начать жить. А это и есть подготовка ко Причастию. Когда человек идет причащаться, эти слова с особой силой должны звучать в ушах: Как твоя жизнь потом сложится после Причастия, по воде ты будешь ходить, или в пустыне, или на крест Он тебя поведет, или вы будете сидеть и пировать в каком-нибудь доме грешника или фарисея, ты не знаешь.

Вам не кажется, что когда мы накладываем на себя крестное знамение, мы себя перечеркиваем? Мы перечеркиваем себя ради Христа. Это значит сказать Богу: Если мы с вами вспомним Евангелие от Луки, главу 15, притчу о блудном сыне, там звучат эти же слова.

Старший сын подходит к отцу и говорит, как же так, ты принял младшего сына, который все расточил, а мне не дал даже козленочка. А отец ему говорит: Эти же слова Бог обращает к нам.

Книги похожие на "Мы с тобой одной крови. Лекции, беседы, проповеди" читать онлайн или скачать бесплатно полные версии. Отзывы читателей о книге "Мы с тобой одной крови.

Лекции, беседы, проповеди", комментарии и мнения людей о произведении. Алексей Уминский - Мы с тобой одной крови. Лекции, беседы, проповеди Здесь можно скачать бесплатно "Алексей Уминский - Мы с тобой одной крови.

Лекции, беседы, проповеди" в формате fb2, epub, txt, doc, pdf. Ru ЛибФокс или прочесть описание и ознакомиться с отзывами. Все книги на сайте размещаются его пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваша книга была опубликована без Вашего на то согласия. Напишите нам , и мы в срочном порядке примем меры. В нее вошли лекции, беседы, проповеди разных лет. Автор, наш современник, умный, тонкий, а главное, очень неравнодушный человек, задает многие очень важные вопросы и пытается ответить на них.

Что значит идти за Христом? Кто я в Евангелии? Готовы ли мы прикоснуться к язвам Христа? Что такое Церковь и зачем она нужна? Что современный человек хочет от Церкви? Может ли Церковь быть благополучной? Книга будет интересна всем думающим людям. Протоиерей Алексий Уминский Мы с тобой одной крови. Будьте в курсе последних книжных новинок, комментируйте, обсуждайте. Похожие книги на "Мы с тобой одной крови. Лекции, беседы, проповеди" Книги похожие на "Мы с тобой одной крови.

Георгий Кочетков - Беседы по христианской этике. Павел Адельгейм - Современные проблемы каноники и экклезиологии в Русской православной церкви. Виталий Боровой - Быть свидетелями Христа. Александр Балыбердин - Христианство как новая жизнь. Беседы с ищущими Бога. Александр Балыбердин - Главные вопросы. Сергий Чернец - Проповеди, сочинения. Иоанн Кронштадтский - Путь в Церковь: Андрей Кострюков - Русская Зарубежная Церковь в первой половине х годов. Организация церковного управления в эмиграции.

Митрополит Иларион Алфеев - Церковь. Протоиерей Алексей Уминский - Что я хочу от Церкви. О христианстве и духовном потреблении. Иеромонах Макарий Маркиш - Псевдоправославие. Протоиерей Алексей Уминский - Основы духовной жизни. Леонид Успенский - Богословие иконы Православной Церкви. Этери Чаландзия - Человек и Церковь. Путь свободы и любви. Алексей Уминский - Основы духовной жизни. Олеся Николаева - Православие и творчество сборник. Макарий Маркиш - Псевдоправославие. Виола Френк - Переосмысление Церкви.

Валентин Асмус - Лекции по истории Церкви. Оставьте Ваш комментарий, поделитесь впечатлениями или расскажите друзьям. Все книги автора Алексей Уминский Алексей Уминский. Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем. Отзывы о "Алексей Уминский - Мы с тобой одной крови.

Лекции, беседы, проповеди" Отзывы читателей о книге "Мы с тобой одной крови.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress