Ласковый дождь Роберта Лэтоу

У нас вы можете скачать книгу Ласковый дождь Роберта Лэтоу в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Мирелла подумала, что для полноты ощущения не хватает лишь Эда Макмагона с его обычным напевным приветствием: Нэнси Рейган стояла в начале прохода, образованного расступившимися гостями, в сопровождении своего скорохода Джерри Зипкина и своей подруги Бетси Блумингдейл.

Их окружало плотное кольцо агентов спецслужб. В элегантном платье от Галано, первая леди выглядела как одетая по моде, истощенная голоданием девочка-подросток с внешностью шестидесятипятилетней женщины. Мирелла всегда считала, что Нэнси Рейган похожа на вешалку с кукольной головкой Барби, на которой часто меняют одежду. Впрочем, такое сравнение представлялось несостоятельным, стоило лишь взглянуть на подбородок этой женщины.

Если бы в подбородке президента было столько же решимости и целеустремленности! При этом в ней сквозили та женственная мягкость и очарование, которые делали ее похожей на большинство американок. В общем, она выглядела так, как они все хотели бы выглядеть в ее возрасте. Кроме того, у нее было то, что все они стремились иметь: Искренне радуясь тому, что к ней отнеслись просто как к еще одной гостье, Нэнси Рейган приветливо, с милой улыбкой помахала рукой всем присутствующим, после чего обратилась с официальным приветствием к высокопоставленным лицам из числа гостей.

По мере продвижения супруги президента по ковровой дорожке Миреллу оттеснили в задние ряды собравшихся, где она с головой погрузилась в водоворот бурной вечеринки. Прием в гостиной пентхауса генерального секретаря был устроен в честь короля одной ближневосточной страны и его жены-американки. Король должен был выступить с обращением к Генеральной Ассамблее на следующий день, и поскольку его считали потенциальным миротворцем в этом неспокойном регионе, к его предстоящей речи относились как к серьезному событию в общественной жизни.

Мирелла пробиралась сквозь толпу в гостиной. Из огромных окон открывался восхитительный вид на Манхэттен, который лежал как на ладони, если смотреть на него с этой высочайшей точки хрупкого, зеркально-стеклянного небоскреба ООН. На востоке серебрилась черная гладь реки, на севере миллионами огней переливался шикарный Верхний Ист-Сайд, к западу и югу тянулись районы суматошного Манхэттена. Небо было ясным, огни ночного города, казалось, соперничали своей яркостью со звездами и сверкали, как россыпь бриллиантов на черном бархате.

Внутри роскошных апартаментов разливалось такое же сияние, но оно распространялось от гостей, изысканных деликатесов и шикарной обстановки. Пышная белая сирень, розовые и алые пионы были сплетены вместе в гирлянды на потайных известковых стеблях и свешивались из серебряных кашпо в барочном стиле; в канделябрах горели сотни свечей.

В конце каждого помещался лебедь высотой в четыре фута, высеченный из цельной глыбы льда. Ледяные полости, обрамленные перьями их крыльев, были заполнены черной белужьей икрой.

Заливное из утки и груды жареных перепелов, выложенных вокруг пирамид из сочных, мясистых креветок и сваренной целиком семги, плавающей в озере из острого соуса, возбуждали аппетит. Мирелла с улыбкой отметила отсутствие окорока и молочного поросенка в ожерелье из белых маргариток, которыми прославился предыдущий прием, устроенный генеральным секретарем в честь скандинавского дипломата.

Меню сегодняшнего празднества, несомненно, составлялось с учетом религиозных диетических пристрастий высокочтимого гостя и его открыто признанных врагов. Мирелла с иронией подумала о том, что это единственная фундаментальная жизненная проблема, в которой арабы и евреи не могут достичь согласия.

Она тряхнула головой и бросила мимолетный взгляд в сторону арки, ведущей в соседнюю комнату. Там обтянутые лайкой бальные стулья с орнаментом из серебристых листьев были расставлены вокруг круглых столов, покрытых белоснежной камчой. Столовое серебро и хрусталь переливались в свете высоких белых свечей в шандалах, увитых свежей зеленью, дикими фиалками и крошечными розовато-лиловыми цикламенами. Собрание высокопоставленных гостей, среди которых были и довольно влиятельные в ООН лица, представляло собой не менее захватывающее зрелище, чем обстановка и угощение.

Мрачные, унылые русские в двубортных пиджаках из грубой коричневой шерсти, с рядами кремлевских медалей на груди интересовались не закуской, а хорошенькими молодыми женщинами. Американцы привели своих жен, которые прилипли к ним как сиамские близнецы. Это были красивые, самоуверенные, хорошо одетые, хорошо образованные и хорошо воспитанные пары. Все они, и мужчины и женщины, могли сойти за спортсменов, привыкших к низкокалорийному американскому завтраку и бегу по утрам и источающих аромат искренних чувств и святой веры в могущество звездно-полосатого флага — и больше ни во что.

Японская делегация отличалась многочисленностью. Мирелла протянула пригласительную карточку с золотым тиснением лакею, и тот церемонно доложил о ее прибытии хозяину, генеральному секретарю ООН.

Хавьер Перес де Куэльяр тепло приветствовал ее, а потом представил королю и королеве. Она склонилась в низком реверансе сначала перед королем, затем перед королевой, после чего присоединилась к другим гостям.

Заметив среди них Курта Вальдхайма, бывшего генерального секретаря, она остановилась, чтобы поговорить с ним. Вдруг в зале возникла какая-то суматоха: Это было вполне в духе секретных служб Вашингтона, это очень соответствовало замашкам Белого дома!

Мирелла подумала, что для полноты ощущения не хватает лишь Эда Макмагона с его обычным напевным приветствием: Нэнси Рейган стояла в начале прохода, образованного расступившимися гостями, в сопровождении своего скорохода Джерри Зипкина и своей подруги Бетси Блумингдейл. Их окружало плотное кольцо агентов спецслужб. В элегантном платье от Галано, первая леди выглядела как одетая по моде, истощенная голоданием девочка-подросток с внешностью шестидесятипятилетней женщины.

Мирелла всегда считала, что Нэнси Рейган похожа на вешалку с кукольной головкой Барби, на которой часто меняют одежду. Впрочем, такое сравнение представлялось несостоятельным, стоило лишь взглянуть на подбородок этой женщины.

Если бы в подбородке президента было столько же решимости и целеустремленности! При этом в ней сквозили та женственная мягкость и очарование, которые делали ее похожей на большинство американок. В общем, она выглядела так, как они все хотели бы выглядеть в ее возрасте. Кроме того, у нее было то, что все они стремились иметь: Искренне радуясь тому, что к ней отнеслись просто как к еще одной гостье, Нэнси Рейган приветливо, с милой улыбкой помахала рукой всем присутствующим, после чего обратилась с официальным приветствием к высокопоставленным лицам из числа гостей.

По мере продвижения супруги президента по ковровой дорожке Миреллу оттеснили в задние ряды собравшихся, где она с головой погрузилась в водоворот бурной вечеринки. К тому же это всего в нескольких милях от моего нового летнего дома в Джин-Лэйн. Я буду неподалеку, и мы сможем проводить много времени вместе. Мирелла слезла с кровати и подошла к туалетному столику, чтобы привести в порядок волосы.

Договор об аренде остался лежать там, куда его положил Пол. К тому же это избавляет меня от необходимости ломать голову над тем, где провести отпуск. Надеюсь, ты не обидишься, если я откажусь на том основании, что не хочу жить так близко от твоего семейного гнездышка. Я и так слишком уж вошла в роль Фанни Херст. Мирелла увидела в зеркале, как Пол взял документ и направился к ней. Обняв ее сзади, он бросил бумагу на столик.

Этот дом твой на целый год. Делай с ним что хочешь. Можешь приглашать туда друзей, родителей, любовников, жить там в одиночестве, видеться со мной, когда хочешь, или вообще туда не ездить — мне все равно. Я снял его, чтобы сделать тебе приятное, а не для того, чтобы обидеть. И выкинь из головы эту ерунду про Фанни Херст. А теперь я приготовлю тебе ванну. Он поцеловал ее в макушку и на мгновение замер. Их взгляды пересеклись в зеркале, и они улыбнулись. Мирелла стояла перед огромным зеркалом у себя в спальне и застегивала жакет.

Она продела в петлю последнюю жемчужную пуговицу и одернула полы, чтобы убедиться, что жакет сидит как надо. Она очень любила этот костюм. Сколько волнений она испытала, покупая его! Она до сих пор помнила, как долго колебалась, прежде чем принять решение. Разве не глупо покупать двухцветный жакет? Не будет ли это слишком броско? Может быть, непомерные счета из прачечной вскоре заставят ее пожалеть о содеянном? Она никогда не была прижимистой, но относилась к деньгам бережливо.

Наверное, причина в том, что ее семья никогда не была особенно состоятельной. Она была богата недвижимостью и идеалами, но никогда не принадлежала к тому миру, где вертятся живые деньги. Но она никогда не пожалела о том, что купила этот костюм. Она поправила пышный бант на вороте блузки, который лежал поверх лацканов, и вдруг заметила, что края обшлагов вытерлись.

При мысли о том, что костюм доживает последние дни, ей стало грустно. С ним было связано воспоминание о том, как Пол ухаживал за ней во второй раз и как ему удалось завоевать ее снова. Она печально улыбнулась и разгладила жакет на талии. Затем она влезла в модельные туфли на кубинских каблуках и, подойдя к шкафу и достав из него черный кашемировый берет, надела его под небрежно-изящным углом.

Она взяла черную сумочку в форме полумесяца, лежащую на кресле в стиле ампир, и, перебросив через плечо короткие ручки, покинула желто-белую спальню, которая занимала почти весь третий этаж ее дома. В последние несколько дней эта комната стала принимать в сознании Миреллы угрожающие размеры.

В четверг вечером здесь чуть не состоялась эротическая встреча с Дональдом Дэвисом. Она и не предполагала, насколько он возбудил ее, пока не перешагнула порог своего дома в одиночестве.

Перед ней лежал пустой, тихий дом. Она стояла в темноте, прижавшись спиной к входной двери, надеясь, что порыв страсти, вызванный его близостью, пройдет, и в то же время недоумевая, почему она не позволила ему войти. Он мог бы положить конец ее сексуальным разочарованиям. Она вспоминала, как они умели одновременно испытывать оргазм, и ее сердце начинало биться с дикой скоростью.

Она с силой прижала руку к промежности и поняла, что готова кончить, думая о том, как мужская рука ласкает ее влагалище. Она готова была не останавливаться, но постеснялась собственной похоти.

Поэтому протянула руку к выключателю и зажгла свет, надеясь, что при ярком освещении желание отступит. Но этого не произошло. Все, что стало ей очевидно при свете, можно было легко сформулировать: Она хотела Пола, но его не было.

Только Пол знал, как удовлетворить ее тайные сексуальные желания и фантазии. Только Пол умел научить ее, как преодолевать зов плоти в одиночестве, он мог заставить ее испытать оргазм, оставляющий ее полностью удовлетворенной и насыщенной. Он научил ее мастурбировать и сам наблюдал за этим, после чего они оба кончали радостно и счастливо.

Мирелла никогда не задумывалась над тем, зачем он научил ее удовлетворять себя в тех редких случаях, когда рядом не оказывалось мужчины. Они разделяли сексуальное наслаждение, которое их связывало. Но в пятницу вечером, когда он был с ней, Мирелла неотступно мучила себя запоздалыми вопросами.

Неужели Пол окончательно задушил любовь, которую она когда-то к нему испытывала? Не исчерпаны ли их отношения? Они прекрасно подходили друг другу. Их связывали любовь и взаимное доверие.

Но разве этого достаточно? Что еще она хочет от Пола Прескотта? В субботу ей удалось выкинуть из головы досадные вопросы. Воскресенье она провела со своей лучшей подругой Диной Уивер, которая занимала ее рассказами о том, как она хочет изменить свою жизнь. Впрочем, в ее болтовне проскользнула одна странная мысль. При расставании она сказала:.

Если бы мне пришлось изменить свою жизнь, для меня это было бы равносильно взрыву атомной бомбы. В моей жизни все происходит так, как мне бы хотелось. Мне нравится моя жизнь. Теперь было утро понедельника… и у Миреллы пропало ощущение, что все в ее жизни идет так, как ей бы хотелось. Она расстроилась из-за Пола.

С тяжелым вздохом она решила не тратить драгоценное время на бесплодные раздумья. Она подошла к письменному столу, порылась в папках и книгах и выбрала несколько штук, которые и засунула к себе в сумку. На первом этаже она наспех черкнула записку своему эконому Моузезу, которую оставила на кухонном столе.

После чего достала зеленый банан и спелый манго из ящика для фруктов и тоже бросила их в сумку. Солнечное весеннее утро встретило ее, как только она вышла из дома. Вдохнув полной грудью свежий ветер, она захлопнула за собой входную дверь. Воздух был все еще по-утреннему свеж, но в нем ощущались дуновение весны и легкий запах цветов: Это утро еще не было отравлено ежедневной дозой выхлопных газов.

Только что пробило шесть часов — излюбленное время для бегунов трусцой, любителей ранних прогулок, трудоголиков, но не для транспорта. Она сложила газету и, засунув ее между папками, лежавшими в сумке, ненадолго задержалась на последней ступеньке лестницы, чтобы по привычке окинуть взглядом улицу.

В эти несколько секунд улица напомнила ей родной городок, где была улица Вязов — одно из тех мест, которое может находиться где угодно, но только не в Америке. Она ощутила себя в центре неприкосновенного островка частной жизни, втиснутого в рамки крупнейшего города на земле. Все дома по обе стороны улицы были из бурого камня, как и большинство зданий на Ист-Сайде, восточной части Парк-авеню.

Их построили около года из рыхлого, пористого и непрочного коричневого песчаника, добытого в речной долине Коннектикута или на берегах реки Хакенсак. Эти дома считались уникальными в районе из-за того, что до сих пор хорошо сохранились. Больше половины зданий были частными домами, в некоторых жили по две семьи, а в остальных было по нескольку квартир.

Мирелла знала это не потому, что была знакома с соседями, а из-за ежеквартального информационного бюллетеня, в соответствии с которым жильцам надлежало поддерживать улицу в порядке. На самом деле только благодаря местному сообществу Мирелла смогла приобрести здесь квартиру, настоящее сокровище на Шестьдесят пятой улице Ист-Сайда.

Дядя ее отца, Хайрам Уингфилд, эксцентричный, живущий в уединении девяносточетырехлетний холостяк, за несколько месяцев до смерти пожелал, чтобы Уингфилды купили его фамильный дом. После того как отец Миреллы отказался, старик предложил сделать это ей самой на следующих условиях: Тогда Мирелла сочла всю эту затею тяжким грузом, который взвалили ей на плечи против ее воли и без которого она могла прекрасно обойтись. Она была вполне довольна своей однокомнатной квартиркой, правда, достаточно тесной.

Не раз она принимала решение подыскать жилье попросторнее, но ее жизнь всегда была заполнена более важными делами и событиями, и потому до переезда руки не доходили. Отправляясь на встречу со старым Хайрамом, она все еще не избавилась от сомнений. Покидала она этот дом, совершив сделку на его условиях. Дядя Хайрам был очень доволен тем, что все так удачно сложилось и что дом Уингфилдов по-прежнему принадлежит члену семьи.

Он умер во сне спустя сорок восемь часов после подписания официальных документов. В контракте было оговорено, что она оставляет на службе Моузеза, эконома и по совместительству шофера, с условием возможного аннулирования договора через три месяца.

Но уже через три недели они так подружились, что Мирелла удивлялась тому, как она вообще без него до сих пор обходилась. Двое утренних бегунов приветливо помахали ей и пожелали доброго утра, когда она спустилась по ступенькам парадной лестницы и направилась в сторону Первой авеню. Каждый день в любую погоду она бодрым шагом проходила целых девятнадцать кварталов до здания Секретариата ООН, заглядывая по пути в закусочную Оссарио и Хайми, чтобы выпить чашку кофе и съесть ржаную булочку со сливочным сыром и виноградным желе.

Мирелла всегда входила в это заведение с улыбкой. Закуска — это что-то легкое, то, что перехватываешь на бегу. Все, что ни возьми, даже апельсиновый сок, тяжелым камнем падало в желудок. Мирелла не раз задавалась вопросом, как владельцам Хайми и Оссарио удавалось достигать такого эффекта. Каждое утро в течение пятнадцати минут она вкушала вместе с завтраком ощущение Нью-Йорка в этом дворце из огнеупорной пластмассы.

Она толкнула запотевшую стеклянную дверь и кивнула Хайми, который суетился в конце узкого прохода между столиками и водил мокрой тряпкой по белоснежному плиточному полу. Мирелла села на высокий пластиковый стул у стойки неподалеку от двери. Она любила это место, потому что лучший наблюдательный пункт, позволяющий следить за происходящим внутри и снаружи, трудно было найти, особенно когда пар охлаждался и превращался в крупные капли, ручейками стекавшие вниз по оконному стеклу. В руке он держал поднос с рубленой печенью, которая возвышалась грудой размером с футбольный мяч.

В другой руке у него была старая битая тарелка с огромной пластиной бастурмы, утопающей в толстом слое желтого жира. Хайми и Оссарио были самой странной парой во всем Нью-Йорке.

Хайми Левин, первоначальный владелец бара, был семидесятитрехлетним ортодоксальным евреем, а Оссарио, иначе Буэнавита Диас Сиентес, тридцатидвухлетним пуэрториканцем и римским католиком. Но, несмотря на эти различия, их связывало пятилетнее деловое партнерство. Аромат свежего кофе, стекающего по капле в автомат, смешивался с запахом корицы, миндаля и ванили, который источали свежие датские рулеты, выложенные на деревянных подносах. Особую пикантность атмосфере придавал несколько приторный, но все же приятный запах хлебной водки, тмина и дрожжей, на котором был замешан традиционный еврейский хлеб.

Запах жареной говядины и бастурмы еще не выветрился, потому что Оссарио только что выставил их в витрине. Он едва не столкнулся с Хестер, их официанткой, крашеной блондинкой, которая промчалась мимо, прижимая к груди две банки с маринованными огурчиками.

А он каждое утро спрашивает: Я вас спрашиваю, разве она хотя бы раз сказала: Такого еще не бывало! Она имеет на это право, у нас демократия. И вообще, тебе-то какое дело? Входная дверь открылась, вошли двое полицейских и сели неподалеку от Миреллы. Хестер отдала Оссарио банки и вернулась за стойку, смахивая несуществующие крошки с груди и разглаживая на короткой облегающей юбке складки, которых не было.

Она проходила мимо Миреллы в тот момент, когда Хайми подошел справа, а Оссарио слева. А ты, Хайми, займись цветом нью-йоркской полиции.

Затем повернулась к Оссарио: Он сказал, что опоздает, но чтобы мы не беспокоились, потому что он принесет заказ с собой. Оссарио отправился по своим делам, проклиная сквозь зубы легкомысленного изготовителя соусов, ему вторили приглушенные ругательства партнера. Ей пришлось пережить долгий адаптационный период. Для того чтобы стать здесь постоянным клиентом, ей пришлось приложить больше дипломатических усилий, чем в ООН, когда пришлось вежливо оформить свой отказ.

Хайми предложил ржаную лепешку, Хестер — сливочный сыр, а Оссарио — виноградное желе. Мирелла настояла на черном кофе. Она поднесла чашку к губам и тут же поставила ее на блюдце. Он был прямо с огня. Мирелла начала снимать упаковку с заранее приготовленной порции виноградного желе, но Хестер вырвала его у нее из рук, развернула и шлепнула на край тарелки. Хестер, нам как обычно. Барабанные перепонки Миреллы содрогнулись, но она заставила себя улыбнуться мистеру Коухену. Хестер не удержалась и высказалась по поводу того, что Коухен и Шламовиц всегда заказывают одно и то же, как и Мирелла.

Эти двое заняли столик возле стены, после чего в кафе зашли две хорошенькие проститутки и устроились возле стойки поближе к телефону и кухонной двери. Хестер шлепнула на стойку две глубокие тарелки с черносливом, залитым соусом, две чашки кофе с молоком и блюдце с хлебцами.

Хайми вышел из-за стойки, нахмурился и, пожав плечами, покосился на Миреллу. Затем молча отправился записывать заказ своих друзей. Мирелла снова попыталась отхлебнуть кофе из чашки.

Она соскребла ложечкой немного сливочного крема с лепешки на край тарелки, намазала сверху виноградное желе и принялась есть, наблюдая за тем, как мимо проносятся автомобили, а мусорщики опрокидывают полные баки в чрево жутких чудовищ, которые поглощают все, что им ни дай.

Она смотрела и невольно прислушивалась к разговорам. Оссарио читал лекцию о правильном питании двум проституткам. Сигарет и черного кофе недостаточно для нормальной жизнедеятельности организма. Таблетки и бог знает что еще не дают мышцам нарастать на костях. Он объяснил им, что иначе они не смогут поддерживать надлежащую форму.

Одну из них он уговорил съесть яичницу с беконом, другую — блинчики с кленовым сиропом. Полицейские трепались без умолку: Коухен и Шламовиц пытались уговорить Хайми провести с ними зиму в Сарасоте, штат Флорида. Они использовали всевозможные аргументы: Когда речь зашла о его детях и о том, как они беспокоятся и волнуются за него, он сломался — это оказалось последней каплей. И Хайми согласился уехать с ними. Мирелла допила кофе, расплатилась с Хестер и ждала сдачу, когда появилась Старушка Минни — беззубая, грязная, оборванная нищенка в двух пальто, надетых одно на другое, и с парой истоптанных мужских ботинок, связанных шнурками и перекинутых через шею.

На голове у нее была помятая фетровая шляпа со страусовым пером, приколотым к ленте. В четырех упаковочных сумках из супермаркета она носила все свое имущество. Расположившись напротив закусочной, она принялась разбирать сумки.

Партнеры выругались сквозь зубы каждый на своем языке. Оссарио отправился на кухню готовить яичницу с ветчиной и тосты. Пока Мирелла складывала сдачу в кошелек, один из полицейских помог Хайми вынести на улицу столик и стул для Минни. Хестер налила кружку крепкого чая и достала из-под прилавка большой бумажный пакет. Эта тиранствующая королева закусочной незаметно складывала туда пончики и датские рулеты, булочки и оладьи из отрубей.

Минни была весьма неравнодушна к оладьям из отрубей. Для Миреллы завтрак в закусочной означал пятнадцатиминутное бегство из того мира, в котором она жила, но который не могла постичь. Ее жизнь проходила в декорациях мыльной оперы, только без внешнего блеска и с юмористическим оттенком.

Мирелле нравилась такая жизнь. Она чувствовала себя в ней чужой среди своих, и эта роль казалась ей очень удобной. Ее положение в ООН тоже ее устраивало, но несколько в другом смысле. Работа вынуждала ее выкладываться полностью, раскрывала скрытый потенциал ее личности.

Она требовала сил, стойкости, веры в успех. Она напоминала стиль самой жизни, особенно жизни в Нью-Йорке. Так она размышляла, когда силуэт стеклянной коробки Секретариата высотой в футов и только в 72 фута шириной стал неясно вырисовываться впереди.

Это здание доминировало в архитектурном ансамбле штаб-квартиры ООН. Она любила подходить к этой коробке с ее узкой стороны, потому что ей всегда была ближе скульптура, нежели архитектура. Команда архитекторов, включавшая француза Ле Корбюзье, бразильца Оскара Нимейера и шведа Свена Маркелиуса, а также представителей еще десяти стран работали над этим проектом. Но Мирелла считала здание порождением именно этой талантливой троицы. Скульптура Барбары Хепуорт, украшавшая бассейн перед входом в Секретариат, была, на ее взгляд, лишь дополнением к их гениальному творению.

Само здание Секретариата вкупе со скульптурой олицетворяло для нее монументальную силу и чувственность. Каждый раз, когда она подходила к зданию, ее охватывала внутренняя дрожь, создающая мистическое ощущение, которое она никогда не пыталась подвергнуть анализу.

Мирелла поправила на плече сумочку и ускорила шаг. Народу вокруг в этот час было немного, и она наслаждалась спокойствием и символической монолитностью объединенного мира, которые олицетворял собой комплекс зданий ООН. Она миновала здание Генеральной Ассамблеи, вход в которое украшали развевающиеся флаги большинства из стран, обогнула статую Хепуорт и уже собиралась войти внутрь, как вдруг остановилась, обернулась и окинула взглядом здание штаб-квартиры.

Мирелла была не из тех, кто теряет голову от собственных успехов, но по какой-то неизвестной причине этим ранним утром она ощутила гордость оттого, что работает в этой Организации вот уже пятнадцать лет.

Помимо них, здесь было представлено более ста пятидесяти других языков, и хотя сотрудники пользовались в основном только английским и французским, Мирелла редко отказывала кому-нибудь в просьбе перевести что-нибудь на другие языки. Одна лишь мысль о работе, которая составляла смысл ее жизни, делала Миреллу счастливой.

Она вошла в подъезд как всегда в приподнятом настроении и в предвкушении того, что уготовил ей новый день. В помещении еще не было никого, кроме уборщиков, охранников и трудоголиков вроде Миреллы; стояла полная тишина, изредка нарушаемая хлопком двери или гудением пылесоса. Мирелла вошла в лифт и нажала кнопку своего этажа. Ее офис выходил на Ист-Ривер, из окон открывался восхитительный вид на реку, Куинс и Бруклин, а также на кварталы, расположенные за ними.

На ее рабочем столе удобно расположились компьютер, три телефона, несколько папок с бумагами и кипа словарей. Для нее стояло кресло с высокой спинкой, а напротив — три простых офисных стула для посетителей. Одна стена была стеклянной, три остальные от пола до потолка были заставлены стеллажами с книгами; между ними примостился стол с аппаратурой для просмотра микрофильмов.

Темно-коричневый кожаный диван и два удобных мягких кресла дополняли обстановку. Мощный телескоп с направленной в небо трубой стоял возле стеклянной стены. Еще здесь были офисные столы с настольными лампами. На случай экстренного совещания были предусмотрены маленькие столики розового дерева.

В общем, меблировка носила отпечаток рациональной сдержанности. Единственными чертами персонального представления об уюте в этом классическом офисе была чашка из китайского чайного сервиза с блюдцем, серебряный термос, в котором уборщик заваривал ей черный кофе, и хрустальная ваза с фруктами. Неожиданно на ее столе зазвонил красный телефон.

Мирелла посмотрела на часы — 8. Наверное, это звонит Пол. Она сложила бумаги в стопку и положила сверху ручку. Затем развернулась в кресле к окну, откинулась на спинку и сняла трубку. Они с Полом болтали по телефону ежедневно минимум один раз.

Их разговоры всегда носили эротический и заботливый характер и заканчивались договоренностью встречаться три раза на неделе или пообедать где-нибудь вместе. В прошлую пятницу они именно так и провели время.

То есть это должно было произойти именно так. Если забыть о том, что в тот вечер она вдруг увидела Пола во всей его красе. Мирелла положила трубку через пятнадцать минут, размышляя над тем, что их разговор, похоже, превратился вдруг из эротического в похотливый. Странно, что она раньше не замечала этого. Это был дубликат их утреннего разговора, поверхностный, заурядный и начисто лишенный вдохновения. Она почувствовала, что в их отношениях появилась трещина, и думала о том, станет ли он что-нибудь предпринимать.

Впрочем, она была скорее заинтригована, нежели обеспокоена, потому что давно уже смирилась с тем, что никогда не сможет полюбить Пола так, как любила его раньше. Они любили друг друга — да, но с ограничениями и взаимными компромиссами. Их сексуальная жизнь с годами становилась более активной, а другие эмоции шли на убыль.

Около девяти ее секретарь Барбара Смит подала ей список встреч на день. Сначала им предстояло встретиться с главой отдела Роландом Калвером, талантливым семидесятидвухлетним лингвистом. Он еще двенадцать лет назад должен был уйти на пенсию и часто подумывал о том, чтобы сделать Миреллу своей преемницей. В десять она должна была вместе со своим ассистентом Брайаном Палмером присутствовать на встрече с переводчиками, занятыми в зале Генеральной Ассамблеи.

Иными словами, день как день. По крайней мере до двенадцатичасовой встречи. Мирелла была поглощена панорамным видом, открывающимся из окна ее офиса, располагавшегося на одном из верхних этажей, поэтому создавалось впечатление, что она балансирует на грани между небом и землей, где-то посередине. Иногда она позволяла себе отключить сознание и представить, как шагает сквозь стекло в бездну. От этого у нее перехватывало дыхание, и сердце вздрагивало от смешанного ощущения смертельной опасности и восторга.

В ее офисе стояла такая тишина, что от стука в дверь она невольно вздрагивала. На этот раз Барбара вошла с сообщением о визите Бриндли Риблсдейла. Мирелла встала с кресла и шагнула к высокому, худощавому, хорошо одетому молодому человеку, который держал в руках потрепанный портфель из дорогой кожи. Они молча смотрели друг на друга, пока секретарша не оставила их наедине. Молодой человек, казалось, был взволнован, но тем не менее сдержанно поздоровался с ней и даже пожал ей руку.

Но тут же после этого возникла неловкая пауза. Мирелла решила взять инициативу в свои руки. Он подождал, пока она сядет, и скромно занял место на противоположном конце дивана. Насколько мне известно, вы звонили с самого утра и настаивали на срочной встрече.

Секретарша передала мне, что у вас какой-то личный вопрос. Позвольте мне представиться должным образом. Мы являемся частными юрисконсультами для избранных клиентов, за жизнью и делами которых мы следим от колыбели до могилы, и это предмет нашей профессиональной гордости.

Наша фирма также выступает на стороне владельцев поместий, управление которыми в разное время перешло к основателям фирмы. Вы наследуете ее состояние, мисс Уингфилд. Семья моей матери обеднела и потеряла все свои деньги в Турции еще до того, как родилась моя бабушка. Прежде всего ваша прабабушка оставила завещание, по которому ее состояние передается дочери ее старшей наследницы. То есть вам, мисс Уингфилд.

Он замолчал, дав Мирелле время осмыслить эту новость. Удивление ее постепенно стало сменяться радостным пониманием того, что на голову ей неожиданно свалилась сказочная удача. Вы, как мы выяснили, прямой потомок прекрасной и умнейшей женщины — Кадин Рокселаны Оуджи, младшей жены турецкого султана. Она и была вашей прабабушкой. У нас есть достоверные подтверждения этого факта, опирающиеся на генеалогические записи. Мирелла наконец избавилась от потрясения и преисполнилась чувством гордости, ответственности и причастности к родовому состоянию.

Она ощутила энергию, передающуюся из поколения в поколение, а заодно и благодарность к всемогущей богине удачи. Она осознала, что наследство перешло к ней от женщины, от которой ее отделяют три поколения. Ее охватило ощущение безвременья. И в следующую секунду, почти мгновенно мысль о том, что ее собственная жизнь, жизнь других людей — все это взаимосвязано.

И она частичка этой бесконечной череды ее родственников. Это именно то, чего бы мне хотелось больше всего, потому что наличных у Уингфилдов отродясь не было. Как бы мне хотелось получить много денег, чтобы их можно было пустить в оборот!

Это было бы отлично! Мирелла заметила оттенок разочарования на лице Риблсдейла и подумала о том, что, наверное, речь идет не о такой большой сумме, о которой можно было бы говорить. Она и сама смутилась оттого, что выставила себя в неблаговидном свете. Но откуда этот британский адвокат мог знать, что меньше всего ей хотелось бы унаследовать такую же никчемную недвижимость, с какой ее отец мучился уже много лет?

Мирелла почувствовала, что нужно сказать что-нибудь, чтобы скрыть смущение и разрядить обстановку. Я хочу призвать вас к терпению, потому что здесь все слишком запутано.

Все началось восемь лет назад, когда мой отец вышел в отставку и передал мне дело о правах владения человека, который умер за пятьдесят лет до него. Его звали Оберон Уинслоу-Уорд. Да, действительно, история очень длинная. Не хотите ли чашку чаю, коль скоро разговор предстоит долгий?

Ее собеседник кивнул, и она, вызвав Барбару, сделала заказ, после чего предложила юрисконсульту продолжить. Но в тот же день он написал пространное письмо, в котором возлагал на фирму обязанности опекуна на тот случай, если с ним что-нибудь случится.

Он умер через несколько дней, и его завещание так и не было найдено. Таким образом, мы распоряжались его состоянием, следуя более ранним инструкциям. Второе событие произошло вскоре после первого.

В банке хранилось письмо, в котором говорилось, что вскрытие должно происходить в присутствии кого-либо из нашей фирмы, а содержимое ячейки, равно как и счет нашего клиента, мадам Оттолайн Синан, должен перейти в распоряжение нашей фирмы.

Служащие банка отнеслись к этому событию с интересом. И когда все мы собрались в комнате перед ящиками с депозитными вкладами, даже я испытал волнение, открывая ячейку, в которую неизвестная женщина что-то спрятала восемьдесят лет назад.

Я думал о том, что же она там спрятала, что мы обнаружим и почему именно нашей фирме она доверила свою тайну. Ящик оказался довольно тяжелым — в таких обычно хранят фамильные драгоценности. Бриндли совсем расслабился и чувствовал себя так непринужденно, что даже позволил себе усмехнуться.

Мы насчитали более двадцати штук. Я начал перекладывать содержимое депозитного ящика в коробку, предоставленную служащими банка, и развернул пару предметов из чистого любопытства. В одном оказалась хрустальная шкатулка в тяжелой золотой оправе. Я открыл ее и вывернул содержимое на стол, покрытый темно-синим бархатом. Это оказалась россыпь бриллиантов изысканной огранки и самых разных размеров. На дне лежал портрет, написанный маслом, в серебряной рамке, усыпанной розовыми бриллиантами.

На нем была изображена удивительной красоты женщина. Председатель банка заметил, что рамка выполнена Фаберже, а портрет принадлежит кисти французского художника Джерома. В этот момент подали чай, и Мирелла знаком велела Барбаре накрыть один из столиков для гостей.

Она подвинула столик к дивану, и Мирелла начала разливать чай, увлеченно слушая рассказ гостя. Мне захотелось узнать о ней как можно больше. В письме, оставленном ею, содержалось очень мало ключей к разгадке, но было довольно много интересных сведений о том, какую жизнь она вела, а также просьба найти законную наследницу ее состояния.

Вскоре оказалось, что среди сокровищ можно отыскать подсказки для дальнейших действий, если бы мы решили исполнить последнюю волю их хозяйки. Я вызвался сделать это. Таким образом, наша фирма стала опекуном двух загадочных состояний. Я довольно долго работал над поиском разгадок, когда вдруг, к моему огромному изумлению, между ними обнаружилась некая связь.

Среди сокровищ мадам Синан была огромная рубиновая печать в золотой оправе с бриллиантовыми вкраплениями. Рубин в центре мог поворачиваться вокруг своей оси и становиться то геммой, то печатью.

Драгоценный камень висел на цепи, соединяющей крупные бриллианты. С первой минуты он заворожил меня, и спустя некоторое время я понял почему. Печать показалась мне знакомой. Я уже видел такую раньше. Затем я вспомнил где: Я прочитал документ еще раз, затем сверил его печать с печатью Синан — они оказались идентичными! Наследие Оберона Уинслоу-Уорда извлекли из банковского сейфа и подвергли тщательному осмотру.

Оказалось, что среди вещей есть точно такая же печать, как у Синан, с той лишь разницей, что гемма была изумрудной, а не рубиновой.

В архиве Уинслоу-Уорда отыскалась запись о том, что печать принадлежала его матери и что он получил ее в дар при рождении. Итак, у Оберона Уинслоу-Уорда и Оттолайн Синан оказалась одна мать, но разные отцы, и оба они оставили свое состояние первой дочери их старшей сестры. Прошу вас, расскажите скорее о третьем событии. Первым делом я спросил мистера Кори, почему он принес архив нам. К моему огромному удивлению, он протянул мне старинный документ с грифом нашей компании, найденный им между форзацем и первой страницей одного из томов.

Семья эта творила настоящие финансовые чудеса, будучи на службе у древних монархов. Позднее они стали влиятельными князьями в Османской империи. Чтобы защитить свою собственность от разграбления, грозящего им по причине еврейского происхождения, они передали ее ответственным опекунам, прибегнув к посредничеству известной адвокатской конторы.

В качестве дополнительного средства защиты они выдвинули условие, что состояние будет переходить только к наследнице по женской линии. И так продолжалось более двух веков. Таким образом, мне в руки попал ключ, облегчающий поиск наследницы двух таинственных состояний, которые оказались частями одного большого, принадлежавшего вашей прабабушке!

На разгадку этого ребуса у меня ушло почти пять лет. И еще три года на то, чтобы найти доказательства, позволяющие прийти к вам и сообщить эту новость. Мирелла, зачарованная рассказом молодого юриста, не сводила с него взгляда. Ее поразил этот человек — он потратил много лет только на то, чтобы проследить путь ее состояния и найти ее.

Интересно, зачем ему это нужно и что он будет делать теперь, когда его поиски подошли к концу? Я растерянна и не знаю даже, что вам сказать.

Ваш рассказ очень напоминает сюжет волшебного сна или романтической сказки. Он совсем не похож на то, что может произойти со мной в самый обычный понедельник в моем офисе. Я потрясена тем, что у меня обнаружились неизвестная до сих пор родня и наследство. Я живу очень напряженной и хорошо организованной жизнью, и хотя владею турецким языком, эта страна совершенно мне неизвестна… и находится она очень далеко, к слову сказать.

Может быть, бабушка что-то и знала, но она никогда не говорила нам об этом. Она снова погрузилась в молчание, задумавшись над тем, какой прекрасной, умной и романтической натурой была ее бабушка. Семейные истории, намекавшие на экзотическое турецкое прошлое, почему-то никогда не рассказывались в их семье. Бабушка ее сбежала от своего господина, последнего правящего султана, и из своей страны с франтоватым американским дипломатом, дедушкой Миреллы.

Он привез ее в Америку и вынужден был уйти в отставку из-за этой скандальной истории. Они вели жизнь затворников где-то на грани между бостонским высшим светом и благородной бедностью, их единственными средствами к существованию были его скромное наследство и ее драгоценности. Как большинство иммигрантов, бабушка сделала все, чтобы забыть о своем прошлом и о том, что дедушка поплатился карьерой из-за любви к ней; оба они вычеркнули Турцию из своей памяти, чтобы не думать о цене, которую заплатили за свое счастье.

Я привез с собой целую пачку документов, которые предварительно рассортировал и привел в порядок, чтобы вам легче было понять суть дела, прежде чем вы отправитесь в Лондон оформлять наследство.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress