Красавица и чудовище Татьяна Тарасова

У нас вы можете скачать книгу Красавица и чудовище Татьяна Тарасова в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Если б не больная нога, смог бы еще лет десять проработать тренером. Я уверена, что и в футболе, где есть свои законы, родилась бы система Тарасова. Хотя отец в наши детские годы был одной из самых популярных фигур в стране, на нас с сестрой Галей это никак не отражалось.

Мы занимались своими делами и помощи от него никакой не ожидали. Я стремилась достичь первых мест как спортсменка, но мне это не удалось. Правда, золото на Всемирной универсиаде и медали на чемпионате Советского Союза я выигрывала, но большой известности как спортсменка не приобрела. В нашем деле и не может быть иначе. По знакомству или по наследству хорошим тренером не станешь.

У нас в доме не обращают внимание на то, кто в каких наградах и орденах. Мы не живем вчерашним днем. Вперед и снова вперед — это тренерский девиз. Каждый раз надо самоутверждаться. Каждый раз надо доказывать, что успех неслучаен. Отец стал тренером, наверно, профессия была заложена в нем с детства, я же прекрасно помню времена, когда папа еще играл. У него была сильно травмирована нога, и, как мне кажется, он очень долго ходил на костылях. Вернее, не ходил, а прыгал на здоровой ноге.

Они играли тогда в велосипедных шлемах, и из-под шлема у отца выбивался светлый чуб. Светловолосый и кудрявый — разве в это можно сейчас поверить? Был азартен на площадке и в жизни. За ним, увлеченные им, шли игроки. А за его хоккеем пошла вся страна. Отец все время писал. Не помню его без блокнота, без огромного количества записок на столе.

Нас в двухкомнатной квартире по нынешним меркам собралось много — папа с мамой, бабушка, мы с сестрой Галей, она старше меня на шесть лет. В комнате родителей всегда стоял письменный стол. Стол состарился, пришло время покупать новый, в доме это стало чрезвычайным событием.

Отец долго выбирал себе стол, который бы он полюбил сразу, за которым ему бы нравилось сидеть. Выбирал долго, измучил нас своими переживаниями, наконец купил! Каждый день с пяти утра отец писал. Он так и не отдал мне свою картотеку упражнений, которые много лет придумывал. Считал, что я еще мало что сделала в жизни. Другими словами, не заслужила еще этой картотеки. У него в ней — тысячи упражнений на разные группы мышц. Это труд не профессора — академика в спорте. Отец не начинал дня, пока не придумывал десяти новых упражнений.

Любопытны были занятия отца тактикой хоккея. Я помню, он сперва рисовал хоккеистов, потом вырезал их из картона. Тогда еще не было железных коробок, где фигурки двигаются на магнитах, и он приделывал к своим картонным человечкам кружочки-опоры.

И колдовал над своим ящиком часами. Все время придумывал, придумывал, придумывал… Писал, писал, писал. Нас, дочерей, он очень любил, но держал в строгости. Не понимал, как это я могу не вставать в половине седьмого на зарядку, ведь я в отличие от Галки занимаюсь спортом.

И если я делала зарядку плохо, он выгонял меня снова. Вначале я ревела, потом началась школа, и я опаздывала на занятия, но отец был неумолим. Отец научил меня работать. Он внушил мне, что любое дело, которым ты занимаешься, должно быть главным в жизни. И думать о нем надо все время. Он не говорил общих слов, как это полезно и хорошо, он учил: Не разрешал ездить на лифте. Такой огромный и толстый, он в то же время был очень легким в движениях и уже в преклонном возрасте спускался по лестнице только бегом.

Как же легко он передвигался по дачному участку, опускаясь к цветам, к земле, что-то быстро делал — сажал, пропалывал — затем моментально перемешался к соседней грядке и вновь припадал к ней, на одно колено, по-хоккейному, очень смешно.

Когда мы один раз поехали вместе с родителями отдыхать, наш папочка устраивал со своими детьми такие игры, после которых мы с Галкой с трудом доползали до своей палатки. Он поставил на берегу моря палатки, хотя мог взять путевку в любой дом отдыха, но он не хотел с детьми приезжать на готовое.

А мы в палатке. Мало того, что он работал тренером, а это занятие даже одного из членов семьи оборачивается беспокойной жизнью для всех остальных, отец постоянно стремился помочь людям, и наш дом всегда был полон его друзьями, спортсменами, наконец, просто его заботами.

Отец преклонялся перед своим учителем Михаилом Давыдовичем Товаровским, советовался с ним до последних дней его жизни. Любимый педагог Михаил Давыдович заменил ему родного отца. Моего деда, своего отца, папа не помнил — тот умер, когда он был совсем маленьким. Отец обожал свою мать, она одна вырастила их с братом. Юра, папин брат, погиб в авиационной катастрофе в году, когда потерпел аварию самолет с хоккейной командой ВВС.

Отец этот самолет встречал, так как уже был тренером команды и прилетел в Свердловск на сутки раньше. Друзья у отца как появились в детстве, так и остались до последнего его дня. Папа друзей не менял. Отец был человеком редкой самодисциплины. Он не понимал, как это можно допоздна гулять, если с утра тренировка. Выйдя на пенсию, он продолжал жить в том же режиме, в котором жил всегда: На даче он будил нас в десять утра.

Мы приезжали на один день и, конечно, хотели спать, ведь и Володя, и я — ночные птицы, к тому же дуреем от чистого воздуха. Отец сидел за столом, не ел, ждал нас, потому что редко виделись, а ему хотелось быть в курсе наших дел, он уже часа четыре отрабатывал, пока мы спали, и был готов к общению. Наш дом, конечно, жил папиным делом. И когда его команда выигрывала чемпионат мира, мы с Галей целовали на экране телевизора всех наших игроков, которых поочередно показывали крупным планом.

И наконец появлялись отец с Аркадием Ивановичем Чернышевым. Это был апофеоз — большего счастья, чем в это мгновенье, не помню. Тогда все только начиналось: Отца еще не называли патриархом, он считался всего лишь хорошим тренером, но человеком с очень тяжелым характером. Его характер не позволял ему выслушивать ничьих советов, если они исходили не от профессионалов.

Так, он испортил отношения со многими журналистами. Его не любили за неуживчивость, но переделывать он себя не собирался. Для него попытки людей, не имеющих отношения к хоккею, вмешиваться и давать руководящие указания были как красная тряпка для быка.

Но и этого турнира ему, как оказалось, мало, он у нас во дворе организовал детскую хоккейную команду. Проводил занятия три-четыре раза в неделю, заливал лед. Мальчишки каждое утро, как это у отца принято, в половине седьмого делали зарядку. Зачем ему все это?

Такой неуемности в своей профессии я не встречала. Он, хоккейный тренер, делал мне, тренеру по фигурному катанию, очень тонкие и верные замечания, причем видя мои работы только по телевизору. У отца была редкая тренерская интуиция. На чемпионат мира в Любляне, в конце шестидесятых годов, не хотели брать Евгения Мишакова, но отец заявил, что верит в этого хоккеиста и что Мишаков способен забить решающий гол.

И Мишаков действительно забил самую важную шайбу, после чего бросился обнимать отца. Женя весь был как из железа: Я знаю точно — отец абсолютно честный человек. Он может ругаться, ругаться страшно, потому что не терпит халтуры.

Утвердилось, что у Тарасова нелегкий характер. Но насколько он нелегкий, знаем только мы, и прежде всего мама. Для остальных отец был только требовательным и справедливым, так как ничего не устраивал для себя, а заботился лишь о спорте и о команде. В году в Саппоро я поехала на первую свою Олимпиаду как тренер, а отец, как позже выяснилось, на последнюю. Мы почти с ним там не встречались, хотя я и бегала на матчи, но к нему не заходила.

Я и сама не люблю, когда меня отвлекают во время турнира. Хоккейная сборная СССР в Саппоро победила, считали, что в Москве его ожидают награды, но наград не дали, а в следующем сезоне отец попрощайся с командой. Я до сих пор не могу понять, почему это произошло, и когда вспоминаю, как он уходил из хоккея, начинаю плакать. Для себя, может быть, даже и перетрудился, но для хоккея недоработал. Как могло такое случиться? Ему было пятьдесят четыре года, а по духу двадцать пять. Отец тяжело переживал свою отставку.

В тот год родители купили дачу, чтобы отец мог отвлечься на что-то другое. Но он не успокоился. Ездил читать лекции в Китай, снялся в учебном фильме, который делали в Финляндии. Я видела, с каким вниманием его слушали канадские тренеры и долго не отпускали после четырехчасовой лекции.

Он заслужил эти аплодисменты. Раньше, когда отец тренировал, мы ходили на хоккей. Мама не пропускала ни одного его матча в Москве. А тогда возвращались домой вместе с папой. И если матч удался, не передать словами, с каким настроением мы его ждали у служебного входа! А если проигран — у нас словно похороны. В момент возвращения отца, уже пенсионера, как и раньше, наш дом затихал.

У нас в семье я как тренер, со всеми моими чемпионами, не имела и близко того веса, что отец. Да это и понятно. Он Эверест среди тренеров, и сравниться с ним мало кому дано. Когда он приезжал со сборов или соревнований, все в доме сразу подчинялось только ему, его настроению, его желаниям. Дома он бывал нечасто, и каждый старался сделать ему что-нибудь приятное. Готовили его любимое пюре, впрочем, он и сам частенько возился с едой и, если бывал дома, обычно кормил нас с Галкой перед отправкой в школу.

Пусть даже он ставил на стол нелюбимое нами блюдо, все равно оно съедалось без звука до конца. Первый — когда мы перевернулись на машине. Помню, как рассыпались по шоссе помидоры. Машина выскочила на кусок дороги, залитый маслом, отец ее удержать не смог.

Мне было семь лет. Я спала на заднем сиденье, поэтому и влетела головой в дверную ручку. Больше никто не пострадал. Я очнулась не сразу, сотрясение мозга получила тяжелое, голова вся была залита кровью, платье тоже, а отец лежал на переднем сиденье и рыдал.

Он отказался выводить команду доигрывать встречу, и через день с него сняли звание заслуженного тренера. Он сидел дома один, я вошла случайно, отец плакал. Это было очень тяжелое время.

Помочь отцу мы ничем не могли. Сильным людям вообще трудно помочь. Мне кажется, все свои способности он развил в себе сам. Но не на пустом месте, основы их заложила его мать, Екатерина Харитоновна. Моя бабушка была удивительно талантливым человеком, она замечательно шила, вязала, готовила. Без единой ошибки и очень интересно писала.

Не имевшая никакого образования, она в любом деле, за которое бралась, достигала многого. Этот талант всегда добиваться успеха бабушка и передала отцу. Но то, чего он достиг, он достиг в равной степени талантом и трудом. Мне пришлось легче — отец не жалел советов. Главный — не начинать тренировку без заранее написанного плана и записывать для себя абсолютно все, что может пригодиться в тренерской работе.

Напомню, что на каждую встречу в любом турнире отец выходил, как на последнюю. Потом он учил меня: Ошибки надо исправлять в тот же день, откладывать на завтра нельзя. День должен быть использован для работы максимально. Никогда не стесняйся учиться. Учиться у других тренеров, учиться у спортсменов. Каждый день должен приносить новые знания — тогда тренировка не будет утомительной ни для спортсмена, ни для тебя. И каждый день твои ученики должны быть лучше, чем были вчера.

На тренировку он ко мне пришел всего один раз, я тогда работала с Родниной. Увидев, что я вышла на лед без коньков, он молча отсидел всю тренировку и, так же молча, ушел. Я долго не знала, как к нему подступиться. Разговаривать со мной он вообще не хотел. Потому что коньки — это наш инструмент.

Советы отца помогли мне, как ни странно, больше всего тогда, когда я уже считала себя опытным тренером. И если мне по наследству достался еще и железный отцовский характер, то это проявилось в одну из самых критических минут моей жизни — на зимней Олимпиаде года. До Лейк-Плэсида мы две недели тренировались в маленьком городке под Бостоном. Забавно, что спустя почти двадцать лет я туда же попала с Ильей Куликом. Тренировались немного, я не хотела, чтобы Роднина и Зайцев перекатались, главная цель заключалась в успешной акклиматизации.

Они не любили, когда на тренировках появляются зрители, а тут публики собиралось немало. У входа в зал постоянно торчали эмоциональные американские болельщики, да еще с какими-то плакатами. Выяснив, что плакаты были вполне безобидные, мы решили публику в зал пустить, а заодно и как-то отрегулировать с нею отношения, снять волнующий их и местных журналистов вопрос, кто сильнее: Бабилония — Гарднер, чемпионы мира года, или Роднина — Зайцев?

Из-за рождения сына Роднина и Зайцев сезон пропустили. Этот маленький городок, по-моему, весь перебывал на наших тренировках, и если там когда-нибудь вырастет свой чемпион, то это будет заслугой не американской, а советской школы фигурного катания. Мне кажется, хозяева тех двух катков, где тренировалась наша сборная, даже продавали какие-то билеты. В субботу и воскресенье трибуны ломились.

Зрители ходили к нам в гости, то есть сидели с утра до ночи в холле и в баре нашею отеля, многие приносили сувениры. Но тренировки, несмотря на то что зрители хлопали любому элементу, уже не могли проходить спокойно.

В Японии тоже не все проходило гладко. Устроители заявили, что выступление Родниной — Зайцева последними в программе у них под вопросом, так как здесь чемпионы мира. Роднину это вывело из себя, мы с Еленой Анатольевной Чайковской просидели с японцами всю ночь, объясняя, что десять лет выступлением Родниной завершались любые международные соревнования и что пока ее еще никто не победил.

Роднина — двукратная олимпийская чемпионка, и если это требование не будет удовлетворено, то японские зрители вряд ли увидят самую знаменитую фигуристку наших дней. Короче, мы их убедили. В Японии на тренировку Бабилония вышла раньше Родниной. Через три минуты показалась Ира. Это Ирина проделала психологически профессионально, позже в четырех из пяти прокатов Бабилония падала. Ее надломила первая совместная тренировка.

Ира же катала свою короткую программу без единой ошибки. Так что, когда мы оказались в Лейк-Плэсиде, настроение у нас было вполне боевое, но настороженное. В олимпийской деревне я жила с Ирой в одном корпусе по тогдашней традиции деревня делилась на женскую и мужскую половины , но в комнате вместе с Еленой Анатольевной Чайковской. Мы с Чайковской сразу же стали передвигать мебель, так как кровати в комнате установлены в два этажа, а никто из нас наверх забираться не хотел. Кровати разбирать начали ночью, и я, устав, уронила эту здоровенную железяку прямо на Чайковскую.

До утра мы пытались разместить кровати в нашей каморке. В итоге прохода между ними не оказалось, спали мы в одной, как бы двуспальной кровати, и чтобы попасть в дальнюю, надо было переползать через ближайшую. После всей этой суеты я рухнула как подкошенная и уснула, а Чайковская отправилась стирать олимпийский тренировочный костюм.

Проснувшись, я с восторгом и удивлением обнаружила, что сушится мой костюм, который Чайковская ночью выстирала, приняв за свой. Чайковская, встав раньше, уже проклинала меня, мой костюм, Лейк-Плэсид и комнату, где нам предстояло мучиться две недели. Номер, где жила Ира с Наташей Бестемьяновой, оказался свободнее, а нам повернуться было негде. С первых же тренировок стало ясно: Каждые полчаса американскую пару показывали по телевидению. Как они летом отдыхали, как тренируются, как катаются.

Каждый день выходили газеты с фотографией Бабилонии. Были удачно сняты их самые эффектные элементы произвольной программы. Если показывали программу и Иры с Сашей, то показывали их сзади или сбоку в самом невыгодном куске программы. Мне порой становилось просто страшно. И судьи начали поговаривать, что Бабилония им нравится, что это новый стиль, что американская пара будет впервые серьезно бороться с советской, хотя до Лейк-Плэсида она никогда еще не сталкивалась на соревнованиях с Родниной.

За три дня до начала соревнований арбитры нашли три ошибки в произвольной программе Родниной. Ошибки, то есть элементы с нарушением правил в незначительных и проходных частях программы, начали показывать по телевидению. И объяснять публике и судьям порой той же публике , что за них надо снижать оценки.

Я попросила выключить в блоке, где мы жили, телевизор, запретила приносить к нам газеты и вообще разговаривать на эту тему. Меня вызвали к руководству советской делегации, поинтересовались, не собираюсь ли я изменить программу.

Я ответила, что за три дня, конечно, могу это сделать, но спортсмены будут чувствовать себя неуверенно. Разговор шел и с нашими судьями. После этих бесед я лежала пластом, у меня такая особенность: Ходила только на тренировки. Чайковская в подобной ситуации все время бегает. Она убегает в шесть утра и возвращается за полночь — и все бегом, а я пег, лежу и ни с кем не общаюсь. Я была в таком тяжком состоянии, что боялась, как бы оно не передалось спортсменам.

Они тренировались нормально, и в общем-то я была и них уверена. Для меня по сей день эта ситуация самая сложная в жизни, сложная в выборе правильного решения. Но ребята обо всей этой кутерьме и о моих муках по знали. Я не пускала их на тренировку Бабилонии, хотя сама посмотрела. Осталась после наших занятий в заме. Это была последняя тренировка перед короткой программой, и именно в этот день Гарднер начал падать, исполняя флипп. Сидела я очень близко, около бортика, и ясно видела, что он очень нервничает и не может с собой совладать.

Так и не сделав ни одного прыжка, он ушел с тренировки. А села я специально так, чтобы они меня видели. Бабилония и Гарднер появились на тренировке Родниной и Зайцева тоже всего один раз, сидели на самом верху, незаметно, но я их увидела и сразу сказала Родниной: Так оно и вышло. Роднина оказалась в ударе, и эта тренировка американцев погубила.

Они точно через пятнадцать минут встали и ушли. Четверти часа им оказалось достаточно. Роднина производила на них впечатление, как удав на кролика.

Они морально не созрели, чтобы обыграть Иру. До старта я никуда не ходила, в последний день ни с кем не общалась.

Это мое обычное состояние накануне соревнований. Вечером мы пришли во дворец. Ира идет в людском коридоре, сосредоточенно опустив голову, впечатление такое, будто она одна в пустой шахте. Подступиться к ней никто не рискнул. Другие пары я не вышла смотреть — силы в себе копила, они были мне нужны, чтобы вместе с ребятами программу катать. Пошла посмотреть только разминку Гарднера. Вылезла из-под телевизионной камеры — на катке Лейк-Плэсида никуда никого не пускали — и таким образом оказалась в проходе.

Справа от меня судьи сидели, а надо мной расположилось руководство ИСУ Международного союза конькобежцев. На разминке Гарднер упал пять раз. Он упал с волчка, флиппа, перебежки и не мог ни разу поднять партнершу в поддержку.

Судьи сидели как парализованные, зал молчал, жуть! Не надо было быть специалистом, чтобы увидеть, как он психически подавлен. Уже закончились шесть минут разминки, а американцы снова выходят на поддержку. Впервые в моей практике спортсмены перекатывали отведенное время, а судьи даже не шевелились, никто не дает гонг.

И снова поддержка срывается. Он бежит вниз, к судьям, но те, как бы очнувшись, дают гонг. На секундомере — шесть минут двадцать три секунды. Я сразу поняла — шансов у чемпионов мира нет никаких. Из этого состояния спортсменов вывести трудно, почти невозможно. Бабилония — Гарднер катались третьими в группе сильнейших. Они вышли на лед, когда объявляли оценку предыдущих. Она выходит первой, он за ней… и у борта падает.

Поднимается, хихикает, а коньки из-под него снова уезжают, ноги перестают слушаться, он белый как мел. Потом говорили, что у Гарднера была травма. Но это все чушь, нас, тренеров, обмануть невозможно, мы знали, что с ним делается.

Бабилония берет его за руку и выводит к красной линии. Тут же он поворачивается и убегает со льда, тренер держит, не пускает его дальше. И все это видят, и я стою рядом, в проходе. Гарднер рвется, тренер в него вцепился, все это происходит очень быстро, Бабилония поворачивается… партнера нет рядом, его уже нет на льду, и начинает рыдать.

Едет к борту и рыдает. У каждого фигуриста есть две минуты на выход, тренер и партнерша начинают Гарднера уговаривать, но он вырывается и убегает. Больше я его не видела. Зал молчит, весь увешанный плакатами: Я понимаю, надо что-то делать, подобная ситуация может вывести из равновесия кого угодно.

Лечу к Родниной, перед дверью, что ведет в женскую раздевалку, несколько раз делаю глубокий вдох-выдох и спокойно вхожу. В раздевалке рыдает вся американская команда. Роднина сидит злая, спрашивает: И все же они показали блестящий прокат короткой программы. Роднина и Зайцев любили эту быструю двухминутную композицию.

Они любили откатать короткую на 6,0! В Лейк-Плэсиде, если бы судили из десяти баллов, можно было ставить десять. Эти две минуты — итог всей их жизни. Скорость, синхронность, абсолютное сочетание движений и музыки — идеальное выступление.

Я видела их катание тысячи раз: И весь тяжело молчавший зал, страдающий от несостоявшейся надежды, встал. Но эта короткая программа, этот вечер отняли у них слишком много сил. Через день они вышли на произвольную, катали ее достойно, не ошибались, однако в конце уже не выглядели такими бодрыми — сказывалась не физическая, а психологическая усталость.

Запас эмоций у них выплеснулся за день до заключительного вечера. На табло зажглись оценки. Саша подошел ко мне: Я ему плечо подставила, он в бессознательном состоянии, а у него интервью собираются брать, камеры наставлены. Зато Ира как будто сил у бортика хлебнула: Мы положили Сашу, дали ему нашатыря… И они поехали к пьедесталу. Плакала и я, понимая, что прощаюсь с ними. В свое время они, знаменитые чемпионы, пришли, доверились малоизвестному тренеру. Шесть лет я работала с ними и теперь прощаюсь, но с легким чувством, понимая, что я сделала все, что могла.

Я помогла сберечь эту пару, сохранить ее для спорта, возможно, продлила их спортивную жизнь. Нет, я их не подвела. Я сидела дома, когда раздался телефонный звонок. Звонил Жора Проскурин, который в те годы работал тренером по парному катанию в Спорткомитете. Я только успела спросить: Стоял октябрь, сезон только начинался. С Родниной и Зайцевым прежде меня не связывали никакие отношения, скорее наоборот.

Когда от Иры ушел Уланов, она решила, что пару Уланов — Смирнова буду тренировать я… И в лучшем случае относилась с тех пор ко мне настороженно. Первым моим чувством был испуг. Я не знала, что делать: Они вошли, очень собранные. Так тесно и близко я никогда с ними не общалась. Они сели рядышком и, по-моему, хором сказали: Возможно, в подобной ситуации полагается пококетничать немного для приличия и сказать: Но я совершенно не умею этого делать, к тому же раз вопрос решен и с Жуком, и со Спорткомитетом, значит, я не попадаю ни в какие интриги.

И я согласилась сразу. Мы никогда не обсуждали, почему они ушли от Жука. Так, говорили об этом вскользь. У меня по сей день есть на этот счет свое мнение. У меня занимались Черняева — Благов, они были чемпионами Союза, у меня занимались Леонидова — Боголюбов, они ходили в призерах… Но Роднина есть Роднина, и поэтому я сказала: Они так радостно отзываются: Так и сыпали, будто заранее готовились к этому визиту и боялись, что их не возьмут.

Ира с Сашей ушли, а я, обалдевшая, осталась в прихожей. Пришла в себя, позвонила отцу. Ты теперь ночью спать не должна, пока им что-нибудь интересное не придумаешь. Обычный стиль папиного напутствия. После этой беседы руки-ноги у меня совсем затряслись. Полетела пораньше на тренировку, в дороге немного пришла в себя.

Ведь тоже кое-что в фигурном катании понимаю, а главное, люблю свое тренерское дело и, следовательно, паниковать мне нечего. Теперь я должна была предупредить ребят и подготовить Иру самую лучшую и самую капризную , что вместе с ними на тренировку будут теперь приходить Роднина с Зайцевым.

Это вопрос разделения внимания, я сама помню, как ревновала к другим ученикам своего тренера. Не успела я сообщить эту новость, как появились Саша и Ира. На той первой тренировке, я помню, Моисеева и Миненков просто встали у борта. Я же смотрела, что делают Роднина и Зайцев. Мы только один день устроили совместную тренировку, потом Саша и Ира приходили в другое время, так как все остальные вместе с Моисеевой стояли.

А ребята были в ударе, у них все получаюсь, они мне показывали без музыки одни элементы. Я думала, чему их тут учить, учить-то нечему. Потом, правда, нашлось и чему учить, и музыку подбирать, и катание делать шире, и элементы новые искать, и над показательными номерами работать.

Красивее они стали, на мой взгляд, размашистее в движении. И много новых элементов мы придумали, принципиально новых для парного катания. Но все это не сразу, а постепенно, времени, как выяснилось, у нас впереди много было. Они приходили по утрам, не только катались, бегали кроссы, на траве делали поддержки, то есть выполняли элементы не на льду, на земле. А я потихонечку нащупывала единственно верный с ними тон, присматривалась, чтобы понять, какую им ставить программу. Потом стала срочно подбирать музыку, так как до начала сезона оставалось совсем мало времени.

Пришла пора шить костюмы, находя для них что-то такое, что показывало бы изменение в жизни этой пары. Время, казалось, пролетает с катастрофической скоростью.

Я не стала резко менять им программу. Например, они всегда прыгали аксель в 2,5 оборота во второй части, я считала, что его надо перенести в первую, потому что он у Иры всегда был на грани срыва, и она нередко падала. Интересно, никто почему-то не помнит, что Роднина падала. Потом я все же настояла на своем, и он всегда у нас шел вторым элементом.

Кстати, после переноса Ира его ни разу не сорвала. В сезоне года зрители увидели их почти прежними. С традиционной музыкой, народной, русской. Но был уже в запасе у нас и новый показательный номер, и некоторые новые элементы. Мы поехали на чемпионат мира и Европы. Они победили, но не это для меня было важно. Может быть, они и не стали лучше, но и не хуже, а это позволяло на сохранившемся фундаменте строить что-то новое, предлагать свои проекты. В том же году впервые выиграли чемпионат мира Моисеева с Миненковым.

Я поняла в те дни, что такое счастье. Следующий сезон — олимпийский. Ира великолепно смотрелась в этом мощном танце. Она никогда по-цыгански не трясла плечами, и в том не было никакой нужды, но как у нее горели глаза! В ней жила цыганская свобода. Она неслась не по льду, а словно летела над площадкой.

В тот год Саша впервые стал олимпийским чемпионом. Тяжело мы работали, нередко и ругались. Ира не терпела, когда ее сравнивали с кем-то, делили с кем-то. Она мне не позволяла смотреть в сторону. Она занимала все время. Шла на всяческие ухищрения, только бы не отпускать моего внимания от себя.

То разговаривать вдруг перестанет на тренировках, то озлится, непонятно с чего. Ира всегда нуждалась в человеческом тепле. Я видела, что ей не хватает добрых слов, и старалась как могла. Роднину было легко уговорить на новый элемент, правда, если он с первого раза не получался, дальше его испытывать она не желала. Но все дело в том, что, как правило, у нее все получалось. Сашу раскачать на новый элемент неимоверно сложно, зато когда он его выучивал, то делал классно.

Когда они пришли ко мне, я воспринимала их как временное явление в своей жизни, ограниченное Олимпиадой в Инсбруке. По-моему, они и сами думали так же, а в итоге задержались у меня на шесть лет. Все же, наверное, нам хорошо работалось втроем.

А главное, я видела их перспективу дальше, много дальше. Они катались настолько сильнее и интереснее всех остальных пар в мире, что я была уверена — им надо выступать еще один олимпийский цикл, до Лейк-Плэсида. Мы придумывали новые номера и программы. Мы стали близкими людьми. По имени и отчеству называть им меня было трудно, разница в возрасте невелика — три-четыре года, и Саша стал меня звать тетей Таней, так за мной это и закрепилось.

Все решалось на совместных обсуждениях. Я убеждала Иру и Сашу, что музыка именно для них, доказала им свою правоту, и эта короткая программа — одна из лучших, одна из самых дорогих для меня. Они любили короткие программы. Никто так не умел и не умеет исполнять двухминутный набор обязательных элементов, как Ира и Саша. Каждый элемент отточен до совершенства.

Каждый элемент — бриллиант. Если вращение, то идеально параллельное, если прыжок, то идеально синхронный. И только с акселем в 2,5 оборота у нас произошла заминка.

Ира действительно его никогда при мне не срывала, но в ответственный момент Он мог разладиться. Я целый год долбила с ней этот прыжок. В году мы приехали на чемпионат мира в Оттаву, я велела ей прыгнуть аксель сразу, когда еще шла акклиматизация. Ира взлетела… и потеряла прыжок. И на протяжении десяти дней она пыталась прыгнуть аксель, но не могла. За два дня до старта он наконец получился. Тут вмешался Зайцев и стал требовать, чтобы Ира если уж прыгает, то прыгать должна параллельно.

Пришлось успокаивать и его, объясняя, чтобы на параллельность он не рассчитывал. На разминке Ира такую колбасу из прыжка устроила, что я даже собиралась его снять, но, подумав, решила: И Роднина прыгнула свой злополучный аксель абсолютно чисто.

В этом вся она. Десять дней не прыгать на тренировке, а лихо сделать первым же элементом в соревновании. И как она засмеялась, и как понеслась… Шаги на радостях перепутала. Программу катала как безумная. Не устала совсем, хохотала, до того была сильна. Дальше в программе для нее уже ничего не существовало, никакие там тройные подкрутки смутить ее не могли. Мы отправились в турне по Америке, и зал вставал, когда катались Роднина и Зайцев.

За мощь, за скорость, за Ирин жест, когда она, вытянув руку и наклонясь вперед, летит надо льдом. Любили за то, что они такие русские, такие широкие. Летом, после турне, после отпуска, мы приехали всей командой в Томск, и Ира мне говорит: Она несколько раз вышла на лед, но я поняла, что лучше ей этого не делать, и отправила их с Сашей в Москву.

А через несколько дней звонит Зайцев: И у меня почему-то даже не возникла мысль, что ей придется оставить спорт. Мы вернулись из Томска. Ира ходила грустная-грустная, вся в себе.

До Олимпиады было еще полтора года, и я ни на секунду не сомневалась, что они должны выступать в Лейк-Плэсиде. Я снова уехала, а Ира легла в больницу. Когда я вернулась, то личико у нее так вытянулось, что я сразу подумала: Я как раз слушала музыку и влюбилась в романс Свиридова, романс такой чистоты, точно для нее. Она приехала, и я ей объявляю: Ира скептически это выслушала.

Я поставила пластинку и включила проигрыватель. И смотрю, как у нее начало лицо меняться, глаза загорелись. Родишь, через месяц выйдешь на каток. Мама тебе с ребенком поможет. Саша все время ходил на тренировки, сам катался и с молодежью работал. Ира вот-вот родит, а тоже на лед приходила.

Я ее умоляла, чтобы она убралась с катка, чтобы я ее не видела на льду. Она же пыталась еще и подпрыгивать и продолжала упорно ходить на каток и помогала мне работать с парами. Двадцать третьего февраля, в День Советской армии родился Саша-маленький. Саша-большой пришел к нам, и мы втроем — с нами был мой Володя — поехали к Ире в больницу.

Под окнами клиники мы пели, кричали, танцевали, бурно выражая свою радость. А через три дня, двадцать шестого, я стою у роддома, гляжу в ее окно. Ирина жестами просит смотреть внимательнее, и я вижу, как она поднимает ногу. Я, честно сказать, испугалась и стала кричать: Мы уехали весной на чемпионат мира, потом в турне и попали в Москву через полтора месяца. Звонит мне Ира и этаким сладеньким голоском говорит: Я беру его на руки и приседаю сто раз.

И ему хорошо, и у меня ноги крепнут. В этом вся Роднина! Она всю жизнь поднималась вверх по лестнице. По одной ступеньке, по две, но только вверх. Она четко знала, какую следующую ступеньку ей надо преодолеть. Этим телефонным разговором о стократном приседании она меня потрясла, и я часто о нем рассказываю. Маленькая, с грудным ребенком, вся в комплексах и сомнениях насчет своего будущего, она твердо заявила, что придет на тренировку, когда сама поймет, что набралась сил.

И она пришла через два месяца после родов — толстенькая, неуклюжая. Видели бы ее первый выход на лед! Она пытается прыгнуть, а к ногам будто гири подвешены. Так она по сантиметру, по сантиметру отрывалась ото льда, взлетая ввысь.

Лица нет, одни глаза горят. Коляска стоит во дворе СЮПа. И так потихонечку-потихонечку, сперва простые поддержки, простые хваты, а потом все сложнее и сложнее… Через три месяца Роднина уже каталась, прыгала, да и на земле уже кое-что сделала. Я уехала отдыхать на пятнадцать дней, а они сами по два раза в день ходили на тренировки — музыку для них уже подобрали.

Я очень ждала ее первого выступления. Оно состоялось в Одессе. Ира вылетела на разминку, и от радости, что снова на публике, как разбежится… и упала. А падать она не любила. Кататься ей еще надо было с умом, не поддаваться эмоциям. Начались международные выступления на турнире в Японии, где в очный спор вступили с нашей парой тогдашние чемпионы мира американцы Бабилония — Гарднер, стало ясно, что Роднина и Зайцев по-прежнему лучше всех.

Даже после пропущенного года. Я счастлива, что мы работали вместе. Что были вместе весь их последний год в спорте, хотя ссорились и ругались в то время довольно часто. Ире приходилось тяжело, так тяжело, что она вся чернела.

Европейский чемпионат накануне Олимпиады в Лейк-Плэсиде они прокатали блестяще, а ведь чемпионат страны в Ленинграде дался нелегко. Короткую прошли отлично, произвольную же очень тяжело, сил не хватало.

Еле ее докатали, хотя сделали все элементы чисто. Наверное, в самом начале нашего союза я невольно оказалась в долгу перед такими замечательными спортсменами, как Роднина и Зайцев, доверившими свою судьбу молодому тренеру.

Но после Олимпиады в Лейк-Плэсиде я поняла, что долгов отныне нет, задачу свою я выполнила. И работая вместе с ними, сама сделала большой шаг вперед. В том, что Ира и Саша не выступали после Олимпиады на чемпионате мира, наверное, есть и моя вина. Мы приехали с Игр вымотанные и усталые. Дать бы им возможность отдохнуть больше обычного, но я назначила тренировку, и на ней Саша впервые уронил с поддержки партнершу. Ира плакала, было видно, как ей больно.

Там обнаружили разрыв связок, наложили гипс. Ира расстроилась, что к чемпионату мира травма не заживет. За три дня до начала чемпионата гипс сняли. Возможно, она и смогла бы выступать, но рисковать ее именем я не имела права. Тогда мы сообщили в Спорткомитет, что пара Роднина — Зайцев выступать не будет. Интересно переплетаются в жизни судьбы. Вместо Родниной и Зайцева впервые на чемпионат мира поехали Вероника Першина и Марат Акбаров, а спустя три года Роднина как тренер привезла на европейское первенство года в тот же Дортмунд первых своих учеников, тех же Першину и Акбарова.

Наши отношения трудно назвать идеальными. Мы часто ссорились в процессе работы, в спорах доходили до крика. По Ириным словам, Саша у Жука рта не раскрывал, а у меня раскрепостился и говорил, говорил — наговориться не мог.

Спорил, что заход не такой, рука не такая, он точно знает, что этот элемент вообще никогда не получится. Они кричали друг на друга, я кричала на них, потом мирились. Мало сказать, что я любила их, я их чувствовала. К их победам привыкли, спокойно говорили: Но не надо забывать: И никто не знает, чего им это стоило. Каждый день заставлять себя работать еще больше, каждый раз доказывать, что ты непобедим. Она любила публику и никогда ее не боялась.

Если рассказывать, сколько нервов стоила каждая примерка нового костюма Родниной, можно исписать не одну страницу, но подобная взыскательность шла не от женского каприза чемпионки. Значение костюма для фигуриста огромно, он создает настроение на весь сезон. Он бывает не только удобным или неудобным, красивым или некрасивым, но и тем самым единственным, без которого программу представить себе невозможно.

Выбор костюма — дело ответственное. Он может не только органично не войти в рисунок композиции, в стиль катания, но даже перечеркнуть их.

Мы шьем много костюмов, и есть среди них любимые и нелюбимые. В свое время начинали с простеньких платьиц. Потом они становились все сложнее и сложнее. Ира Моисеева начала у меня кататься в строгом черном платье, и я любила, когда она выходила на лед именно в черном. Любила я и черный костюм для их классической программы на музыку Бетховена и Вивальди… Без особых затей, только юбка чуть поддута серым и у Андрюши такие же поддутые рукава.

Мне вообще нравятся костюмы строгие, без излишеств, но они почему-то редко удаются. Удачным считаю костюм Наташи Бестемьяновой, в котором она с Андреем танцевала под музыку из чаплинских фильмов — белый с черным рукавом. Небольшой воткнутый в петлицу красный цветок как завершающая точка в идеальном, с моей точки зрения, по гармонии костюме. Случаются и неудачные костюмы.

Я помню, как Моисеевой из роскошного красного материала сделали платье с широкими рукавами, закрыв ее замечательные руки.

К тому же костюм получился очень яркий. Зато раздолье для фотографов, всегда просивших что-нибудь поярче ведь Ира и Андрей катались только в черном. Их сняли в этом костюме, наверно, все фотокорреспонденты страны, фотография так и кочевала из журнала в журнал, хотя катались ребята так одетые всего один раз. Таня Войтюк, например, обожала наряжаться в кружева, я же их терпеть не могла.

К тому же Войтюк однажды выкинула фокус. Она приехала на чемпионат Европы, не показав мне платья, и когда вышла на лед, я чуть не упала в обморок. Таня никогда не выглядела худенькой, а соорудив юбку в складку, она только подчеркнула недостатки фигуры. Фокус Войтюк послужил хорошим уроком для меня, и больше не было случая, чтобы ученики шили костюм без моего участия. Ничего с собой поделать не могу, люблю только черный и белый цвета. Кстати, уникальный результат в мужском одиночном катании.

Мы работаем с Лешей три последних года. В году он уступил первое место. Но я в него верю. Верю в его олимпийский успех. Но главное, в соперничестве с ним развивается и идет вперед фигурное катание. Почему я написала эти строки? Вся моя жизнь состоит из жизни моих учеников, тем более, что тренером я стала, когда мне не было и двадцати. И каждый из них мне по-своему дорог.

Каждого из них я любила и люблю. Они подарили мне удивительную вещь. Через них я разговаривала с миром. Такое не каждому выпадает. Я никогда не верила в приметы. Да и не приняты были в те времена, в конце шестидесятых, когда я выступала, всякого рода амулеты. Но вот мы с Жорой моим последним партнером Георгием Проскуриным стали ездить на чемпионаты мира и Европы, и я обратила внимание, что девочки в раздевалке сидят кто с куклой, кто с плюшевой собакой, короче, каждый что-то в руках теребит… А у меня — ничего.

Я знала только, что ботинки всегда начинаю шнуровать с левой ноги, но это получалось совершенно автоматически. И если я вдруг проверяла себя, не перепутан ли порядок шнуровки, то всегда успокаивалась, убеждаясь, что магическое воздействие на руки остается незыблемым. Даже если надевала вначале правый ботинок, то все равно шнуровку начинала с левого — и так по нескольку раз в день. А когда перешла на тренерскую работу, то так же автоматически неизменно начала шнуровать ботинки с правой ноги….

Ни талисмана в молодые годы не было, ни суеверий, мол, надо надевать на старт что-то одно и ни в коем случае не переодеваться. Теперь же во время соревнований я три дня костюм не меняю. Долго не снимала на соревнованиях шубы, потому что когда-то Букин назвал ее счастливой. Наташа и Андрей не верят в приметы, но если им казалось, что шуба приносит счастье, я готова была ее носить даже летом. Мой талисман — латаная-перелатаная кожаная черепашка. Известный тренер сборной ГДР, наставник такой популярной пары, как Уве Гросс и Мануэла Кагельман, Йохан Линднер, который одним из первых начал заниматься подкрутками ими с большим удовольствием и успешно мы все сейчас пользуемся , подошел ко мне, протянул маленькую набивную, обшитую искусственной кожей черепашку и сказал: Черепаха перекочевала в мой карман.

Почему Линднер сделал мне такой подарок, не знаю. Он хорошо ко мне относился, а может быть, помнил, как я соревновалась с его парами, и хотел теперь пожелать мне удачи. Эта черепашка объехала со мной весь мир в кармане или сумке. Она небольшая, с ладонь, и много места не занимает. Сшитая из кусочков, черепаха стала рваться, накануне Олимпиады в Лейк-Плэсиде я дала ее Родниной, и Ира ее аккуратно подштопала.

В сезоне года я черепашку с собой никуда не брала, чтобы она отдохнула, набралась сил, а накануне чемпионата страны года отдала починить Наташе Бестемьяновой. Наташа вернула черепаху мне перед чемпионатом Европы, на котором они впервые с Андрюшей завоевали золотые медали. В Саппоро на Олимпийских играх года, где я впервые была в роли тренера олимпийской сборной, привезя пару — Ирину Черняеву, ныне маму чемпионки мира Марины Анисиной, и Василия Благова, Юра Овчинников 13 февраля, в день моего рождения, сказал: Он не знал, что вместе с его подарком у меня дома теперь уже две черепахи.

Впрочем, эта парочка дала возможность кому-то пустить слух, что Тарасова собирает черепах, да я и сама стала приглядываться к этим игрушкам и кое-что покупать. Но чаще мне их дарили. Сейчас в моей коллекции больше четырехсот черепах.

Саша Зайцев привез мне с Кубы чучело настоящей черепахи, Марина Неелова нашла для меня стеклянную черепаху в Венеции, моя подруга Ира Возианова купила мне огромную черепаху-подушку в Милане. Большой вклад в коллекцию сделал мой муж, Владимир Крайнев, привозя черепах из всех своих гастролей. Потом черепах стали приносить и Володины друзья.

Бронзовые, золотые, позолоченные, серебряные одну такую, очень красивую, мне подарили Торвилл и Дин , деревянные, матерчатые. Кстати, две огромные матерчатые черепахи-подушки мне в Лейк-Плэсиде преподнесли на день рождения Роднина и Бестемьянова. Так и собралась из-за талисмана целая коллекция, может, именно в этом было его предназначение.

Коллекция, которую я очень люблю и могу разглядывать, не отрываясь, часами. Я при этом отдыхаю. Правда, моя мама говорит: Ну и что ж. Я люблю их показывать, люблю ими хвастаться, и теперь все наши знакомые знают — Тарасова коллекционирует черепах.

Что же касается талисманов, то я, как и прежде, не придаю им большого значения, однако кожаная черепашка никогда не бывает забыта дома. На соревнованиях я ее ищу в кармане и сжимаю рукой, когда тяжело стоять или нервничаешь. Надо же что-нибудь сжимать! Сжимаю я ее, беднягу, поэтому она и рвется — от моего непосильного труда и нервоза.

Амулеты есть у многих тренеров: Впрочем, последние годы она ее не надевает, но, думаю, носит в сумке. Когда мне предложили написать книгу о фигурном катании, о том, как я стала тренером, о моих учениках, я долго собиралась и наконец решилась. В первые месяцы работы над рукописью Виталий привез из Дюссельдорфа еще один экземпляр на сей раз керамический в черепашье собрание. Нет места в Москве дороже и любимее.

Здесь, я знаю, была нужна людям, здесь выучились мои ученики, здесь я провела большую часть своей жизни. Какое счастье — возвращаться из поездки на родной каток.

Стадион Юных пионеров — это моя бывшая жизнь. Иду я сейчас по нему, как шла тридцать лет назад, по Центральной аллее мимо бюста Ленина, но как изменился мой стадион!

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress