Карло Каладзе. Избранное Карло Каладзе

У нас вы можете скачать книгу Карло Каладзе. Избранное Карло Каладзе в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

В применении к одному слову для него будет найдено до трёх синонимов. В применении к выражению в скобках к каждому слову будет добавлен синоним, если он был найден. Не сочетается с поиском без морфологии, поиском по префиксу или поиском по фразе. Для того, чтобы сгруппировать поисковые фразы нужно использовать скобки.

Это позволяет управлять булевой логикой запроса. Например, нужно составить запрос: Например, для того, чтобы найти документы со словами исследование и разработка в пределах 2 слов, используйте следующий запрос: Чем выше уровень, тем более релевантно данное выражение. Например, в данном выражении слово "исследование" в четыре раза релевантнее слова "разработка": Для указания интервала, в котором должно находиться значение какого-то поля, следует указать в скобках граничные значения, разделенные оператором TO.

Будет произведена лексикографическая сортировка. Каладзе, Карло - Избранное: Дата поступления в ЭК И вместо крика или слез В волнах, со смертью рядом, Вдруг в горле горца родилось: То был не стон и не мольба, Не вопль больного тела, То мужество само себя Спеть в песне захотело! Их страх за жизнь свою. Но храбрый боль не признает, Считает страх неправдой, Пока он дышит — он поет: Лишь тот, в чьем жалком сердце лед, Ту песню не оценит. Гора и та ее поймет, И к облакам возденет, И эхом об землю швырнет, Но слов в ней не изменит!

Я слышу, как звучит в горах: Я тоже побратался с ней. С ее суровой правдой. Дай бог мне спеть на склоне дней: Мы в чудеса не верим, но они Бывают, если страстно захотим. Был день как день. День, как другие дни, И ночь как ночь спускалась вслед за ним. Я в сумерках спешил к себе домой, Еще весь не остывший, весь дневной. Моя улыбка до дому дошла И попрощалась у дверей со мной. Я в доме так и не зажег огня, Сидел один в вечерней тишине. Два чуда — чудо ночи с чудом дня Еще боролись где-то там, во мне.

Вдруг в комнату отец мой, как живой, Вошел. Я увидал его спиной: Вошел, белея снежной головой, Вошел и сам заговорил со мной. Спросил меня о доме, о родных Так, словно на неделю уезжал, Так, словно он, оторванный от них, Все эти годы мертвым не лежал.

Так, значит, выжил ты?! Ведь я же знаю… Помню эту ночь… Сейчас я крикну: А я молчу — Его седой и постаревший сын. Я срублен был, но не смирился я. Я был зарыт, но кровь во мне текла. Месть радует лишь слабые сердца; Я жил, добро поставив выше зла, Не жди, мой сын, от своего отца, Чтоб месть ему глаза заволокла.

Я не из тех, кто в бубны злобы бьет, Кто, отстрадав, отвык людей любить. Я клятву дал гореть, а не чадить, И вот живым из мертвых восстаю И запрещаю в трауры рядить Фамилию и карточку свою.

Скажи мне лучше, как живешь, мой сын, С той злополучной ночи — тридцать лет? В каких боях ты шел за мною вслед, Подставив голову под снег седин? Я не тщеславен, но тебе скажу, Что я испытываю торжество, Когда свой дух, свой голос нахожу В дыханье века, в говоре его.

Век молод был, когда, костром горя, Собою мы зажгли его, когда Быть подданными бога и царя Мы отказались раз и навсегда. Я был три раза на краю земли, Но я бежал. И в Грузию следы За мной по снегу каждый раз вели. Важа Пшавела говорил о вас, Что сила гор есть в голосе людском. Но и в молчанье тоже иной раз Есть сила гор: Ни пуль, ни ссылок, ни приговоров Я не боялся. Я был одним из тысяч, кто восстал, Кто, спотыкаясь, вел вас по следам, Стать будущим мечтал я — и не стал.

Но прошлым сделать я себя не дам. Я в крыльях внука моего живу, В размахе их, в решимости его, Сквозь жизнь и смерть свою я вас зову Лететь, как я, но дальше моего. Мой сын и внук! Я не умру, пока Там, впереди, идут с моим огнем. И это не бахвальство старика, Не страх перед своим последним днем. Тот день, не дрогнув, встретил я давно. Но то, чем жил я, живо все равно. И солнце всходит, и спешит вода, И молодое пенится вино… И раз на это время нам дано, Сказав вам все, я вас спросить хотел: Как среди ваших слов и ваших дел В вас будущее с прошлым сплетено?

Как ветер и огонь, Как две руки, черпнувшие воды. Как труд и праздник, как седок и конь, Как ветвь и ствол, как листья и плоды, Как хлеб и виноградная лоза, Как ранний дождь и радуга — в глаза!

Все под одним здесь небом сплетено. Я не носил кольчуг. Я не тесал Камней для древних башен и церквей. Но, как щитом, прикрыв строкой своей, Случалось, их от гибели спасал. Смотри, отец, на эту ночь в окне; Она грузинской живописью мне Сегодня кажется: Как ты давно не видел этих гор! Как смерти мы могли тебя отдать!

Так и не понимаю до сих пор, Как вдруг я оказался сиротой. Еще задолго до войны, до той, Где мне пришлось под горький гул годов Писать стихи для сирот и для вдов. Я рад был, что их пели. Я мечтал Дробить людское горе на куски, Чтоб с каждой строчкой в небо улетал Хотя б осколок чьей-нибудь тоски. Когда-нибудь в космической пыли Потомок наш, летя, как полубог, Осколки наших песен и тревог Найдет, как верных спутников Земли.

Пусть это будет мой последний час, Я все равно хотел бы одного: Чтобы всего дыханья моего Хватило бы для века моего. Твой внук, мой сын, придет сюда сейчас. Ты спрашивал меня, спроси его: Как будущее с прошлым сплетено? Внук как проверка для обоих нас: Быть будущим с тобой нам не дано. А он им будет. Ты помнишь его мальчиком, отец.

Он упрямым стал, Здесь в доме властвует его резец, Он любит камень, дерево, металл, Не любит гипса. Рад, что наконец Век гипса кончился. Как мы с тобою, этот мальчик наш Готов схватиться с жизнью баш на баш. Он любит правду в камне и в строке. Волнуюсь за него, жду по ночам. И спорю с ним. Порой — по мелочам, Но чаще из-за времени. Оно Летит, не возвращая нам ни дня. Но он, как я когда-то, все равно Не верит в это, слушая меня….

Здесь, по земле, хожу я столько лет, Успел с ней вместе столько испытать, Что и деревья у дорог нет-нет Да и сойдутся вслед мне поболтать. Здесь песенки мои поет народ, Порой не зная, что их автор тут. Ну что ж, так лучше, чем наоборот: Кто автор — знают, песен — не поют. Отец, для песен я огонь добыл Не с неба — из твоих земных глубин. Ты первым словом моих песен был, А их последним словом стал мой сын. Ты, он и я — мы в них живем втроем.

Как нож, повернутый в душе, Вновь слышу я ту ночь, притихший дом И голоса на нашем этаже. А позже — вниз знакомой палки стук, Твой затихающий, усталый шаг И скрип дверей внизу — последний звук Последней каплей ужаса в ушах… Нет, я не плачу. Разве это зло В слезах утопишь? Как это быть могло?

И он — страшнее океана слез. Я приговор убийце твоему Читал. И я готов Не возвращаться каждый день к нему, Ко всем его ста тысячам листов. Ты прав, отец, что промолчал в ответ, Целую мудрые глаза твои.

Есть, кроме павших, целый белый свет, Есть люди, небо, грозы, соловьи, Есть жизнь, которая далась с трудом И стала продолжением твоей, И есть твой внук. Помедлив у дверей, Сейчас он третьим входит в этот дом. Так вышло в эту ночь, что все втроем Вдруг мы собрались в зеркале одном: Мой сын, и я, и старый твой портрет, Висящий на стене над очагом. Озарены мерцающим огнем, С минуту вместе в зеркале живем.

Но зеркало не память, а стекло. Шаг в сторону — и нас как смыло в нем. Хоть помню я и помнит этот дом. На этих стульях вон за тем столом Действительно сидели мы втроем. Дед был седой, почти как я сейчас, Я — молодой, почти как сын сейчас. А сын… А сыну было только пять, И он хотел скорей мужчиной стать. Как жить — его давно я не учу. Он стал мужчиной, у него свой нрав. А если все же спорю, то хочу, Чтоб он — не я — оказывался прав.

Мой сын, я верю: Где б ни был ты, везде с тобою я. Так и должно у сына быть с отцом. Пусть ветер дует в грудь нам всем троим, Мы порознь ничего не будем брать! Тяжел ли, легок — век наш неделим, И натрое его не разодрать. А ты, читатель, не сочти за грех, Что я люблю свой дом и свой очаг.

Огонь — как руки дружбы на плечах, Я верю в то, что он согреет всех.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress