Дар легкомыслия печальный... Игорь Губерман

У нас вы можете скачать книгу Дар легкомыслия печальный... Игорь Губерман в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Растут растенья, плещут воды, на ветках мечутся мартышки, еврей в объятиях свободы хрипит и просит передышки. Антисемит похож на дам, которых кормит нежный труд: Всегда еврей гоним или опален и с гибелью тугим повит узлом, поэтому бесспорно уникален наш опыт обращения со злом. Много сочной заграничной русской прессы я читаю, наслаждаясь и дурея; можно выставить еврея из Одессы, но не вытравишь Одессу из еврея.

В жизненных делах я непрактичен, мне азарт и риск не по плечу, даже как еврей я нетипичен: Заоблачные манят эмпиреи еврейские мечтательные взгляды, и больно ушибаются евреи о каменной реальности преграды. Тем людям, что с рожденья здесь растут, им чужды наши качества и свойства; похоже, не рассеется и тут витающий над нами дух изгойства.

Еврейского характера загадочность не гений совместила со злодейством, а жертвенно-хрустальную порядочность с таким же неуемным прохиндейством.

Мы Богу молимся, наверно, затем так яростно и хрипло, что жизни пакостная скверна на нас особенно налипла. В еврейском гомоне и гаме отрадно жить на склоне лет, и даже нет проблем с деньгами, поскольку просто денег нет. Я антисемит, признаться честно, ибо я лишен самодовольства и в евреях вижу повсеместно собственные низменные свойства.

Скитались не зря мы со скрипкой в руках: Чуть выросли — счастья в пространстве кипучем искать устремляются тут же все рыбы — где глубже, все люди — где лучше, евреи — где лучше и глубже. Катаясь на российской карусели, наевшись русской мудрости плодов, евреи столь изрядно обрусели, что всюду видят происки жидов.

Еврей живет, как будто рос, не зная злобы и неволи: Велик и мелок мой народец, един и в грязи и в элите, я кровь от крови инородец в его нестойком монолите. Евреям доверяют не вполне и в космос не пускают, слава Богу; евреи, оказавшись на Луне, устроят и базар, и синагогу.

Шепну я даже в миг, когда на грудь уложат мне кладбищенские плиты: На развалинах Древнего Рима я сижу и курю не спеша, над руинами веет незримо отлетевшая чья-то душа. Под небом, безмятежно голубым, спит серый Колизей порой вечерней; мой предок на арене этой был зарезан на потеху римской черни. Римские руины — дух и мрамор, тихо дремлет вечность в монолите; здесь я, как усердный дикий варвар, выцарапал имя на иврите.

Я скроюсь в песках Иудейской пустыни на кладбище плоском, просторном и нищем и чувствовать стану костями пустыми, как ветер истории поверху свищет. Знаешь, поразительно близка мне почва эта с каменными стенами: Я счастлив, что в посмертной вечной мгле, посмертном бытии непознаваемом, в навеки полюбившейся земле я стану бесполезным ископаемым.

Как пробка из шампанского, со свистом я вылетел в иное бытие, с упрямостью храня в пути тернистом шампанское дыхание свое. Я живой и пока не готов умирать. А повсюду стоят, как большие гробы, типовые проекты удачной судьбы. Я тем, что жив и пью вино, свою победу торжествую: В час важнейшего в жизни открытия мне открылось, гордыню гоня, что текущие в мире события превосходно текут без меня.

За то и люблю я напитки густые, что, с гибельной вечностью в споре, набитые словом бутылки пустые кидаю в житейское море. Всегда у мысли есть ценитель, я всюду слышу много лет: Время щиплет незримые струны, и звучу я, покуда не сгину, дни мелькают, как пятки фортуны, а с утра она дышит мне в спину.

Я нужен был и близок людям разным, поскольку даром дружбы одарен, хотя своим устройством несуразным к изгнанию в себя приговорен.

Решать я даже в детстве не мечтал задачи из житейского задачника, я книги с упоением читал, готовясь для карьеры неудачника. Видно только с горных высей, видно только с облаков: Даже в мире мудрых мыслей бродит уйма мудаков. Я живу, в суете мельтеша, а за этими корчами спешки изнутри наблюдает душа, не скрывая обидной усмешки. Моя малейшая затея душе врага всегда была свежа, как печень Прометея глазам голодного орла.

В этой мутной с просветами темени, непостижной душе и уму, я герой, но не нашего времени, а какого — уже не пойму. Я пристегнут цепью и замком к речи, мне с рождения родной: С утра нужна щепотка слов, пощекотавших ум и слух, чтоб ожил чуткий кайфолов, согрелся жить мой грустный дух.

Очень много во мне плебейства, я ругаюсь нехорошо, и меня не зовут в семейства, куда сам бы я хер пошел. Мы бестрепетно выносим на свет и выплескиваем в зрительный зал то, что Бог нам сообщил как секрет, но кому не говорить — не сказал. Ум так же упростить себя бессилен, как воля перед фатумом слаба, чем больше в голове у нас извилин, тем более извилиста судьба.

Что в жизни вреднее тоски и печали? Каждый, в ком играет Божья искра, ясно различим издалека, и, когда игра не бескорыстна, очень ей цена невелика. Добру и злу внимая равнодушно, и в жертвах побывал я, и в героях, обоим поперек и непослушно я жил и натерпелся от обоих. Моей судьбы кривая линия была крута, но и тогда я не кидался в грех уныния и блуд постылого труда. Я люблю, когда слов бахрома золотится на мыслях тугих, а молчание — признак ума, если признаков нету других.

Живу привольно и кудряво, поскольку резво и упрямо хожу налево и направо везде, где умный ходит прямо. Очень давит меня иногда тяжкий груз повседневного долга, но укрыться я знаю куда и в себя ухожу ненадолго.

Я счастлив ночью окунуться во все, что вижу я во сне, и в тот же миг стремлюсь проснуться, когда реальность снится мне. На свободе мне жить непривычно после долгих невольничьих лет, а улыбка свободы цинична, и в дыхании жалости нет. Много всякого на белом видя свете в жизни разных городов и деревень, ничего на белом свете я не встретил хитроумней и настойчивей, чем лень. Не стоит и расписывать подробней, что личная упрямая тропа естественно скудней и неудобней проспекта, где колышется толпа.

Я в сортир когда иду среди ночи, то плетется мой Пегас по пятам, ибо дух, который веет, где хочет, посещает меня именно там. Как ни богато естество, играющее в нас, необходимо мастерство, гранящее алмаз. На вялом и снулом проснувшемся рынке, где чисто, и пусто, и цвета игра, душа моя бьется в немом поединке с угрюмым желанием выпить с утра. Живу, куря дурное зелье, держа бутыль во тьме серванта, сменив российское безделье на день беспечного Леванта.

Нисколько сам не мысля в высшем смысле, слежу я сквозь умильную слезу, как сутками высиживают мысли мыслители, широкие в тазу. О том, что потеряли сгоряча, впоследствии приходится грустить; напрасно я ищу себе врача, зуб мудрости надеясь отрастить.

Где надо капнуть — я плесну, мне день любой — для пира дата, я столько праздновал весну, что лето кануло куда-то. Неявная симпатия к подонкам, которая всегда жила во мне, свидетельствует, кажется, о тонком созвучии в душевной глубине.

Когда я спешу, суечусь и сную, то словно живу на вокзале и жизнь проживаю совсем не свою, а чью-то, что мне навязали. Я даже в течение дня клонюсь то к добру, то ко злу, и правы, кто хвалит меня, и правы, кто брызжет хулу. Эстетам ревностным и строгим я дик и низок. Я проделал по жизни немало дорог, на любой соглашался маршрут, но всегда и повсюду, насколько я мог, уклонялся от права на труд.

Для всех распахнут и ничей, судьба насквозь видна, живу прозрачно, как ручей, в котором нету дна. Явились мысли — запиши, но прежде — сплюнь слегка слова, что первыми пришли на кончик языка. Кругом кипит азарт, и дух его меня ласкает жаром по плечу; за то, что мне не надо ничего, я дорого и с радостью плачу. Я должен признаться, стыдясь и робея, что с римским плебеем я мыслю похоже, что я всей душой понимаю плебея, что хлеба и зрелищ мне хочется тоже.

Мне власть нужна, как рыбе — серьги, в делах успех, как зайцу — речь, я слишком беден, чтобы деньги любить, лелеять и беречь. Своих печалей не миную, сполна приемлю свой удел: Изрядно век нам нервы потрепал, но столького с трухой напополам напел, наплел, навеял, нашептал, что этого до смерти хватит нам. В толпе не теснюсь я вперед, ютясь молчаливо и с краю: Мне все беспечное и птичье милее прочего всего, ведь и богатство — не наличие, а ощущение его.

Я живу ожиданьем волнения, что является в душу мою, а следы своего вдохновения с наслажденьем потом продаю. В сужденьях о поэте много значит, как хочет он у Бога быть услышан; кто более величественно плачет, тот кажется нам более возвышен. С утра теснятся мелкие заботы, с утра хандра и лень одолевают, а к вечеру готов я для работы, но рядом уже рюмки наливают. Перемены к лучшему ЛП. Захваченная инопланетным дикарем ЛП. При использовании текстов библиотеки ссылка обязательна: Назад к карточке книги.

В эту землю я врос окончательно, я мечту воплотил наяву, и теперь я живу замечательно, но сюда никого не зову. Изгнанник с каторжным клеймом, отъехал вдаль я одиноко за то, что нагло был бельмом в глазу всевидящего ока.

Еврею не резвиться на Руси и воду не толочь в российской ступе; тот волос, на котором он висит, у русского народа — волос в супе. Забавно, что томит меня и мучает нехватка в нашей жизни эмигрантской отравного, зловонного, могучего дыхания империи гигантской.

Бог лежит больной, окинув глазом дикие российские дела, где идея вывихнула разум и, залившись кровью, умерла.

С утра до тьмы Россия на уме, а ночью — боль участия и долга; неважно, что родился я в тюрьме, а важно, что я жил там очень долго. Да, порочен дух моей любви, но не в силах прошлое проклясть я, есть у рабства прелести свои и свои восторги сладострастья. Вожди России свой народ во имя чести и морали опять зовут идти вперед, а где перед, опять соврали.

Когда идет пора крушения структур, в любое время всюду при развязках у смертного одра империй и культур стоят евреи в траурных повязках. Ах, как бы нам за наши штуки платить по счету не пришлось! Как много в этом звуке для сердца русского слилось! Устроил с ясным умыслом Всевышний в нас родственное сходство со скотом: Люблю российский спор подлунный, его цитат бенгальский пламень, его идей узор чугунный, его судеб могильный камень.

Душной ночью, Вдруг в ответ на чей-то взгляд… Вырвал корни я из почвы, и они по ней болят. Прав еврей, что успевает на любые поезда, но в России не свивает долговечного гнезда.

Я хотел бы прожить много лет и услышать в часы, когда пью, что в стране, где давно меня нет, кто-то строчку услышал мою. Душой неколебим, любой из них был рыцарь, конь и дама, и каждый был особенно любим. Мне вновь напомнила мимоза своей прозрачной желтизной, что в сердце всажена заноза российской слякотной весной.

В русском таланте ценю я сноровку злобу менять на припляс: В России сейчас от угла до угла бормочет Россия казенная про то, что Россию спасти бы могла Россия, оплошно казненная. В те трудные дни был открыт мне силы и света источник, когда я почувствовал стыд и выпрямил свой позвоночник.

Из русских событий пронзительный вывод взывает к рассудкам носатым: Россия извелась, пока давала грядущим поколениям людей урок монументального провала искусственно внедряемых идей. Пронизано русское лето миазмами русской зимы; в российских ревнителях света спят гены строителей тьмы.

Россию покидают иудеи, что очень своевременно и честно, чтоб собственной закваски прохиндеи заполнили оставшееся место. Как бы ни слабели год от года тьма и духота над отчим домом, подлинная русская свобода будет обозначена погромом. Чтоб русское разрушить государство,— куда вокруг себя ни посмотри,— евреи в целях подлого коварства Россию окружают изнутри. Не верю в разум коллективный с его соборной головой: Не зря тонули мы в крови, не зря мы жили так убого, нет ни отваги, ни любви у тех, кого лишили Бога.

Весело на русский карнавал было бы явиться нам сейчас: В России жил я, как трава, и меж такими же другими, сполна имея все права без права пользоваться ими. Лихие русские года плели узор искусной пряжи, где подо льдом текла вода и мертвым льдом была она же. В любви и смерти находя неисчерпаемую тему, я не плевал в портрет вождя, поскольку клал на всю систему. Злая смута у России впереди: Когда вдруг рухнули святыни и обнажилось их уродство, душа скитается в пустыне, изнемогая от сиротства.

Россия ждет, мечту лелея о дивной новости одной: Ручей из русских берегов, типаж российской мелодрамы, лишась понятных мне врагов, я стал нелеп, как бюст без дамы. Хоть сотрись даже след от обломков дикой власти, где харя на рыле, все равно мы себя у потомков несмываемой славой покрыли. Российскую власть обесчещенной мы видим и сильно потоптанной, теперь уже страшно, что женщиной она будет мерзкой и опытной. Нельзя не заметить, что в ходе истории, ведущей народы вразброд, евреи свое государство — построили, а русское — наоборот.

Я снял с себя российские вериги, в еврейской я сижу теперь парилке, но даже возвратясь к народу Книги, по-прежнему люблю народ Бутылки. В автобусе, не слыша языка, я чую земляка наверняка: Не в том печаль, что век не вечен,— об этом лучше помолчим, а в том, что дух наш изувечен и что уже неизлечим. Везде все время ходит в разном виде, мелькая между стульев и диванов, народных упований жрец и лидер Адольф Виссарионович Ульянов.

В любое окошко, к любому крыльцу, где даже не ждут и не просят, российского духа живую пыльцу по миру евреи разносят. Не дикому природному раздолью, где края нет лесам и косогорам, а тесному кухонному застолью душа моя обязана простором.

Много у Ленина сказано в масть, многие мысли частично верны, и коммунизм есть советская власть плюс эмиграция всей страны. На почве, удобренной злобой бесплодной, увял даже речи таинственный мускул: Я б хотел, чтоб от зоркого взора изучателей русских начал не укрылась та доля позора, что ложится на всех, кто молчал.

У того, кто родился в тюрьме и достаточно знает о страхе, чувство страха живет не в уме, а в душе, селезенке и пахе. Я Россию часто вспоминаю, думая о давнем дорогом, я другой такой страны не знаю, где так вольно, смирно и кругом.

Забавно мы все-таки жили: Такой же, как наша, не сыщешь на свете ранимой и прочной душевной фактуры; двух родин великих мы блудные дети: Оставив золу крематорию и в путь собирая семью, евреи увозят историю будущую свою. Я там любил, я там сидел в тюрьме, по шатким и гнилым ходил мостам, и брюки были вечно в бахроме, и лучшие года остались там. Был, как обморок, переезд, но душа отошла в тепле, и теперь я свой русский крест по еврейской несу земле.

Здесь мое исконное пространство, здесь я гармоничен, как нигде, здесь еврей, оставив чужестранство, мутит воду в собственной среде. В отъезды кинувшись поспешно, евреи вдруг соображают, что обрусели так успешно, что их евреи раздражают. За российский утерянный рай пьют евреи, устроив уют, и, забыв про набитый трамвай, о графинях и тройках поют.

Умельцы выходов и входов настырны, въедливы и прытки, евреи есть у всех народов, а у еврейского — в избытке.

Евреи, которые планов полны, становятся много богаче, умело торгуя то светом луны, то запахом легкой удачи. Каждый день я толкусь у дверей, за которыми есть кабинет, где сидит симпатичный еврей и дает бесполезный совет. Чтоб несогласие сразить и несогласные закисли, еврей умеет возразить еще не высказанной мысли.

Да, Запад есть Запад, Восток есть Восток, у каждого собственный запах, и носом к Востоку еврей свой росток стыдливо увозит на Запад. Смотрю на наше поколение и с восхищеньем узнаю еврея вечное стремление просрать историю свою. Не внемлет голосу погоды упрямый ген в упорном семени: В мире много идей и затей, но вовек не случится в истории, чтоб мужчины рожали детей, а евреи друг с другом не спорили.

В мире лишь еврею одному часто удается так пожить, чтоб не есть свинину самому и свинью другому подложить. Мир наполнили толпы людей, перенесших дыханье чумы, инвалиды высоких идей, зараженные духом тюрьмы. Земля моих великих праотцов полна умов нешибкого пошиба, и я среди галдящих мудрецов молчу, как фаршированная рыба.

За мудрость, растворенную в народе, за пластику житейских поворотов евреи платят матери-природе обилием кромешных идиотов. Живу я легко и беспечно, хотя уже склонен к мыслишкам, что все мы евреи, конечно, но некоторые — слишком. Душу наблюдениями грея, начал разбираться в нашем вкусе я: Еврей не каждый виноват, что он еврей на белом свете, но у него возможен брат, а за него еврей в ответе. Евреев тянет все подвигать и улучшению подвергнуть, и надо вовремя их выгнать, чтоб неприятностей избегнуть.

Не терпит еврейская страстность елейного меда растления: Как ни скрывался в чуждой вере, у всех народов и времен еврей заочно к высшей мере всегда бывал приговорен.

Особенный знак на себе мы несем, всевластной руки своеволие, поскольку евреи виновны во всем, а в чем не виновны — тем более. Нельзя, когда в душе разброд, чтоб дух темнел и чах; не должен быть уныл народ, который жгли в печах. Игорь Губерман Дар легкомыслия печальный…. Россию увидав на расстоянии, грустить перестаешь о расставании. Евреев от убогих до великих люблю не дрессированных, а диких. Высокого безделья ремесло меня от процветания спасло.

В любви прекрасны и томление, и апогей, и утомление. Кто понял жизни смысл и толк, давно замкнулся и умолк.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress