Андрей Курбский. Малюта Скуратов Николай Плотников, Николай Гейнце

У нас вы можете скачать книгу Андрей Курбский. Малюта Скуратов Николай Плотников, Николай Гейнце в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Если бы ты слышал, каким голосом это было сказано, то ужаснулся бы звучавшей в нем ненависти. Господь за ваши грехи ожесточает сердце государево все горшими и горшими испытаниями. Ваше поведение за время его последней болезни уже переполнило чашу его озлобления против бояр. Смерть сына была той каплей, которая заставила ее пролиться. Теперь надо готовиться ко всему.

Ты говоришь, что возвратили царству царя, а я говорю тебе, что вы и мы, ни в чем неповинные ратные люди, проливавшие за него несчетное количество крови, потеряли его и Князь Никита продолжал молчать; да и что было отвечать ему? Он глубоко сознавал, что брат был прав, но ему не хотелось этого выказать.

Он был слишком самолюбив, чтобы не страдать от сознания правоты другого, даже родного брата. Если же будешь иметь при себе умнее себя, то по необходимости будешь им послушен". Царь поцеловал его руку и отвечал: Князь Никита в коротких словах стал рассказывать ему устав этого нового, до того времени неизвестного в России, учреждения особых царских телохранителей.

Телохранителям этим дано будет особое отличие: Несмотря на то, что для князя Василия все это, как мы видели, не было особенною неожиданностью, такое быстрое исполнение его пророчества о потере для бояр царя поразило его. Я, признаться, к нему заискал, гостем у него был. Говорил не раз - брось, просись у царя на воеводство, подальше Ишь, что задумал, через татарву поганую православного царя добывать Татарин он, согласен, так не след князю Прозоровскому перед татарином в лгунах быть.

К слову же молвить, род Скуратовых, бают, от князей происходит, да и к царю близкий человек, тот же боярин, сам ты не раз осуждал наше местничество. С лица только не вышел, так мы с тобой не красные девушки, не под венец с ним идти, а на твое знакомство он очень льстится, и от угощенья его тебя не убудет, - льстиво продолжал князь Никита.

Скоро, впрочем, на Руси кроме татар да холопьев никого не останется Куда все боярские роды подевались? Сгинули, как ветром разнесло Видано ли когда было, чтобы боярского сына к чужим людям подкинули? А теперь Яков мой - налицо. Сказывал я тебе, тельник на нем надет был золотой с алмазами, не холопьему же отродью надевать такой будут. До конца прошлого года хранил я его у себя в образной, не раз и тебе его показывал, и только с месяц тому назад, как Якову исполнилось восемнадцать лет, возвратил ему.

Да и по лицу, по сложению, по разуму его видна порода, не меня кому-либо учить различать людей С нынешнего года к лекарской науке пристрастился, у Бомелия в учениках ходит! А захребетником моим быть гордость ему не дозволяет, так мне и высказал, порода-то не свой брат, заговорила. В одной из отдаленных горниц обширных хором князя Василия Прозоровского, сравнительно небольшой, но все же просторной и светлой, с бревенчатыми дубовыми, как и во всех остальных, стенами, за простым деревянным столом и на таком же табурете сидел молодой человек лет восемнадцати.

Два широких окна горницы выходили в обширный, запушенный снегом сад, сквозь оголенные, покрытые инеем деревья которого виднелась узкая лента замерзшей Москвы-реки, а за ней скученные постройки тогдашнего Замоскворечья. Кроме стола и табурета в комнате стояли две лавки у стен да кровать с пузатой периной и несколькими подушками; на полке, приделанной к стене, противоположной переднему углу, лежали, в образцовом порядке, несколько десятков книг в кожаных переплетах и свитков с рукописями.

Из переднего угла кротко глядел, освещенный большою лампадою, лик Богоматери греческого письма. Пробивавшиеся уже темным пухом усы и борода резко оттеняли белизну кожи и яркий румянец щек. Роста повыше среднего, широкоплечий и мускулистый, он на всякого производил впечатление того сказочного русского витязя, описаниями которого полны народные песни и былины.

Одет он был в кафтан тонкого черного сукна; черные же шерстяные шаровары были засунуты в высокие сапоги желтой кожи, красиво облегавшие стройную ногу. Вся его фигура, до белых с тонкими пальцами рук включительно, красноречиво говорила о породе.

Это и был тот подкидыш Яков Потапов, о котором беседовал с братом князь Василий и упоминание чьего имени черномазою Танюшей смутило княжну Евпраксию и некоторых находившихся в ее светлице сенных девушек. Яков Потапович был далеко не занят чтением лежавшей перед ним латинской книги. Глаза его были устремлены в окно, но едва ли внимание его могло быть приковано той видневшейся ему картиной, которую он мог достаточно изучить в проведенные им в княжеском доме, и даже в этой самой горнице, годы.

По выражению его глаз можно было заметить, что перед ними проносились иные, невидимые никем, кроме него, картины.

Годы, проведенные им под кровом приютившего его князя Прозоровского, с тех пор, как только стал он себя помнить, с лет самого раннего детства, проносились перед ним однообразной чередой.

Воспоминания всего пережитого в первый раз посетили его. До сей поры жизнь его текла безмятежною струею: Помнит он себя совсем маленьким: Начнут, бывало, ребята в городки играть - беда той стороне, что супротив его. Разлетится, словно сокол ясный, как расходится в нем кровь молодецкая, и начнет он валять направо и налево - сам старый князь Василий только радуется, глядя из окна с молодой женой и малюткой-княжной Евпраксией.

Бороться ли с кем начнет он или на кулачках биться - даст себя скорее на землю свалить, чем подножку подставить или что против уговора сделать. Все, бывало, снесет он, а лукавства ни себе, ни другим не позволит. С двенадцати лет отдали его в науку одному из приезжих "бусурманов"; не показалась трудна ему ни своя, ни латинская грамота, а года с два уж он проходит лекарскую науку у Бомелия и доволен им этот "колдун и чародей", как звали его в народе.

Все это вспоминается Якову Потаповичу, а наряду с этим проносятся и другие воспоминания - детские игры с княжной Евпраксией, подраставшей и расцветавшей на его глазах. Сильно привязались они друг к другу с молодой княжной, не расстаются, бывало, в часы и игр, и забав.

Годы между тем летят своей чередой, в сердце юноши пробуждается иное чувство, любовь пускает свои корни на почве детской привязанности, кровь молодая горит и волнуется, не сдержит взгляда - и обожжет он невольно красавицу-княжну.

Та тоже что-то переменилась - сторониться стала. Кончились игры - и дружба порвалась, но мечты влюбленного юноши остались и что день, то росли и все сбыточнее казались ему. Родня-то он княжне дальняя, князь Василий души не чает в нем, отчего бы и не сбыться радужным грезам? Молодец он из себя красавец - сам знает, на то глаза есть. Сенные девушки молодой княжны под взглядом его молодецким только ежатся, так и вьются вьюнами вокруг него, особенно одна - чернобровая Да на что ему, боярину, их холопья любовь?

Не по себе дерево рубить вздумали - пришибет неровен час. Смертельной бледностью покрылось лицо Якова Потаповича; до крови закусил он свои алые губы; две слезы назойливые блеснули на ресницах, но он смахнул их молодецким движением.

Восстало в его памяти недавнее свидание с князем Василием, глаз на глаз, в его опочивальне. Позвал его старый князь к себе, поздравил с торжественным днем и подал ему золотой крест, осыпанный алмазами, на золотой цепочке. Чувствует Яков Потапович и теперь его на груди своей, - жжет он его, как раскаленным железом. Слышится ему речь князя Василия, тихая да ласковая. Но какой ужасный смысл для него имела она. Ведомо мне доподлинно, что ты не простого роду, а боярский или княжеский сын, но чей - мне неведомо, и нет у тебя ни отчества, ни родового прозвища.

Ровно восемнадцать лет тому назад, в лютый мороз, под вечер, ключник мой, Потап, - лежит он уже в сырой земле, - нашел тебя в корзине у калитки, что в сад от реки ведет. Шел от с прорубей - верши поправлял.

У меня с княгинюшкой в те поры еще детей не было. Принял я тебя, тельник с тебя снял и положил к образам, а тебя окрестили сызнова и назвали Яковом, а по отцу крестному, тебя нашедшему, стал ты Потаповым. По тельнику судя - рода ты знатного, но кто ты - о том мне неведомо А на всякий раз науки не бросай.

Не боярское это дело, да боярин без имени - что басурман. И теперь, как тогда, страшною горечью наполнилось сердце Якова Потаповича при воспоминании об этих словах старого князя. Как траве без корней - перекати-поле - катиться мне по полю житейскому Прощай, княжна, моя лапушка!..

Легко на словах попрощаться, а как из сердца-то вырвать? Смерть лучше, чем жизнь такая бездольная"!.. Любовь и молодость взяли, однако, свое. Небесная искра надежды снова затеплилась в сердце. Сердце не надобно - головы не пожалею, за нее положу, за мою лапушку. Жить будет Яков Потапович только для тебя, княжна, и умрет только за тебя или для тебя, мое солнышко! Клятвой великой, клятвой исполненной, не пустыми словами оказались они, как увидим далее.

Не ведала юная княжна Евпраксия Васильевна, слушая песни своих сенных девушек, что в эту минуту ограждена на всю жизнь ее безопасность святою решимостью многолюбящего сердца.

Не ведал и князь Василий, расхваливавший в это время брату своего приемыша, какую великую службу сослужит этот приемыш его дочери, какою великою сторицею заплатит он за приют, любовь и ласку его. Сам князь Василий отошел на покой, огни были потушены, и все в доме погрузилось в глубокий сон. Спал и Яков Потапович, утомленный проведенным в мучительных думах днем, не первым со дня роковой беседы с князем Василием. Молодой организм взял свое, и сон смежил очи, усталые от духовного созерцания будущего.

Спал он, но в тревожных грезах продолжала носиться перед ним юная княжна Евпраксия - предмет непрестанных его помышлений за последние дни. Видит он во сне, что идут они с княжной узкой тропинкой дремучего леса; вдали виднеется зеленая полянка; цветы лазоревые рассыпаны по ней; солнце приветливо и ярко освещает эту далекую чудную картину и светлые очертания этой красивой полянки еще резче выделяются от господствующего кругом лесного мрака, так как сквозь густолиственные верхушки вековых деревьев чуть проникают лучи дневного светила.

Идут они с княжной рука об руку, почти ощупью; то и дело спотыкается она о корни деревьев, переплетающихся по тропинке; но бережно поддерживает он свою дорогую спутницу. Вдруг раздается свирепый змеиный шип и из чаши леса с раскрытым зевом, с трепещущим в нем ядовитым жалом, прямо на княжну Евпраксию бросается огромный змей.

Вскрикивает княжна и невольно прячется за спину своего спутника. Схватывает он змея своими могучими руками прямо под голову, жмет ее изо всей силы, наливаются кровью глаза чудовища, и вдруг струя алой крови как фонтаном брызжет из пасти и жало смертоносное упадает к ногам Якова Потаповича. Выпускает он из рук бездыханное, казалось ему, чудище, падает оно наземь, но, к ужасу его, вновь схватывает потерянное им жало и с злобным шипом быстро удаляется в лесную чащу.

Хотел погнаться он за ожившим змеем, да оглянулся на княжну - и видит, лежит она на тропинке без памяти, вся алою кровью забрызгана. Забыл он и чудище, и все на свете, бросился к Евпраксии, близко наклонился к ней - и крови алой еще больше стало на голубом сарафане. Взял он ее за белую руку, открыла она свои чудные глаза и приподнялась, зардевшись, как маков цвет. Наполнилось сердце его радостью неописанной - невредима она стоит перед ним, а кровью они оба обрызганы из пасти скрывшегося чудовища.

Далее путь держат они - далеко еще все светлая полянка. Кажется, что чем дальше идешь, тем дальше и она уплывает от жадно прикованных к ней взоров путников. Идет Яков Потапович уже оглядываясь, за княжну опасаясь, нет ли какой опасности; держит ее крепко за руку, чувствует, как дрожит эта маленькая рука; идут они тесно бок о бок, чувствует он, как трепещет ее сердце девичье.

Идет, ведет ее, глядит по сторонам, а вверх не взглядывает. Вдруг зашумело что-то вверху; поднял голову Яков Потапович и видит - коршун громадный из поднебесья круги задает и прямо на княжну Евпраксию спускается. Выступил вперед Яков Потапович, заслонил собою дорогую спутницу и ждет врага, прямо на него глядючи. Как камень падает коршун сверху к нему на грудь, клювом ударяет в самое сердце, да не успел глубоко острого клюва запустить, как схватил его добрый молодец за самую шею и сжал, что есть силы, правой рукой.

Это что же за притча такая: Выпустил он птицу из руки - и поднялась она быстро над верхушками вековых деревьев, скрывшись из виду с злобным карканьем. Чувствует Яков Потапович жгучую боль в левой стороне груди, из свежей раны алая кровь сочится, да не до того ему - спешить надобно.

Снова берет он княжну за руку белую, снова ведет далее свою лапушку, и чудная полянка близится. Не одна трава зеленая и цветы лазоревые на ней виднеются, поднимается вдали белая высокая стена, а за нею блестят золотые кресты церквей Божиих. Вот уже несколько шагов осталось, стало светлей и на лесной тропинке, как вдруг в лесу страшный треск послышался, точно кто на ходу деревья с корнем выламывает, и все ближе, ближе тот шум приближается.

Остановились в страхе оба путника. Добежать бы надобно, да полянка-то ясная опять вдаль ушла, - чуть виднеется, в лесу же мрак сгустился еще непрогляднее, еще ужаснее. Медленно выходит на тропинку громадный матерый серый волк, глазища горят зеленым огнем, из полураскрытой пасти глядит кровавый язык, облизывает он им губы красные в предвкушении добычи.

Снова заслоняет последний княжну своею могучею грудью, вынимает из-за пояса длинный нож, и не успевает "серый" облапить его, как вонзает он нож ему в грудь по самую рукоятку. Задрожал зверь, застонал диким голосом, и от этого стона весь лес как бы вздрогнул, а эхо гулкое тот стон на тысячу ладов повторило, - упал "серый" бездыханный к ногам Якова Потаповича. Поглядел Яков Потапович на княжну, стоит та веселая, радостная и приветливо ему улыбается.

Собрались дальше идти, ан дорога-то загорожена - мертвый зверь поперек лежит, от ствола до ствола во всю длину протянувшися. Перешагнуть его надо, да взял Яков Потапович княжну, перевести хотел, а она вся побледнела, задрожала, не идет - упирается.

Схватил он ее на руки, да с ношей драгоценной и перескочил через зверя прыжком молодецким. Посмотрел Яков Потапович на себя и на княжну - оба они в белоснежных одеждах: Тихо тяжелые ворота обители отворяются - храм Божий, весь освещенный внутри, а снаружи озаренный лучами солнечными, предстает перед глазами путников. Вдруг по лесу, что позади их остался, раздается свист неистовый.

Обернулся Яков Потапович - и в тот же миг и обитель, и княжна - все исчезло; остался он один среди светлой поляны, а на ней кругом, насколько видит глаз, ничего, кроме травы зеленой да цветов лазоревых. Встал Яков Потапович, оделся, в сени пошел, умылся ледяной водой и вышел на двор смотреть, как утро с ночью борется, как заря ночную тень гонит взашей.

Прошел он широкий двор, вошел в сад, к реке стал спускаться, к той калиточке, где восемнадцать лет тому назад лежал он в корзиночке, неизвестно кем на произвол судьбы брошенный. Может, до сей поры, родная, слезами обливается. Где-то его родимый батюшка? Чай, в сырой земле лежит давно, али, может, в чужедальней сторонушке горе мыкает".

Но кто-то будет для нее тем чудищем - что в трех видах во сне появилось? Вещий это сон от Господа, надо смотреть в оба, тотчас же прогнать ворога, каким бы зверем или добрым молодцем он ни прикинулся. Вызволить-то вызволил, а уберечь не мог, скрылась княжна от него и остался он снова один сиротинушка!

Вдруг шум легких шагов долетает до его слуха. Поднимает он голову - перед ним стоит Таня чернобровая, любимая сенная девушка княжны Евпраксии. Две свечи желтого воска мягким светом озаряли опочивальню юной дочери князя Василия Прозоровского, и блеск их беловатого пламени сливался с блеском лампады, отражавшимся в драгоценных окладах множества образов в киоте красного дерева с вычурной резьбой. Сама опочивальня, тонувшая в этом мягком полусвете, представляла из себя довольно обширную комнату с двумя окнами, выходившими в тот же сад, куда выходили окна комнаты Якова Потаповича, и завешанными, за поздним ночным временем, холщовыми, вышитыми узорным русским шитьем занавесками, с большой лежанкой из белых изразцов с причудливыми синими разводами.

У стены, слева от входа, стояла высокая кровать с толстейшей периной, множеством белоснежных подушек и стеганым голубым шелковым одеялом. В углу, противоположном переднему, было повешено довольно большое зеркало в рамке искусной немецкой работы из деревянной мозаики, а под ним стоял стол, весь закрытый белыми ручниками, с ярко и густо вышитыми концами; несколько таких же ручников были повешены на зеркало.

Атмосфера комнаты не была, по обычаю того времени, жарко натопленной, но входившего охватывала чарующая, манящая к неге, умеренная теплота, а вместе с тем и какая-то живительная свежесть. В тот момент, когда мы нескромным взором, по праву бытописателя, заглянули в считавшуюся в те давно прошедшие времена недоступной для взора постороннего мужчины девичью спальню, княжна была уже в постели, но не спала.

Прикрытая небрежно откинутым одеялом только до половины груди, в белоснежной кофте, с заплетенными в толстую косу роскошными волосами она была прелестна в своем ночном наряде. Княжна полулежала, облокотивши голову на левую руку, а перед ней, на низкой скамейке, сидела ее любимица, знакомая уже нам чернобровая и круглолицая Таня. Тот же, как и днем, кумачный сарафан стягивал ее роскошные формы, длинная черная коса была небрежно закинута на правое плечо и змеей ползла по высокой груди.

Но смолкли они незадолго перед этим. Более часу вели они вполголоса оживленную беседу. Спавшая чутким старческим сном нянька княжны Евпраксии старушка Анна Панкратьевна, устроившаяся на теплой лежанке, несколько раз просыпалась от их непрерывавшегося полушепота и наконец заворчала:.

Ночь на дворе, добрые люди третий сон видят, а они, как басурманки какие, после молитвы ни весть о чем перешептываются! Старушка перевернулась на другой бок и снова заснула, о чем красноречиво засвидетельствовало ее легкое похрапывание.

От этой ли отповеди Панкратьевны, как звали все в княжеском доме старушку-няню, вынянчившую и покойную княгиню, и молодую княжну, горячо любимую последней и уважаемую самим старым князем, оттого ли, что на самом деле наговорились они досыта, но молодые девушки вдруг примолкли.

Старушка Панкратьевна была права, утверждая, что они "после молитвы ни весть о чем перешептываются". Далеко не божественного касались их девичьи задушевные разговоры среди ночной тишины. Говорила, впрочем, более одна Таня, княжна же слушала ее, задавая лишь по временам односложные вопросы, и слушала с непрерывным интересом и трепетным вниманием. Лицо княжны то пылало вдруг загоравшимся румянцем, то бледнело, видимо, от внутреннего волнения, а глаза ее то искрились радостью, то подергивались дымкой грусти, то влагой истомы.

Нетрудно догадаться, что говорила она о том чувстве, которое впервые заставляет до наслаждения больно сжиматься сердце на расцвете юности, - о чувстве любви.

Княжна еще не испытала его. Несмотря на раннее развитие тела, мысли о существе другого пола, долженствующем пополнить ее собственное "я", не посещали еще юной головки, хотя за последнее время, слушая песни своих сенных девушек, песни о суженых, о молодцах-юношах, о любви их к своим зазнобушкам, все ее существо стало охватывать какое-то неопределенное волнение, и невольно порой она затуманивалась и непрошеные гости - слезы навертывались на ее чудные глаза.

Образ красивого, статного юноши, воспеваемого песнями, лишь порой мелькал в ее девичьем воображении. Более всех из виденных ею мужчин под этот образ подходил Яков Потапович, но его, товарища детских игр, она считала за родного, чуть не за сводного брата и не могла даже вообразить себе его как своего суженого, как того "доброго молодца", что похищает, по песне, "покой девичьего сердца". Спокойно, до последнего времени, встречала она его ласковый взгляд и слушала его тихую, сладкую речь.

Лишь незадолго перед описываемым нами временем стала она как-то инстинктивно сторониться от него, избегать беседы с ним. Огневой взгляд его глаз стал смущать ее, вызывая на лицо жгучую краску стыда.

Она, сама не зная отчего, стала бояться его. Она поняла теперь, что это не любовь. Не то говорила об этом чувстве чернобровая Таня. Возьмет ли он за руку белую - дрожь по всему телу пробежит, ноги подкашиваются, останавливается биение сердца, - умереть, кажись, около него - и то счастие С тобой на одной дорожке, авось, не столкнемся - не пара он тебе.

Не холоп он хотя, но без роду и племени Кто он - никто не ведает. Уж скажу тебе, - угожу али нет, - не ведаю: Ведь он нам с батюшкой родней приходится!.. По какому такому забору?.. Не спуская с княжны пытливого взгляда своих горящих глаз, начала Таня передавать ей узнанную ею новость о том, что Яков Потапович подкидыш, найденный под забором княжеского сада у калитка, которая ведет на берег Москвы-реки. Как ни старался князь Василий сохранить от всех в тайне разговор с Яковом Потаповичем в день его рождения, когда он передал ему его родовой тельник, не мог он этого скрыть от любопытной челяди, и пошла эта новость с прикрасами по людским и девичьим.

Шепотком, за тайну великую передавалась она из уст в уста и, как мы видели, дошла до княжны Евпраксии. В конце этого рассказа Танюши и прервала беседу девушек своей воркотней проснувшаяся Панкратьевна.

Княжна задумалась под впечатлением услышанной новости: Довольна ли была она своим наблюдением над княжною, успокоившись, что в ней не будет для нее опасной соперницы, что не любит княжна Якова Потапова настоящею любовью, тою любовью, от которой готово разорваться на части ее бедное сердце? Задумалась ли Танюша о способе привлечь к себе своего кумира, приворожить его к себе на веки вечные, потому что смерть краснее, чем жизнь постылая, без любви, без ласки его молодецкой, с высокомерной его холодностью при встрече и беседе?..

Задумавшуюся, полулежавшую княжну Евпраксию освещал лившийся из переднего угла мягкий, дрожащий свет лампады. В опочивальне наступила тишина, изредка лишь прерываемая легкими всхрапываниями Панкратьевны. Княжна Евпраксия не заметила ухода своей любимой сенной девушки, не заметила и того, что в опочивальне, когда Танюшей были потушены восковые свечи, стало темнее. Но молодая девушка не спала. Она полулежала на своей мягкой постели с широко раскрытыми глазами, устремленными в одну точку. Легкие подергивания линий ее красивого рта и появление изредка чуть заметных морщинок на ее точно высеченном из мрамора высоком лбу выдавали обуявшие ее думы.

Страстные речи Танюши произвели на этого полуребенка, полудевушку сильное, неотразимое впечатление. Она впервые поняла, что стоит на рубеже иной жизни, иных ощущений, что эти ощущения и составляют истинный смысл грядущей настоящей жизни, что они страшны, но привлекательны, мучительны, но сладки. Это воспетое в песнях чувство любви, которое составляло для нее до сей поры только слово - звук пустой, вдруг воплотилось в воображении молодой девушки в нечто неотразимое, неизбежное для нее самой, в нечто ею видимое и ощущаемое, в какой-то томительно-сладкий кошмар.

Мысли княжны сами собою переносятся на Якова Потаповича, а вместе с тем невольно приходят воспоминания так еще недавно минувшего детства. Видит она ее красивое, с выражением небесной кротости, лицо, взгляд ее умных и нежных глаз как бы и теперь покоится на ней; чувствует княжна на своей голове теплую, мягкую, ласкающую руку ее любимой матери. Припоминает она свою дорогую мать во время ее болезни.

Заболела она огневицей Горячкой. В то далекое время наши предки не любили лечиться у ученых лекарей, считая их, с одной стороны, басурманами, так как они приходили к нам из-за границы, а с другой - чародеями, знающимися с нечистой силой.

Все, начиная с последнего холопа до знатного боярина, пользовались советами домашних знахарей, которые лечили простыми средствами, и иногда очень удачно. Старая нянька Панкратьевна была в княжеском доме и лекарь, и акушерка, и отличная ворожея.

Все знания, все старания свои приложила она к уходу за больной княгинюшкой, - тоже ее воспитанницей, в которой она, как и в ее дочери, души не чаяла, - да ничто не помогло побороть болезнь.

Поворчала старуха втихомолку, "не ладно-де отдавать православную княгиню в руки нехристя", да смирилася: Отдала княгиня Богу душу, очистив себя, впрочем, последним покаянием и напутствием в жизнь вечную. Искренне пожелали "золотой княгинюшке", этому "ангелу на земле", как называли ее домашние, царства небесного все, до последнего холопа в княжеском доме. Смерть горячо любимой матери была для юной княжны Евпраксии первым жизненным горем, первою черною тучею на горизонте ее безоблачного детства.

Удвоившаяся к ней нежность отца, пришедшего наконец в себя от безвозвратной потери, все же не могла заменить ей ласк матери.

Да и не со всеми волнующими ее молодой ум вопросами может обратиться она к отцу. Инстинктивно догадывалась она, что не поймет он, мужчина, при всей его к ней любви, многого из ее девичьих дум. Ощутительнее всего это отсутствие матери, это полусиротство явилось для молодой княжны в описываемую нами ночь, после ее разговора с Таней. Сама не ведает она, что творится с ней, а творится что-то неладное. Кровь кипучая бушует во всем теле, то в жар, то в озноб бросает княжну, голова горит, глаза застилаются мелкою сеткою.

Не испытала она до сих пор ничего подобного! Что с ней такое приключилося? Кабы была жива родимая матушка, побежала бы она к ней, как бывало, прижала бы к ее груди свое зардевшееся личико, передала бы ей, что томит ее что-то неведомое, не весть что под сердце подкатывается, невесть какие мысли в голове ходуном ходят, спать ей не дают, младешеньке. Объяснила бы ей ее матушка, что ключится с ней, успокоила бы свою доченьку, и заснула бы она сладким, тихим сном у груди материнской.

Не спит княжна и всякие думы думает. Разбудить, разве, няньку Панкратьевну, да начнет она причитать над ней, да с уголька спрыскивать: Чувствуется княжне, что не понять Панкратьевне, что с ней делается, да и объяснить нельзя: Доложит она как раз князю - батюшке, а тот, во гневный час, отошлет Танюшу в дальнюю вотчину - к отцу с матерью. От Панкратьевны это сбудется: Знает княжна, что горячо, беззаветно любит ее Панкратьевна и тем более не простит Тане, что смутила покой ее "ненаглядной княжны-кралечки", ее "сиротинки-дитятки Божьего".

Как живой стоит перед ней Яков Потапович. Припоминает она с ним свои игры детские: Отчего же на последях стало ей его вдруг боязно? Не знает, с чего стала она избегать его сама?! Поглядит он на нее - краскою жгучею стыда покрывается ее лицо белое и спешит она поскорей от него уйти, глаза потупивши. Да с чего же это он? Ужели она ему полюбилася, не только как родная, или по играм подруженька, а как красная девица полюбиться должна добру-молодцу, как хочет Танюша полюбиться ему?

Не бьется в ответ на них ее сердце девичье учащенным биением, не ощущает княжна того трепета, о котором говорила Танюша как о признаке настоящей любви. Не любит, значит, она Якова Потаповича тою любовью, о которой говорится в песнях, а если привыкла к нему, жалеет его, то как родного, каким она привыкла считать его, как товарища игр ее раннего детства.

Оттого, может, и тяжело мне, что впервые я это сведала? Где же мой-то суженый? В каких местах хоронится? Гвоздем засели вопросы эти в юную головку княжны Евпраксии; переворачивает она их на все лады.

Вот и солнышко встало и заиграло лучом по занавесям, в горницу пробралось, скользнуло по стене, по лежанке, по морщинистому лицу спящей Панкратьевны. Заворочалась старушка, глаза раскрыла, зевнула раза три, осенив свой рот крестным знамением, и стала спускаться с лежанки. Слышала она, как подошла к ней Панкратьевна, поправила одеяло и на цыпочках вышла из опочивальни.

Так и не узнала Панкратьевна о первой бессонной ночи своей питомицы. Не догадалась старуха, что княжна, ее касаточка, по русской пословице, "не спала - да выспалась", легла ребенком - встала девушкой.

Не спала в эту ночь и "востроглазая смутьянка" Танюша, нарушившая душевный покой княжны Евпраксии, заставившей ее впервые испытать весь ужас бессонницы. Вышедши из опочивальни княжны, она вошла к себе в горенку, находившуюся рядом, и, не вздувая огня, скорее упала, чем села, на лавку у окна, вперив взгляд своих светящихся в темноте глаз в непроглядную темень январской ночи, глядевшуюся в это окно.

Еле брезжущая лампада перед образом Спасителя слабо озаряла передний угол, оставляя все остальное пространство маленькой горенки почти во мраке. Стол, кровать да деревянная укладка, стоявшая в углу, довершали незатейливое убранство жилища любимой сенной девушки княжны Евпраксии. Познакомимся поближе с этой далеко не второстепенной героиней нашего правдивого повествования.

Таня, Танюша - как звала ее княжна, Татьяна Веденеевна - как полупочтительно величали ее, ввиду ее близости к молодой княжне, княжеская дворя, Танька-цыганка - по заочному прозвищу той же дворни, была высокая, стройная, молодая девушка. Черные волосы, цвета вороньего крыла, обрамляли смуглое, почти с бронзовым оттенком круглое личико, с задорным, вызывающим выражением; большие, черные как уголь глаза метали искры сквозь длинные ресницы из-под густых дугообразных бровей.

Татьяне Веденеевне шел двадцатый год. Только что набросанный нами портрет этой княжеской сенной девушки красноречиво доказывал, что прозвище цыганки не было лишено достаточных оснований. Тип лица Танюши был совершенно не русский.

Ее отец с матерью и двумя ее старшими братьями, случайно отбившись от своего табора, попали в дальнюю вотчину князя Василия Прозоровского, где у последнего были громадные табуны лошадей, и так как цыган Веденей оказался отличным коновалом, то князь Василий охотно принял его в свою дворню, отвел ему землю под постройки и помог обзавестись оседлым хозяйством.

Семейство цыган зажило в княжеской вотчине как у Христа за пазухой. Там и родилась Татьяна Веденеевна. В одну из летних поездок князя Василия, после женитьбы, с семьей в эту вотчину, трехлетней княжне Евпраксии приглянулась семилетняя смуглянка Танюша, встреченная ею в саду. Каприз девочки, как и все капризы своей единственной боготворимой дочки, был исполнен князем Василием: Невзлюбил маленькую цыганку и шестилетний Яша, - хоть она около него больше, чем около княжны, увивалась, - ни за что ни про что, а невзлюбил.

Княжна стала подрастать; росла и Танюша, и определена была к ней в число сенных девушек. Не изменилась к ней с летами княжна Евпраксия, так и осталась она ее любимицей: Как сохранилась к Танюше привязанность княжны, так не исчезла и антипатия к ней Яши, ставшего уже Яковом Потаповичем, не любил он ее одну, кажись, во всем княжеском доме.

А она год за годом все загадочнее стала на него поглядывать, не сводит с него своих блестящих глаз; все норовит с ним остаться глаз на глаз, а Яков Потапович избегает ее, равнодушен совсем к красоте ее. Эта холодность еще пуще распаляет ее цыганскую кровь. Не глядит она ни на кого из княжеской дворни, а много среди этой дворни молодых парней, красивых и статных, хотя, конечно, не чета Якову Потаповичу.

Одного же из них, Григория Семенова, совсем извела ее красота дикая; сгинул парень, ни за что пропал, с год уже как в бегах числится. Сидит Танюша у окна, вперила свои очи в мглу ночную, и все пережитое припоминается ей. Понимает она по себе теперь, что выстрадано было этим отвергнутым, любящим сердцем, что перечувствовал в те поры этот добрый молодец.

Красавец был он из себя: Служил он у князя Василия в доезжачих: Да с сердцем своим ничего Танюша поделать не могла. Не люб ей был красавец Григорий; нехотя приворожил к себе девушку чернокудрый Яков Потапович. Памятен для нее день последней беседы ее с Григорием Семеновым. Загородил он ей дорогу в нижних сенях. И чего ты пристал ко мне? Сказано, недосуг мне языком чесать Хотела Танюша проскользнуть мимо него, да схватил ее Григорий Семенович за руку, как клещами сжал, индо она вскрикнула.

Выпустил Григорий Семенович ее руку, и чудится и теперь Танюше вся боль душевная, с какою были им те слова сказаны. Стал он говорить ей о любви своей, об испытываемой им муке мученической от ее невнимания. Совсем было склонилось к нему сердце Танюши, да образ Якова Потаповича мелькнул перед глазами. Добром не захотела в закон идти - силком тебя возьму к себе в полюбовницы С зарей не видать мне уж дома княжеского Убегу в леса дремучие Можешь похвалиться, что сделала ты из меня душегуба, разбойника Отольются мои слезы теперешние, и не столько тебе, как разлучнику Якову Падут на тебя и на него мои грехи будущие Прощай же, красна девица Недолго тебе придется ожидать Григория Семенова Скоро подаст он о себе весточку А пока, вот тебе последний земной поклон от любящего.

Не успела Танюша опомниться, как Григорий Семенович поклонился ей в ноги и как шальной выбежал из сеней. Звучат до сих пор в ушах Танюши эти речи недобрые, и хоть не робкою родилась она, все же страх берет порой за будущее. Первое слово он выполнил: Не таков он, чтобы второго не выполнить, хотя с год не подал о себе весточки.

Невольно бьется ожиданием сердце Татьяны Веденеевны, - мрачные предчувствия неминуемой, близкой беды все чаще и чаще стали посещать ее за последнее время. А тот, для кого она загубила доброго молодца, за кого терпит теперь муку нестерпимую, все дальше и дальше от нее сторонится, не хочет знать ее - холопку княжескую.

С злобною радостью встретила она весть, что он не велика птица, не боярин именитый, а невесть кто, без роду и племени. Авось спесь-то теперь пособьется с него, забудет о княжне, - далека она от него, как звезда небесная, - и ее ласке девичьей, горячей ласке, обрадуется. Душно стало ей в горнице. Накинула она на себя душегрейку, спустилась вниз, в сад прошла отдышаться свежим воздухом.

Лютый мороз трещит на дворе, но не чувствует холода Татьяна Веденеевна. Бродит она бесцельно по саду, хрустит обледенелый снег под ее ногами, а то вдруг остановится как вкопанная, простоит на одном месте несколько минут, в даль воздушную вглядываясь и как бы к чему-то прислушиваясь. Тишина кругом стоит мертвая, ветра нет, деревья не шелохнутся, все спит еще не только что в княжеских хоромах, но и в людских; собаки на дворе и те на заре прикорнули, за ночь умаявшись.

Вдруг доносится до Тани, бывшей уже в дальней части сада, шум чьих-то шагов, тяжелых, мужских, видимо, - снег хрустит сильнее, не то что под женской ногой. Бежать от него, схорониться", - было первою мыслью Танюши, но какая-то неведомая сила точно остановила ее на месте, а затем потянула навстречу раннему пришельцу. Как пантера бросилась она по направлению все ближе и ближе слышавшихся шагов и как из земли выросла перед Яковом Потаповым.

Яков Потапов и Танюша, оба пораженные неожиданностью встречи, несколько минут молча глядели друг на друга. Первый опомнился Яков и сделал движение, чтобы обойти остановившуюся несимпатичную ему сенную девушку, но Татьяна Веденеевна, как бы только и подстерегавшая это движение, быстро подскочила почти к самому лицу молодого человека, уже снова наклоненному вниз, и загородила ему дорогу.

И с чего, спросить надо, ты спесивишься? Али боишься, что голова твоя боярская от поклона отвалится?.. Яков Потапович понял это. Вся кровь бросилась ему в голову, он до боли закусил свою нижнюю губу, но сдержался и отвечал, не возвышая голоса:. Иди-ка, куда шла, своей дорогою. А может, мне с тобой одной дорогой и надобно!.. В это время на дворе, прилегающем к саду, раздались чьи-то шаги, где-то в людской хлопнула дверь, - словом, княжеская дворня, видимо, стала просыпаться.

Пойдем-ка на берег, там шалаш рыбацкий порожняком стоит; мы о святках с княжной да с девушками над прорубью гадали, так я видела. Таня пошла, не оглядываясь, к калитке, ведшей из княжеского сада на берег Москвы-реки. Рассчитывала ли она на мужское любопытство вообще, недостаток, упорно скрываемый, но несомненно присущий почти всем мужчинам, хотя этими последними и приписывается исключительно женщинам, или же била на его предположение, что дело ее касается княжны Евпраксии, любимицей, почти подругой которой была она, чего не мог не знать Яков Потапович?

Наверное о княжне речь поведет. Может, есть ко мне от нее какое поручение? Он не избег вековой ошибки всех влюбленных - думать, что все и вся касается предмета их непрестанных помышлений, касается исполнения их затаенных, подчас сознаваемых неосуществимыми, но все же кажущихся исполнимыми желаний. Они скоро достигли калитки и вышли на берег реки. Морозный ветер на открытом пространстве стал резче, но шедшая впереди, одетая налегке Танюша, казалось, не чувствовала его: Берег от сада к реке был крутой и неровный, но Таня шагала твердо и уверенно по протоптанной пешеходной тропинке, и Яков Потапович едва поспевал за нею, продолжая раздумывать, что поведает ему эта черномазая девушка от имени своей госпожи.

Вот и сплетенный из прутьев занесенный снегом рыбацкий шалаш, входное отверстие которого прикрыто прислоненным деревянным щитом, сбитым из нескольких досок. Таня сильною рукою, но осторожно отодвинула этот щит, отодрав примерзшие к земле и к прутьям доски, и юркнула в образовавшийся оттого вход. Яков Потапович последовал за нею. В шалаше был полумрак. Свет проникал лишь в узкое верхнее дымовое отверстие, не сплошь засыпанное снегом, да в оставшуюся щель от полупритворенного щита. На земляном полу шалаша валялся большой деревянный чурбан Полумрак в шалаше еще более усилился.

Якова Потаповича несколько смутила ее последняя выходка, тем более, что ему вспомнились не раз замеченные им прежде красноречивые, страстнее взгляды, видимо бросаемые по его адресу этою "черномазою", как всегда он про себя называл Татьяну. От какого такого дела я оторвала тебя?..

Коли хочешь узнать все доподлинно, удели хоть полчасочка-то. Якову Потаповичу, хотя он не сознался бы в этом и самому себе, стало почему-то почти жутко. Понимаешь ли ты все это, Яков Потапович? Ему стало еще более жутко; он хотел отстраниться от нее, но она крепко держала его рукой за плечо.

Танюша не отпустила своих рук и повисла у него на шее всею тяжестью своего тела, продолжая свой бессвязный шепот:. Это не удалось ему сразу, потому что она, как обезумевшая, все сильнее и сильнее прижималась к нему. Наконец, обессиленная Танюша выпустила шею Якова Потаповича и, упав к его ногам, обвила их своими руками. Он быстрым скачком вырвался из ее рук и, побежав к щиту, сильным ударом плеча вышиб его.

Не видать тебе княжны как ушей своих, не видать тебе и счастия!.. Как любить умела тебя, так сумею и ненавидеть, окаянного!.. Изведу тебя всеми правдами и неправдами, чарами и волхованиями, душу свою продам дьяволу, а изведу и тебя, и княжну-разлучницу! Праздник будет для меня, как упьюсь я кровью вашей алою!..

Что это Григорий Семенович не дает весточки? С ним бы это дело мы оборудовали!.. Не вернется он - найду другого молодца и куплю у него службу великую за красоту мою девичью!.. Яков Потапович не слыхал последних причитаний разъяренной Татьяны.

Он как шальной пробежал через сад в свою горницу и долго не мог прийти в себя от всего происшедшего. Через час времени Таня, как ни в чем не бывало, вошла в опочивальню княжны Евпраксии. На ее беззаботно улыбающемся лице не прочел бы никто следов пережитого волнения. Все тексты стихов выложены на сайте для некоммерческого использования , публикуются исключительно для ознакомительных целей и взяты из открытых источников сети. Если вам принадлежат права на какие-либо из материалов и вы не желаете, чтобы они были на нашем блоге, свяжитесь с нами, и мы немедленно их удалим!

При использовании материалов сайта, будь то Стихи, Проза рассказы, поэмы, повести, новеллы и т. Все права на тексты принадлежат только их правообладателям!! Не мудрено, что в поздний вечер и в такую адскую погоду город был похож на пустыню.

В этом сказанном им "тсс! Это страшное орудие казни и было, оказалось, целью их таинственного путешествия. Спросивший обратился к третьему: За господствовавшей темнотой этого сначала не заметили. Никитич сообщил о своем открытии. Голос говорившего дрогнул, и в нем послышались худо скрываемые слезы. II В царских палатах Царь Иоанн Васильевич сидел в одной из кремлевских палат, рядом с опочивальней, и играл, по обыкновению, перед отходом ко сну, в шахматы с любимцем своим, князем Афанасием Вяземским.

Вяземский сидел не шевелясь, чтобы не нарушить царственного молчания. Царь глубоко вздохнул, снова закрыл глаза и впал как бы в забытье. Иоанн, остановясь, бегло взглянул на Годунова и быстро спросил: Тот, низко поклонившись и почтительно сложив на груди руки, сказал: Он предстал с смиренным видом: Помолившися пред иконами, он подошел к царю и смиренно произнес: Царь набожно подошел под его пастырское благословение.

Оба они прошли в опочивальню. Князь Вяземский, отвесив обоим низкий поклон, тихо удалился. Грозный сел на свое роскошное ложе и оперся на посох.

Нетерпение Иоанна постепенно усиливалось, и он наконец вскрикнул: Игумен поднял голову и ответил: Царь при этих словах поднял взор свой кверху, как бы исполненный глубокой горести.

III Малюта Скуратов Григорий Лукьянович Малюта Скуратов-Бельский по внешнему виду был человек высокого роста, сильного телосложения, с неприятной, отталкивающей физиономией. Имя Малюты стало синонимом палача. На несколько минут воцарилось молчание. Безобразное лицо Малюты искривилось улыбкой удовольствия. Ревнивый огонь блеснул в глазах Малюты. Малюта остался один и глубоко задумался.

Кто мог проникнуть в черные думы этого изверга? IV Детство и юность Иоанна IV Прежде чем нам придется, по необходимости, перенестись почти на пять лет назад для объяснения всего таинственного и недосказанного в предыдущих главах, мы считаем не лишним, скажем более, неизбежным, познакомить читателей, хотя вкратце, с первою, славною половиною царствования грозного царя, дабы по возможности выяснить характер этого загадочного до сей поры исторического деятеля, который явится и одним из главных действующих лиц нашего повествования, а также причины и обстоятельства, сложившиеся для образования этого характера.

Опалы и жестокости нового правления устрашили сердца. Это было в начале года. К этому-то году мы и перенесемся с тобою, читатель. V В осиротелой Москве Лета от сотворения мира семь тысяч семьдесят третьего, от Рождества же Христова года, в самый день Крещения, 6 января, к высоким дубовым воротам обширных хором князя Василия Прозоровского, находившихся невдалеке от Кремля, на самом берегу Москвы-реки, подъехали сани-пошевни, украшенные вычурной резьбой, покрытые дорогими коврами и запряженные шестеркою лошадей.

Двери отворились, и встретившиеся братья обнялись и трижды расцеловались. Осиротелая Москва пришла в ужас. Догадывались о причинах, побудивших царя на такой решительный шаг, - измена Курбского была слишком свежа в народной памяти, - и все, от бедного до богатого, от простого до знатного говорили: Митрополит один хотел немедленно ехать к царю умолять его возвратиться, но бояре сказали ему: Такие "встречные кубки" были обычаем того времени для дорогих гостей.

Как тогда уберечь ее? Эти неотступные вопросы все чаще и чаще стали появляться в голове старого князя. Княжна Евпраксия удалилась со своими прислужницами. Только по лицу своего брата видел он, что тот привез ему невеселые вести. Впрочем, многоглаголание за столом и не было в обычае того времени.

Наконец трапеза окончилась, слуги убрали со стола и удалились. Евпраксия занималась их примериванием. Стоявшая около нее чернобровая, круглолицая и краснощекая девушка с вздернутым носиком на миловидном и здоровом личике лихо подбоченилась: После песен разговор продолжал вращаться около этих девичьих тем. Евпраксия молчала, как бы о чем-то задумавшись. Девушки тоже примолкли, но ненадолго. Увидав, что княжна затуманилась, они снова защебетали вокруг нее.

Веселье пошло своим чередом. Внизу между тем князь Василий и Никита вели серьезную беседу. VII Слободские вести Когда слуги удалились, князь Василий подошел к обоим дверям, ведшим в смежные горницы, тщательно притворил их и, вернувшись на место, обратился к брату: На губах слушавшего князя Василия мелькнула печально-горькая улыбка. Князь Никита между тем продолжал: Князь Василий вспыхнул и вскочил со скамьи. Главная Художественная литература Историческая проза Андрей Курбский.

Малюта Скуратов Купить в магазинах: Подробнее об акции [x]. Я читал эту книгу. Николай Плотников , Николай Гейнце Издательство: Рецензии Отзывы Цитаты Где купить.

Зарегистрируйтесь, чтобы получать персональные рекомендации. Интересная рецензия Дочь моя, расскажи-ка еще раз мне тот свой эротический сон. Lemonstra 22 часа 7 минут назад. Обсуждение в группах 21 - 27 мая года 21 мая, понедельник Всем привет! Такое впечатление, что уже началась пора отпусков:

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress