Анатолий Жигулин. Избранная лирика Анатолий Жигулин

У нас вы можете скачать книгу Анатолий Жигулин. Избранная лирика Анатолий Жигулин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

У меня боевые награды, Золотые мои ордена… Ну, стреляйте, стреляйте же, гады! Только дайте глоточек вина…. Не касайся меня, пропадлина!.. Я великой Победе помог. Я ногами дошел до Берлина, И приехал оттуда без ног!.. Это, батя, тебе не война!.. Рядом койка другого больного. Отрешенно за всей суетой Наблюдает глазами святого Вор-карманник по кличке Святой. Он прилежно глотает таблетки: Только нет, к сожалению, средства, Чтобы жить, никого не коря, Чтоб забыть беспризорное детство, Пересылки, суды, лагеря….

Гаснут дали в проеме оконном… Психбольница, она — как тюрьма. И слегка призабытым жаргоном Примерещилась вдруг Колыма…. Ничего не могу и не значу И не нужен уже никому. Лишь какой-то товарищ неблизкий Вдруг попросит, прогнав мелюзгу: Это я еще, точно, смогу. Не умолкнут мои соловьи.

Категории стихотворения "Анатолий Жигулин — Из больничной тетради": Стихи русских поэтов классиков. На коряжины, На колдобины Листья падают сквозь тишину… Я в глазах твоих заколдованных Растворюсь сейчас, Утону. Только розовый свитер У Светки.

Только желтые лыжи Летят по откосу. Только бьются по свитеру Желтые косы. Только громко хохочет Веселое солнце И вдогонку за Светкой По снегу несется. Бахрома на березах Светла и стеклянна. В давнем детстве, от беды храня, Древними архангельскими ликами Строго ты смотрела на меня… А потом, Позвав в края суровые, Где весной не встретишь зеленя, Жизнь взвалила рельсы стопудовые На худого, юного меня. Я копал руду на Крайнем Севере.

Много лет я молока не пил. Только ты, земля моя, Не верила, Что тебе я в чем-то изменил. Трудные дороги, Злой навет и горькую беду, Чтобы снова пальцами потрогать Пыльную в канаве лебеду. Я опять с тобой, Земля просторная, Где за клином старого жнивья Под горой стоит село Подгорное — Родина негромкая моя; Где висит над хатой Месяц рыжий; Где в прозрачной невесомой мгле Пчелы спят под камышовой крышей — В каждой камышинке по пчеле…. Стоят дубы, задумчивы, тихи.

По желтой просеке уходит лето. Ты мне читаешь грустные стихи Какого-то салонного поэта. Я не люблю бескровные слова, Холодные, искусственные строки. Зачем они Когда шуршит трава, Поют синицы и трещат сороки? Открой свои глаза, Зеленые нетающие льдинки. Большая золотая стрекоза Качается на тонкой камышинке… Поэзия! Она всегда — жива. Ей чужды стекол мертвые узоры.

Она растет и дышит, Как листва, Как гордая осока на озерах. Ей тесен мир условной бахромы И вздохов у замерзшего оконца… Поэзия — она живет, как мы. Она не может Без любви и солнца! В лохмотья измочалена Зеленая кора. Стояли и молчали мы Над грудой серебра. Обняв руками деревце, Разбитое вконец: Погибла в утро летнее С деревьями в соку Мечта его.

Последняя, Быть может, на веку… О, градины небесные! Вы очень нам горьки. Но били нас увесистей Земные кулаки. До сей поры не найдены, В метели и в дожди Болят шальные градины Под ребрами в груди. Войною ли, Обидами, Пайком гнилой крупы — Сполна нам было выдано Ударов от судьбы. Наплывами затянется Кора, где выбил град, И выдюжит, Поправится Наш перебитый сад.

И захотелось стать крылатым, Лететь сквозь солнце и дожди, И билось сердце под бушлатом, Где черный номер на груди. А гуси плыли синим миром. Скрываясь в небе за горой. И улыбались конвоиры, Дымя зеленою махрой. И словно ожил камень дикий, И всем заметно стало вдруг, Как с мерзлой кисточкой брусники На камне замер бурундук. Качалась на воде коряга, Светило солнце с высоты.

У белых гор Бутугычага Цвели полярные цветы…. По откосу скрепер проехал И валежник ковшом растряс, И посыпались вниз орехи, Те, что на зиму он запас. А зверек заметался, бедный, По коряжинам у реки.

Ишь ты, Рыжий какой шустряк!.. Тосковал он сперва немножко По родимой тайге тужил. Мы прозвали зверька Тимошкой, Так в бараке у нас и жил. А нарядчик, чудак-детина, Хохотал, увидав зверька: Он ведь тоже у нас — зека!..

Каждый сытым давненько не был, Но до самых теплых деньков Мы кормили Тимошу хлебом Из казенных своих пайков. А весной, повздыхав о доле, На делянке под птичий щелк Отпустили зверька на волю. В этом мы понимали толк. Был штрек наполнен пылью едкой, И каждый радостно вздыхал, Когда с груженой вагонеткой Мы выходили на отвал. Нас обжигал морозный воздух, Снежинки стыли на плечах, И рядом с нами были звезды.

Под нами спал Бутугычаг. Дремали горы в дымке синей, К подножьям становясь темней. Внизу, в глубокой котловине, Дрожали бусинки огней… Мы отдыхали очень редко. За рейсом — рейс, простоев нет. На двадцать пятой вагонетке Вставал над сопками рассвет. Но было видно с высоты, Как с каждым рейсом розовели Молочно-белые хребты. Еще таился мрак в лощинах, Поселок тенью закрывал, А на заснеженных вершинах Рассвет победно бушевал. Спецовки мокрые твердели, И холодила руки сталь.

Но мы стояли и глядели На пламенеющую даль. Когда вернется Из узкой штольни на простор, Увидит огненное солнце Над белой цепью снежных гор. Только клочья тумана На стланике мокром. Только грязные сопки За хмарью суровой. Только низкое серое Зданье столовой. А в столовой, Над грудами мисок порожних, Колдовал у картины Голодный художник.

На картине желтели Луга и покосы. Над рекой у затона Стояли березы. Баламутя кнутами Зеленую тину, Пастухи к водопою Сгоняли скотину… Я смотрел на картину… Ресницы смежались. И деревья, и люди Ко мне приближались. И березы худыми Руками качали, И коровы мычали, И люди кричали. Заскрипели уключины Над перевозом, И запахло травою, Землею, навозом. Солженицыну В оцеплении, не смолкая, Целый день стучат топоры. А у нас работа другая: Мы солдатам палим костры.

Стужа — будто Северный полюс. Аж трещит мороз по лесам. Мой напарник — пленный японец, Офицер Кумияма-сан. Говорят, военный преступник Сам по-русски — ни в зуб ногой! Кто-то даже хотел пристукнуть На погрузке его слегой… Все посты мы обходим за день… Мы, конечно, с ним не друзья.

Но с напарником надо ладить. Нам ругаться никак нельзя. Потому что все же — работа. Вместе пилим одно бревно… З акурить нам очень охота, Но махорочки нет давно. Табаку не достанешь в БУРе. Хоть бы раз-другой потянуть. А конвойный стоит и курит, Автомат повесив на грудь. На японца солдат косится, Наблюдает из-под руки. А меня, видать, не боится, Мы случайно с ним земляки.

Да и молод я. Что солдату сказать — не знаю. Все равно не поймет никто. И поэтому отвечаю Очень коротко: Видно, в чем-нибудь виноват…— И солдат машинально гладит Рукавицей желтый приклад. А потом, Чтоб не видел ротный, Достает полпачки махры И кладет на пенек в сугробе: Я готов протянуть ладони. Я, конечно, махорке рад. Но пенек-то — в запретной зоне. Не убьет ли меня солдат? И такая бывает штука. Может шутку сыграть с тобой. Как огреет из автомата — И никто концов не найдет… И смотрю я в глаза солдата.

Нет, пожалуй что не убьет. Три шага до пня. Я с солдата глаз не свожу. И с махоркой, в руке зажатой, Тихо с просеки ухожу. С сердца словно свалилась глыба.

Я стираю холодный пот, Говорю солдату: И уходим мы лесом хвойным, Где белеет снег по стволам. И махорку, что дал конвойный, Делим бережно пополам. И вокруг собрались откатчики: Редкий случай, чтоб так, в руде!

И от ламп заплясали зайчики, Отражаясь в черной воде… Мы стояли вокруг. Курили, Прислонившись к мокрой стене, И мечтательно говорили Не о золоте — о весне. И о том, что скоро, наверно, На заливе вспотеет лед И, снега огласив сиреной, Наконец придет пароход… Покурили еще немного, Золотинки в кисет смели И опять — по своим дорогам, К вагонеткам своим пошли. В дни тяжелые Я от жадности злой не слеп. Самородки большие, желтые Отдавал за табак и хлеб. Не о золоте были мысли… В ночь таежную у костра Есть над чем поразмыслить в жизни, Кроме Золота-серебра.

За крушение на участке, Если путь не починим в срок, Строгий выговор будет начальству, Заключенным — штрафной паек. Бригадир полез, не робея, С молотком под нависший скат. С уважением за Сергеем Наблюдал молодой солдат. А Серега очень спокойно Говорит, вытирая пот: Показал, где рубить опоры, Чтоб исправить опасный крен… Был когда-то Сергей сапером И в тюрьму угодил за плен… Топоры застучали дружно, Как, наверное, на войне.

Если нужно — так, значит, нужно. Не стоять же нам в стороне!.. Хоть и малый — узкоколейный, Все равно паровоз тяжел. Мы канат натянули туго, И, ломая ветки берез, Под веселую нашу ругань Плавно тронулся паровоз. И когда по брускам сосновым Он на рельсы вкатил уже — Всем нам было, Честное слово, Очень радостно на душе. Захватила нас всех работа, Увела от невзгод земных… Словно вышли мы на свободу На какой-то короткий миг. Потом — последнее усилье. Береза медленно пошла, Нас осыпая снежной пылью.

Спилили дерево не зря, — Над полотном, у края леса, Тугие ветры декабря Могли свалить его на рельсы. Его спилили поутру, Оно за насыпью лежало И тихо-тихо на ветру, Звеня сосульками, дрожало… Зиме сто лет еще мести, Гудеть в тайге, ломая сосны, А нам сто раз еще пройти Участок свой По шпалам мерзлым. И, как глухой сибирский лес, Как дальний окрик паровоза, Нам стал привычен темный срез — Большая мертвая береза.

И, после вьюг, С ремонтом проходя в апреле, Мы все остановились вдруг, Глазам испуганно не веря: Береза старая жила, Упрямо почки распускались. На ветках мертвого ствола Сережки желтые качались!.. Нам кто-то после объяснил, Что бродит сок в древесной тверди, Что иногда хватает сил Ожить цветами После смерти… Еще синел в низинах лед И ныли пальцы от мороза, А мы смотрели, Как цветет Давно погибшая береза.

И до рассвета, ровно в пять, Нас выводили под конвоем Пути от снега расчищать. Не грели рваные бушлаты. Костры пылали на ветру. И деревянные лопаты Стучали глухо в мерзлоту. И, чуть видны в неровных вспышках Забитых снегом фонарей, Вдоль полотна чернели вышки Тревожно спящих лагерей.

Стонали буксы и колеса, Густое месиво кроша, А мы стояли вдоль откоса, В худые варежки дыша. В снегу по пояс, Через невзгоды и пургу Ты шла вперед, как этот поезд — С тяжелым стоном Сквозь тайгу!

И мы за дальними снегами, В заносах, На пути крутом Тому движенью помогали Своим нерадостным трудом. Я не могу Эту тему бросать. Трудная тема — Как в поле блиндаж: Плохо, Если врагу отдашь. Я трудную тему Забыть не могу.

Я не оставлю Окопы врагу! Там петухи с зарей не пели, Но по утрам в любые дни Ворота громкие скрипели, На весь поселок тот — одни. В морозной мгле дымили трубы. По рельсу били — на развод, И выходили лесорубы Нечетким строем из ворот.

И сосны, ругань повторяя, В тумане прятались вдали… Немало судеб самых разных Соединил печальный строй. Здесь был мальчишка, мой соклассник, И Брестской крепости герой. В худых заплатанных бушлатах, В сугробах, на краю страны — Здесь было мало виноватых, Здесь было больше — Без вины.

Мне нынче видится иною Картина горестных потерь: Здесь были люди С той виною, Что стала правдою теперь. Над зоной фонари горят.

Тряпьем прикрыв худые лица, Они идут За рядом — ряд. Под чей-то плач, под чей-то смех Иду — худой, двадцатилетний — И кровью харкаю на снег. Я помню твердо И лай собак в рассветный час, И номер свой пятьсот четвертый, И как по снегу гнали нас, Как над тайгой С оттенком крови Вставала мутная заря… Вина!.. Я тоже был виновен. Я арестован был не зря.

Все, что сегодня с боем взято, С большой трибуны нам дано, Я слышал в юности когда-то, Я смутно знал давным-давно.

Вы что, не верите? Проверьте — Есть в деле, спрятанном в архив, Слова — и тех, кто предан смерти, И тех, кто ныне, к счастью, жив. О, дело судеб невеселых! О нем — особая глава. Пока скажу, Что в протоколах Хранятся и мои слова. Быть может, трепетно, Но ясно Я тоже знал в той дальней мгле, Что поклоняются напрасно Живому богу на земле. Мы были той виной сильны. Нам, виноватым, было легче, Чем взятым вовсе без вины. Я с ним табак делил, как равный, Мы рядом шли в метельный свист: Совсем юнец, студент недавний И знавший Ленина чекист… О, люди!

Вы были люди, не рабы. Вы были выше и упрямей Своей трагической судьбы. Давно я не был В этих сопках дальних И, словно друга, Видеть тебя рад.

По-прежнему ли четко Тебе видны отсюда, свысока, Отвалы штолен, Узкая речонка И ветхие постройки рудника?.. Во чреве сопок Где-то вьются штреки… А здесь, На склоне каменной горы, Ты раздаешь бурундукам орехи, Лишайник укрываешь от жары. Ты нам простил, конечно, Невольную жестокость той поры, Когда в буран На этой сопке снежной Тебя рубили Наши топоры… Бадью в барак цинготный приносили. И густо поднимался хвойный пар. И доктор заставлял нас пить насильно Густой, Смолистый, Вяжущий отвар.

А мы ничком Валились на солому. Казалось, к жизни больше нет пути. Никто не верил Пьянице лекпому, Что горький стланик Может нас спасти. Недвижны сопки В розовом дыму… Густую ветку, Словно руку друга, Я прижимаю к сердцу своему. Но здесь особая черта: На склоне сопки — только звезды, Ни одного креста. А выше — холмики иные, Где даже звезд фанерных нет. Одни дощечки номерные И просто камни без примет.

Лежали там под крепким сводом Из камня гулкого и льда Те, кто не дожил до свободы Им не положена звезда. Напоминали нам с рассветом Дощечки черные вдали, Что есть еще позор Посмертный, Помимо бед, что мы прошли… Мы били штольню сквозь мерзлоты. Нам волей был подземный мрак. А поздно вечером с работы Опять конвой нас вел в барак… Спускалась ночь на снег погоста, На склон гранитного бугра, И тихо зажигала звезды Там, Где чернели Номера….

Скупая радость, Щедрая беда И голубая Звонкая руда. Я помню тех, Кто навсегда зачах В долине, Где рудник Бутугычаг. И вот узнал я Нынче из газет, Что там давно Ни зон, ни вышек нет. Я вас ищу, Я вновь спешу туда, Где голубая Пыльная руда. Привет тебе, Заброшенный рудник, Что к серой сопке В тишине приник!

Я помню твой Густой неровный гул. Ты жизнь мою тогда Перевернул. Привет тебе, Судьбы моей рычаг, Серебряный рудник Бутугычаг! Лес молчит, Словно критик строгий.

Только птицы трещат в тиши. Сиротливо лежат осколки На припеке песчаных троп. А внизу, За оврагом волчьим, Спит снаряд в песке у реки. Вырос худенький колокольчик Возле ржавой его щеки. Над оврагом шумит ракита. Скрозь железо, где ни копни. А потом короеды жрали, Гниль крушила битые пни.

Лес бы выдюжил, он привычный. Каждый год — пожар, шелкопряд. Да попался дурак лесничий. Много лет рубили подряд.

Что получше — пошло на срубы. Все мы, видно, не без греха. Под ногами шуршит песок. Поднимается солнце в гору По деревьям наискосок. Между старых, стоящих порознь, Безвершинных кривых дубов Поднялась молодая поросль, Занимая склоны холмов. У крыльца телок на приколе. За конторой — луг, тополя. Лобастые камни лежат у ручья. И маковка церкви за пиками елок — Как дальняя-дальняя память моя… И девочка-спутница с синим колечком, И хмурый шофер, что спешит в сельсовет, О чем-то забытом, но мудром и вечном Задумались, глядя в холодный рассвет.

И колокол черный оперся на брусья, Задумчиво слушая гулкую тишь. И веет дремучей, глубинною Русью От серых замшелых осиновых крыш. И всюду видится нетвердость, Непостоянность бытия… И не горит, как мокрый хворост, Душа притихшая моя.

И сердце бьется неприметно. Оно устало на весу Дрожать от холода и ветра В пустом неприбранном лесу. А бригадир — и царь и бог.

Я не был мелочным придирой, Но кое-что понять не мог. Я опьянен был этой властью. Я молод был тогда и глуп… Скрипели сосны, словно снасти, Стучали кирки в мерзлый грунт.

Ребята вкалывали рьяно, Грузили тачки через край. А я ходил над котлованом, Покрикивал: И может, стал бы я мерзавцем, Когда б один из тех ребят Ко мне по трапу не поднялся, Голубоглаз и угловат. Не от угрозы оробел я,— Там жизнь всегда на волоске. В конце концов дошло б до дела — Забурник был в моей руке. Но стало страшно оттого мне, Что это был товарищ мой. Я и сегодня ясно помню Суровый взгляд его прямой.

В лихие сроки Вы были сильными людьми. Спасибо вам за те уроки, Уроки гнева И любви. ПОЭТ Его приговорили к высшей мере. А он писал, А он писал стихи. Еще кассационных две недели, И нет минут для прочей чепухи.

Врач говорил, Что он, наверно, спятил. Он до утра по камере шагал. И старый, Видно, добрый надзиратель, Закрыв окошко, тяжело вздыхал… Уже заря последняя алела… Окрасил строки горестный рассвет. А он просил, чтоб их пришили к делу, Чтоб сохранить. Он был большой поэт. Он знал, что мы отыщем, Не забудем, Услышим те прощальные шаги, И с болью в сердце прочитают люди Его совсем негромкие стихи… И мы живем, Живем на свете белом, Его строка заветная жива: Но в тайниках ее навеки Осталась теплая зола.

И лишь подует горький ветер С далеких, выжженных полян, Как затрещат сухие ветви, Метнутся тени по стволам. Сохатый бросится, испуган, Рванет по зарослям густым. И ругань, ругань, ругань, ругань Повиснет в воздухе, как дым. Взметнутся кони на ухабы, Таща корявый сухостой. Гляди-ка, бабы, с ноль шестой!.. Она запомнилась навеки… По хрусткой наледи скользя, Она несла по лесосеке Большие юные глаза. Она искала земляков, Она просила: Она сидела у огня, Ладони маленькие грела И неотрывно на меня Сквозь пламя желтое смотрела.

Густым туманом по ручью Стелилось пасмурное небо… И я сказал ей: И я отдал ей все до крошки. Был слышен где-то крик совы. Желтели ягоды морошки Среди оттаявшей травы… И было странно мне тогда, Что нас двоих, Таких неблизких, В седой глуши лесов сибирских Свела не радость, А беда. Тебе по утрам не спится. Смотришь из колыбели В распахнутое окно. Слушаешь, как на ветке Тонко поет синица. Хочешь достать росинки Трепетное зерно. С радостью, болью, ложью — Вот он перед тобой!

В этом суровом мире Клены росой умыты, В нем каждая капля — счастье, В нем каждое слово — бой! Песок холодный и сухой. И вьются ласточки-касатки Над покосившейся стрехой. Россия… Выжженная болью В моей простреленной груди. Твоих плетней сырые колья Весной пытаются цвести. И я такой же — гнутый, битый, Прошедший много горьких вех, Твоей изрубленной ракиты Упрямо выживший побег. Я с детства когда-то мечтал о такой. Проверил колеса, Потрогал пружину, Задумчиво кузов погладил рукой… Играй на здоровье, родной человечек!

Песок нагружай и колеса крути. А можно построить гараж из дощечек, Дорогу от клумбы к нему провести. А хочешь, мы вместе с тобой поиграем В тени лопухов, где живут муравьи. Где тихо ржавеют за старым сараем Патронные гильзы — игрушки мои.

Лежит в огородах сухая ботва. И словно в насмешку над вихрем смертей, На стенах старинных бревенчатых зданий — Скупые таблички былых страхований Губернских, уездных и прочих властей… О, город из древней семьи городов! Резные ворота, крылечки косые. Глазами твоих опечаленных вдов Тревожно мне в сердце смотрела Россия.

Спасибо тебе за твою лебеду, За мягкое сено в домишках сосновых, За редкую сласть петушков леденцовых На бедном базаре в том горьком году. Над ним в слезах склонились женщины — Жена и дочка лесника… И мы с братишкой в яму черную Смотрели, стоя под сосной.

Мы были просто беспризорными Той неуютною весной. Потом у маленького озера, Где самолет упал вдали, Двух карасей молочно-розовых В прибрежной тине мы нашли. Под ивой, перебитой крыльями, Без соли — не достать нигде — В консервной банке их сварили мы, В бензином пахнущей воде… Кордон Песчаный!..

Пойма топкая, Худой осинник на пути! Хочу опять сырыми тропками В твои урочища пройти. Хочу опушками сорочьими Пройти к дымящейся реке… Хочу найти могилу летчика В сухом и чистом сосняке. И тяжелыми каплями солнца На колоду струилась вода. А за серой ольхой на болоте Над полями задымленной ржи Голубой-голубой самолетик В желтом небе кружил и кружил.

И ударили где-то зенитки. И травинки подрезал металл. И паук на серебряной нитке Паутину вязать перестал. А потом на пригорке покатом Зачернели глазницы могил. И босою ногой на лопату Нажимать просто не было сил. Ветер стучал ладонями В спину товарняка… Все, что тогда не поняли, Видно издалека. Снова душе заказана Тропка за Калитвой. Город вдали под вязами — Тихий и синий — твой… Белым песочком выстланы Заросли ивняка.

Стихла далеким выстрелом Вспугнутая река. Только за низким тальничком В черные невода: Притих в долине город Плес. И склон расчерчен черной елкой По желтой проседи берез.

И мир распахнут и расколот. В нем легкий треск и тишина. Сошлись на миг тепло и холод, Ноябрь и ранняя весна. Горел костер на снежном склоне, Веселый, рыжий, словно пес. Огня горячие ладони Бросали искры на откос. Условность мира отражая, Пришли к огню трава и снег, И рядом — ты, еще чужая, Но самый близкий человек. О, наш костер Над хмурой Волгой! Ледком хрустящая лоза… Холодный снег, Кустарник колкий И солнцем полные глаза!

Голубая вода, Ледяная вода Из домбайского льда. Никогда я не видел Воды холодней. Сколько лет От родимой земли вдалеке Их катала судьба, Словно камни в реке?! Потому холодна И прозрачна вода. Видно, в ней растворилась Печаль и беда. Осыпая серебринки смеха С мокрых листьев В сонную траву, Горное стремительное эхо Повторяло нежное: Солнечный туман воспоминаний Пеной оседает на камнях.

Позабылись радости и горе — Только волны катятся, звеня. И глаза — Две теплых капли моря — Из тумана смотрят на меня. Смотреть, как желтые синицы На ветках скачут за окном. А ты еще и не хозяйка, И впереди немало бед.

Еще попробуй угадай-ка, Хозяйкой будешь или нет. И мне еще грудную клетку Хирурги будут потрошить. И случай мой довольно редкий, И неизвестно, буду ль жить. И у меня еще невеста, Нежна и ласкова со мной. Боится — потеряет место, Когда уйду я в мир иной.

Беду считая неминучей, Совсем не чувствуя греха, Она уже на всякий случай Другого ищет жениха. Я страхом смерти был опутан, Не различал добра и зла. Но ты пришла и страх мой лютый С невестой вместе прогнала… Еще нетвердо сердце билось, Тугим прихваченное швом. Но ты пришла и утвердилась В нем, неокрепшем, но живом.

И выходил я в сад больничный, Где на ветру пучки травы. И голоса густые птичьи Кричали мне: И рядом шла моя хозяйка, Хозяйка сердца моего. Словно бы тебя и не бывало.

Словно бы от горечи и лжи Сердце по частям не убывало. И другая ждет меня теперь, Та, что я в тебе искал напрасно. После всех сомнений и потерь Многое мне нынче стало ясно. Словно бы поднялся на скалу И увидел под собой с вершины Сосны, погруженные во мглу, Пройденные кручи и долины. И видна мне с гулкой высоты За дрожащей рябью бездорожья Маленькая-маленькая ты, Что осталась где-то у подножья.

Холодный ветер зло и грубо Раздел дрожащие кусты. И только свежестью нежданной, Как будто впрямь еще жива, За изгородью деревянной Сверкает мокрая трава. Красухину Горят сырые листья, И вьется горький дым. В саду, пустом и мглистом, Он кажется седым. В молчанье нелюдимом Я думаю о дне, Когда растаю дымом В холодной тишине. Листок заледенелый Качается, шурша… Уже почти сгорела, Обуглилась душа.

Не будет продолженья В растаявшем дыму. И нету утешенья Раздумью моему. Осенних трав сухие стебли Склонялись нежно надо мной. И на мешках от аммонита Я спал во чреве рудника.

Осколки битого гранита Врезались больно мне в бока. Но я бессонницы не ведал. С друзьями горький хлеб делил, Пустой баландою обедал. И сосны крепкие валил. На дне глубокого карьера Не знал я света и тепла. Но ни одна меня холера Тогда до срока не брала… А нынче?.. Нынче только снится Былая сила прежних лет.

Опять через окно больницы Смотрю я в пасмурный рассвет. Смотрю на глинистые пятна, На лес, сверкающий бело… Земля, земля! Отдай обратно Мое здоровье и тепло. Я все тебе прощаю. И давний голод в недород, И что увлек меня, вращая, Большой войны круговорот. Прощаю бед твоих безмерность — Они устроены людьми. Прощаю, как закономерность, Измены в дружбе и в любви. Для всех утрат, былых и близких, Я оправданий не ищу. Но даже горечь дней колымских Тебе я все-таки прощу.

И только с тем, что вечно стынуть Придется где-то без следа, Что должен я тебя покинуть, — Не примирюсь я никогда. Киоск дощатый за углом. Цветенье лип над головой. И мы с товарищем вдвоем Везем сдавать металлолом. Тележка дряхлая ворчит И по булыжнику стучит. На зависть всем колоколам Гудит, грохочет старый хлам: Позеленевшее ведро, Литое ржавое ядро, Стальной ошейник для собак, Екатерининский пятак, Пустые ризы от икон, Разбитый древний граммофон… Давным-давно на свете нет Скупых примет Тех дальних лет.

Была военная зима — Сгорели старые дома. От прежних лип остались пни, Давно трухлявые они. Что решено, Что суждено — Все переплавлено давно. Но, как и прежде, за углом Звенит-гремит Металлолом.

Это тело живое — Не сладкий пирог, Чтобы резать и брать Подходящий кусок. Только полная правда Жива и права. А неполная правда — Пустые слова. Холодный ветер с диким ревом Деревья грозные потряс. Мне и сегодня снится, снится Скупого дня последний луч; Пурга, готовая пробиться Из тяжело летящих туч; Снежинок первое порханье В оцепеневшей синеве, Когда от моего дыханья Растаял иней на траве.

И у шоссе костер горит смолисто. Кипит в котле расплавленный гудрон. И увлеченно спорят два таксиста, Осыпанные жестким серебром… О, странный мир! Я помню, как не раз я застывал У тех полотен с видами Аляски, Где никогда, конечно, не бывал. Холодных, чистых красок торжество… И в каждой жилке Зрело ощущенье Немыслимой знакомости его! И эту сопку в облаке тумана, И эту тень косую на снегу Я видел где-то Возле Магадана. Вот только точно вспомнить Не могу. И дорога в те дали — короче, Удивительно близко они.

На воде нефтяные разводы. И кричат, И кричат пароходы, Груз печали на плечи взвалив. Снова видится дым вдалеке. Снова ветер упругий и жесткий. И тяжелые желтые блестки На моей загрубевшей руке. Я вернулся домой без гроша… Только в памяти билось и пело И березы дрожащее тело, И костра золотая душа. Я и нынче тебя не забыл. Это с той нависающей тропки, Словно даль с голубеющей сопки, Жизнь открылась До самых глубин.

Давний символ беды и ненастья. Может быть, не на горе — На счастье Ты однажды судьбою мне дан?.. И серебряные трубы В стылом воздухе звенят. Время в прошлом торопя, Все отчетливей и чаще Вспоминаю я тебя. Вспоминаю ранний-ранний С колокольчиками луг. На изломах белых граней — Солнце шумное вокруг. Вспоминаю малым-малым Несмышленышем себя… К тем истокам, К тем началам Ты зовешь меня, трубя. Одиннадцать мокрых соломенных крыш. Утиные Дворики — это деревья, Полынная горечь и желтый камыш.

Холодный сентябрь сорок пятого года. Победа гремит по великой Руси. Намокла ботва на пустых огородах. Утиные Дворики… Именем странным Навек очарована тихая весь. Утиные Дворики… Там, за курганом, Еще и Гусиные, кажется, есть. Малыш хворостиной играет у хаты. Утиные Дворики… Вдовья беда… Всё мимо И мимо проходят солдаты.

Сюда не вернется никто никогда… Корявые вербы качают руками. Шуршит под копной одинокая мышь, И медленно тают в белесом тумане Одиннадцать мокрых Соломенных крыш. Проезжали с песней мимо На больших грузовиках Парни Осоавиахима С трехлинейками в руках. И еще плакат безлицый В память врезался мою: Кто-то в красных рукавицах Давит черную змею. Вспоминается дорога, Лед на лужах как слюда… И неясная тревога, Непонятная тогда.

Треск мороза — как стук карабина. И сквозь белую марлю снегов Просочилась, Пробилась рябина. И столбов телеграфные гусли Всё тоскуют над полем седым. У дороги, у елок густых, Если в зыбкую чащу вглядеться, Вдруг кольнет задрожавшее сердце Обелиска синеющий штык. А простор — Величав и открыт, Словно не было крови и грусти.

И над белой сверкающей Русью Красно солнышко В небе горит. Киселеву О, замри, мое сердце! Застынь, Слышишь, Ветер качает полынь?.. И росинки блестят, Словно чьи-то глаза. Слышу будто бы плач, Слышу будто бы стон. Это тонкий полынный Серебряный звон. Это все, что когда-то Случилось со мной, Тихо шепчет полынь У дороги степной. Горьковатая, Близкая сердцу трава На холодную землю Роняет слова… Все, что в жизни узнать И увидеть пришлось, Все на этом рассвете Сошлось: И печаль, и тревога, И зябкая стынь — Всё — как эта дорога, Как эта полынь.

Там черные комья Блестели как уголь, И в них, как солома, Ломались лучи. И в яростном солнце Скакали за плугом Такого же черного цвета Грачи. Там осенью сердце Сжималось в тревоге И давняя память Стучала в виски. И, как золотинки, На черной дороге Желтели Потерянные Колоски. Все это здесь соединилось.

В мой краткий век, Что так суров, Я принимаю, словно милость, Твоей листвы звенящий кров. Согрей меня скупою лаской, Загладь печальные следы. И приведи на мост Чернавский, К раскатам солнечной воды. И как навязчивая морочь, Как синих чаек дальний плач, Растает вдруг пустая горечь Московских бед и неудач. И что ты там, судьба, городишь?! Тебе вовек не сдамся я, Пока на свете Есть Воронеж — Любовь и родина моя. Бегу босой по теплым плитам К нагретой солнечной реке.

Туда, где лодки пахнут краской, Где на лугу стоит яхт-клуб, Где довоенный мост Чернавский С перилами из старых труб. Бегу с бугра тропой полынной В дремучей чаще лебеды. В моей руке пятак старинный, Позеленевший от воды. И все доступно, Все открыто, И ничего еще не жаль.

И надо мной плывет, как рыба, Огромный сонный дирижабль. Канатов черные обрывки Под ним чертили высоту. И было видно на обшивке Ряды заклепок И звезду. Он пролетел над лугом желтым, Где в лужах светится вода, И утонул за горизонтом В дрожащей дымке — Навсегда.

А я его так ясно помню. А я всю жизнь за ним бегу. В мир непонятный И огромный С былинкой тонкой на лугу. А с горы удивляет далями Неоглядный лесной простор. Утки дикие кружат стаями, Отражаясь в воде озер. И, живя не в ладу с законами, Рыбаки испокон веков Острогою бьют щуку сонную У обрывистых берегов.

И ночами летними странными В каждом спящем пустом дворе Лопухи, от росы стеклянные, Тихо светятся на заре. Вашим вербным пушистым веткам, Вашим сильным добрым рукам.

Слышу дальний звон колокольный. Это солнце гудит весной. Вижу белые колокольни, Вознесенные над землей. Как легко уходить вам было, Покидать этот белый свет! Одуванчики на могилах Говорили, что смерти нет. Знали вы, что земные звуки Будут слышать, назло судьбе, Ваши дети и ваши внуки, Вашу жизнь пронося в себе, Будут помнить о вас и плакать, Будут вечно хранить, беречь Ваших яблок сочную мякоть, Вашей нивы тихую речь… Как уйду я, кому оставлю Этот мир, где роса чиста, Эту полную солнца каплю, Что вот-вот упадет с листа?

После огненной круговерти Что их ждет, потомков моих? И смогу ли жить после смерти В невеселой памяти их? И приду ли к грядущим людям Светлой капелькой на весле? Или, может быть, их не будет На холодной, пустой Земле?.. Хорошо то пишется, Что выжжется Болью, раскаленной добела. В трудных бедах выстоял.

Были строки — память грозных лет. Получилось что-то вроде выстрела: Боль, как порох, вспыхнула — и нет. Все пустое, что теперь я делаю. Я писать, как прежде, не могу. Сердце — словно гильза обгорелая, Лишь слегка дымится на снегу…. Все кажется мне, Что исполнится срок — И вдруг распахнутся Веселые двери, И ты, как бывало, Шагнешь на порог… Мой друг беспокойный!

Наивный и мудрый, Подкошенный давней Нежданной бедой, Ушедший однажды В зеленое утро, Холодной двустволкой Взмахнув за спиной. Я думаю даже, Что это не слабость — Уйти, Если нет ни надежды, Ни сил, Оставив друзьям Невеселую радость, Что рядом когда-то Ты все-таки жил… А солнце над лесом Взорвется и брызнет Лучами на мир, Что прозрачен и бел… Прости меня, друг мой, За то, что при жизни Стихов я тебе Посвятить не успел. Вольны мы спускаться Любою тропою.

Но я не пойму До конца своих дней, Как смог унести ты В могилу с собою Так много святого Из жизни моей. Летят паутинки в сентябрьскую высь. И с первых минут пробуждается смутно Упругой струною звенящая мысль. Тебя вспоминать на рассвете не буду. Уйду на озера, восход торопя.

Я все переплачу И все позабуду, И в сердце как будто не будет тебя. Останется только щемящая странность От мокрой лозы на песчаном бугре. Поющая тонкая боль, Что осталась В березовом свете на стылой заре. Свет измученный и странный, Не желая умирать, Льется в домик деревянный На раскрытую тетрадь. И за гранью невозможной Наступает — хоть убей — Сон тяжелый и тревожный, Словно память о тебе.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress