Сновидение в саду Лидия Григорьева

У нас вы можете скачать книгу Сновидение в саду Лидия Григорьева в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Созерцание читателем открытости как горизонтальной, так и вертикальной, насыщенной чистотой и четкостью зрения. Даже говоря о разделительных, графически заданных линиях света и мрака, наделяют обозначенную двойственность мира превосходительной степенью эстетической рефлексии. Вертикаль усложняет структуру видимого пространства, которое оперирует простотой самого чувственного образа, вовлекая в текстуру стихотворения постоянно представляемое созерцание. Именно оно и переводит данное пространство в иное, поднимая по вертикали в инобытие будущего.

Так бывает с планировщиками сада, когда они рассматривают перспективу ландшафта, создаваемого ими, когда необходимо открыть вид в глубину места. Именно глубина места моделируемого сада предоставляет возможность сближения и продвижения туда, дальше. Последовательности планов, раскрываемых поэтом в стихотворении постоянны и проясняют с каждой страницей творимый мир. Там, на краю зримого, земля призывает нас приблизить смутно-видимое и прийти к радостному открытию соединения того, что здесь и того, что там.

Поэт заряжает этот путь для преодоления дистанции, отдаляющей человека от вертикальной координаты его будущего, выговаривая образы на пределе возможного, подбрасывая читателя зарядом силы выше, чем он есть. Создавая тягу вверх, он зовет и увлекает. Усилие самопреодоления — вот основой зов Поэта.

На фото-картинах Лидии Григорьевой, огромные, мускулистые лепестки садового мака со всей очевидностью, словно люди, реагируют на все изменения погоды или собственного биологического возраста.

Они взмахивают лепестками, будто руками или могучими крыльями, укрывая вызревающую головку коробочку мака от дождя и ветра "Укрывание птенца", "Вызревание зла", "Опасная красота". Они не хотят сдаваться и умирать, отдаваясь тлению с покорностью человеческой особи "Серебряные годы", "Радость жизни".

Они становятся похожи на людей или ангелов даже внешне, уходя от нас в неведомые дали, вытягивая тонкую шею, обнажая жалкий лысеющий затылок, разбрасывая вокруг себя огненные крылья или фалды багряного плаща "Уходящая натура" "Красный командир". Ей каким-то непостижимым образом удается снять цветы в движении, в динамике, близкой к человеческому бытию.

Григорьева Лидия Николаевна родилась на Украине. Детство провела на Крайнем Севере. Школу закончила в Луганске. Я и теперь так не умею Ступай же, маленький жилец, в магнитный круг его! Мне это язык царапнет, как конфета, дешевый липкий леденец. Ворошилова в бывшем городе Ворошиловграде.

Здесь не уместна суета, а суть - обыкновенна: Высокий, тихий, Божий день. Но не отбрасывает тень мой спутник бессловесный. Уже душа видна до дна. Благая льется тишина за облак поднебесный. При жизни он не знал полутонов, и жирные растенья, разрастаясь, свет застили ему. Жадно-зеленый цвет и ядовито-алый преобладали на его полотнах. Там друг его - Гийом Аполлинер изображен с лицом простолюдина, великовозрастного хитрого балбеса.

Он гостем был в лесу вообразимом и зрительно уже запечатленном на мною обожаемых картинах. О, детский холодок воображенья! Аполлинер любимую привел к "таможеннику" в лес. И здесь, в лесу, они - на мягких травах, среди цветов, в чаду малоазийском - так долго были Видно, потому-то у них такой нелепый вид, как будто у нашкодивших детей. О, этот лес - дворец его творений! Когда вхожу в него, от пряных испарений и от любви кружится голова. Кузмин Дорожки ботанического сада. Мелькает тень преступного Де Сада, смотри, не оступись и не спугни.

Тогда увидишь, как в зеленом мраке, в тени роскошных замшевых дерев, появятся магические знаки, и вспыхнут, и поблекнут, отгорев. О духи сада, дикого, лесного! Средь остролистых неземных щедрот мятежный брат почтенного Краснова, как пария, суровый, промелькнет. В глубинах субтропического сада, где мне примнился северный маркиз, где тьма, где, наподобье водопада, отвесный лес с небес свисает вниз, я там была!

В тоске и в обреченной печали, наблюдая до поры прогулку двух сомнительных ученых, забредших в запредельные миры. О, мистики, садовники и маги!

И наводящий страх миндальный привкус сатанинской влаги на жаждущих, искусанных губах! Как звали, завлекали и манили - зеленый смерч, небесная трава и сладкий запах запредельной гнили Я тоже там была! Но снова день, и ветреный, и нежный, и ты летишь, как будто невесомый бесплотный дух — в морскую даль несомый. Шмель золотистый в устье цветка долго и нежно хлопочет.

И, за витком завивая виток, в звоне зеленого зноя, шмель золотой окунает в цветок тело свое молодое. Зной бесноватый, соленая муть, грохот вблизи автострады.

Жизнь коротка, но ее обмануть - нет вожделенней отрады. Не перестанет и не улетит, далью влекомый душистой, видишь - витает, слышишь - гудит шмель золотой и пушистый. Венчиком дымным стоит над цветком жаркий дурман аромата. Это не важно, что будет потом, жизнь коротка, но чревата Я взгляд бросаю непредвзятый в десятилетних далей тьму: Но это время так далеко: И вспоминается один довольно милый одессит, но от него вином разит: И нет ни смысла, ни отваги.

Но тянется перо к бумаге. И через десять с лишним лет я снова здесь, но смысла - нет. Забытый сон на грани были. Юнец зеленый, пьяный в дым. Девицы в платьях ацетатных. Шуршит на девочках "фирма". И негде ставить уж клейма. Портальная архитектура в ажуре легком. Бар в порту "под сенью девушек в цвету". Соблазн велик - субтильный бес - да только времени в обрез, не до объятий вороватых.

Потом не сыщешь виноватых. Тут ко двору любая сука. Но, Боже мой, какая скука! Все это, впрочем, дребедень, сниму со счета этот день. Сужу с придирчивостью вящей: Я попадаю в переплет. Сама себя с ума свожу и счеты старые свожу с прекрасным городом приморским.

С высокомерьем командорским смотрю на улицы, дома, и нет - ни сердца, ни ума. Опять жарища, мухи, лето. Нет ни воды, ни туалета. Теперь нас любят, но не так: И колоритнейший таксист покажет кладбище, тюрьму, помянет войны и чуму, и привезет, хотя не сразу, в уединенную турбазу. А там - над морем раскладушка. Моя любимая подружка и терпелива, и тиха. И как сосед, что вечно пьян, в округе буйствует бурьян.

Но мой лирический герой? Он за меня стоит горой. Мы вновь возникли друг для друга, тому порукою - подруга. Он, кстати, трезвеник, педант, в любви давно не дилетант. Жена по-прежнему в бегах. Он не нуждается в деньгах. Но нет острее дефицита, чем ласка женщины забытой, а может быть и прочих дам Я по своим иду следам, полна вселенскою тоской, хоть воздух радует морской и трав медвяных пряный дух Воспоминаний прах и пух: Ведь в двадцать лет вдвойне обидно быть одинокой и - фригидной.

Не мрачной девочкой невзрачной, столичной львицею безбрачной сюда приехала опять. Не повернулось время вспять! Вольно же мне блуждать во мраке Поднаторев в портальной драке, идет с разбитою губой навстречу нам - морской ковбой. Пускай идет до поворота типаж, с эмблемою морфлота! Все это странно без привычки: Об этом всей не скажешь правды. Преодолев разброд в душе, беру готовые клише. И в жизни, и в литературе все соответствует натуре.

Расположась под сенью ивы, мы так в любви неприхотливы на берегу, во мраке лета. В плену полночного эфира под кайфом спит уже полмира. На берегу ночного моря стались мы, с судьбой не споря. И море, тяжкое как мед, то всколыхнется, то замрет. И ночь стоустая - густа. Нет ни возврата, ни креста. Трава глубокая, как мех. И сладок первородный грех. Любовь, спокойсвие и лад я положу на срочный вклад.

Такой духовный капитал не промотать, мой капитан! Но рано предъявлять счета. Он, впрочем, прочим не чета: Смотрю, как меркнут краски юга. Там спит история сама. Там много сердца и ума. Там не в чести пустая трата! И ты отвлечься не надейся в Очакове или Одессе - в пылу любовного транзита. С непостоянствои одессита сквозит вечерний ветерок.

Не запасешься жизнью впрок! Пора напропалую жить и хватит на судьбу грешить. Не утолив вседневный голод, вернулись мы в портовый город. Там рты разинув, ходят гости. Там Дюк позеленел от злости. Там сохранился образцово дворец магната Воронцова. И там имеют бледный вид дома в плену кариатид. Русалки в нетях верховодят. Там хороши морские дали.

Там не читают нам морали. Там не тиранят, не корят. Там утром чаем напоят. Добавь сюда ума и сердца. С высокомерьем страстотерпца на старый город не смотри. Но если я вернусь к герою, он может надоесть, не скрою. Пусть остается в центре мира его уютная квартира. Я на окраину - туда: И я, как никогда, жива.

На жизнь - не выдают лицензий. Необоснованных претензий к своей судьбе не предъявлю. Я дни копила по рублю с остервененьем скопидома!

Из полуночного содома душа вспорхнула налегке. Сияла ночь, шумел камыш. Все это поросло быльем - степной полынью с ковылем. Из теоремы Горьки воспоминания, прогорклы… А что мешало никого не зля, блаженствовать на солнечном пригорке в божественных окрестностях нуля. Ни окрика худого, ни проклятья… Потворствуя тебе, благоволя, в неведенье и в невесомом платье гулять с тобой в окрестностях нуля. И потакать, не гневаясь нимало, всему, что скажешь, душу веселя. Любви ненулевые идеалы остались там, в окрестностях нуля, затем чтобы, в уме перебирая подробности, прощение моля, я вспомнила: Сразу поверила этим словам: Даже венки колдовские плела: И по реке полнолунной плыла с ним - белокурою бестией.

Трепет языческий, жар и озноб, и ожидание чуда - были со мною, наверное, чтоб помнила это, покуда в городе жарком и пыльном сную. Словно бы жизнь прожила не свою: В городе шумном - кричи не кричи - светлой безумною ночью лес полнолунный, коряги, хвощи вижу, как будто воочью.

Пламя моих белокурых волос вьется, трещит и клубится Снова я слышу - откуда взялось? Вспомнила это не сразу. Я ли живу, холодея в ночи, в городе пыльном и шумном? Я ли рыдаю - кричи не кричи - в позднем прозрении умном?

Сколько колдобин, неблизких дорог, слов неродных, залихватских. Сколько погибельных - кто бы помог? Мне не избыть этой древней тоски - стыну над звездною бездной. Летние ночи стоят, глубоки, в омут глядятся небесный. И снежная лежала там пурга, калачиком свернувшись, словно лайка - за ухом можно было почесать, но я ее страшилась - это слово вселяло ужас в душу детскую мою: И вот летят ошметки ледяные полярной ночи и стучат к нам в окна.

И утром заметет дощатый домик полярного поселка - по трубу. Потом он прилетит, войдет - такой высокий и веселый, пропахший ветром ледяным, межзвездным, пропахший снежным, радужным бензином, сам - золотой от радости насущной, сам - освещенный светом, отраженным от наших лиц сияющих, счастливых Гулять меня водил не на бульвары - на близлежащий Ледовитый океан И было небо в искрах ледяных полярных звезд немеркнущих.

Не помню на Крайнем Севере беззвездного далека: Так и поныне - светит да не греет Сияний Северных космический костер, сквозь толщу времени мигает, освещая неторный санный путь моей судьбы Не я себе судьбу определила, тогда меня беда опередила Когда отец в горящем самолете не о себе подумал - обо мне: Мы встретимся в полете запредельном над бесконечным полем ледяным. Руки опустила в Енисей - холодом свело и отпустило. Мне теперь не хватит жизни всей, чтоб найти отцовскую могилу.

Через Москву - асфальтовое поле, засеянное злаками домов. Как буйно колосится урожай: Тебя здесь ждет безлюдье и бездомье, бери котомку, дура, уезжай! Но у осоловелой головы ума достанет хлеб мирской едяти. Единому и кровному дитяти чернее не предначертать судьбы. Вела тебя чугунная тропа в скопленье труб, где плавал трупный запах.

Скользила по паркетам в тронных залах, ныряла в топи сбитая стопа. Гнал грай вороний, острый, как кинжал, за горизонт, где городская свалка. Заблудшая овца, провинциалка, какой тебя Вергилий провожал?! И раздвигал рукою облака отец, когда с небес к тебе склонялся, чтоб свет по белу свету рассеялся. А ноша тяжелела, нелегка. И ты дошла до мельничной запруды. На жернова слова твои легли. Живучие синицы да ежи — и тех не видно и не слышно даже. Ни птичьей, ни звериной нет души!

Чем дальше в лес, тем от природы дальше. Лес Берендеев опоясан весь каленою стальною кожурою асфальтовых дорог. Безмолвен лес и гул моторов устрашает втрое. Неужто тих предсмертной тишиной?

Как смертный пот в лесу обильна влага. Алеет за немой лесной стеной разверстое влагалище оврага. Попробуй, вымирая, оживи, чтоб птичий гам вернулся в падь больную.

Мы на лесной построили крови свою цивилизацию стальную! Мы вывели породу янычар: И вой чумной собаки по ночам предвестие грядущих войн межзвездных. Настанет ночь и всяк второй уснет, в желудок накидав мепробомата.

Свинец зависнет в воздухе, бензин железной радугой украсит водоемы. Смотри — увидишь, только рот разинь, агонию реки или уремы. Кто так природу режет без ножа, азартно и сумняшеся ничтоже? Успехами прогресса дорожа, как кожуру с земли сдирает кожу?! Столь призрачна, натужна, не нужна о будущем невнятная тревога Стучит в лесу последняя желна ожесточенно призывая Бога. Не избалован светом бренной славы, кто изобрел для нас тугие сплавы, что легче воздуха, но и креста - тяжеле.

Мы этого не ценим неужели? Придется нам, перемогаясь, жить, к железной каше привыкая с детства. Могучего грядущего младенца в чугунные пеленки положить. Кто ласточек под кровлею ютил, под золотой сияющей стрехою, тот помнит легкий звон потусторонний иных миров.

А деды говорили, что это духи предков обитают под кровлею магнитного земного и теплого, и хлебного житья. Все впору — по ноге всегда обувка — и сивый дед сидит, качая внука, и ласточка летит, и благовест серебряный стоит над всею вечереющей округой. Кто маленького мальчика растил, тот помнит теплый свет ночных небес над легкой колыбелью и утренний домашний сенный запах майских трав молочных, исходящий от детской головенки, шелестящей под теплой материнскою рукой.

Кто колыхал дитя в его колыске, тот видел близко вечности венец и ореол бессмертия над жизнью, и, может быть, последнюю минуту он примет, как языческий мудрец спокойно принимал цикуту. Кто бабочку ловил, но не поймал, тот помнит легкий смех, звенящий в душной комнате души, распахнутой в пространство.

Душистый, как цветочная пыльца, медовый, травяной, как бабочка цветной и пестрый смех запомнит тот, кто бабочку ловил, кто жил еще тогда-а, когда луга и поймы, леса, сады и веси зе-ле-не-ли, цвели, благоухали: И где теперь тяжелый снег цветной, невкусный, неземной — ребенок ловит мой. Кто папоротник видел во цвету, в густом лесу языческой любови, тот помнит силу жизни, и тщету мирских сует, и колыханье крови.

Тот, кто любовь увидел во плоти: Где папоротник цвел — там свет не близкий Кто на небе все звезды сосчитал, но не был в достоверности уверен, кто правоту всему предпочитал и потому наврал, как сивый мерин — зачем все это выпало ему? Он правду знал, но не проговорился. А достоверность, как бубонную чуму, давно повывели Кто в небо нагляделся до одури — и все ж несчастлив был в сухой волне полночного безлюбья, тот пестовал, лелеял и взрастил лишь боль сердечную тупого честолюбья.

Кто хоть единожды над пропастью повис, одной рукой держась за перст небесный, тот слышал в пустоте разбойный свист и зов бестрепетный из тьмы разверстой бездны. Кого удержит тонкий волосок, связующий телесное с духовным?

И херувима нежный голосок, и дьявола тяжелый бас греховный - услышит тот, кто с бездною на "ты" единожды, но был запанибрата. Кто вышел их пучины пустоты - не будет ни о чем судить предвзято. Кто в шуме непролазном городском сновал, себя забыв, других не видя, тонул в потоке бешеном людском и кто, подобно миллионам мидий, все ж прилепиться к скалам успевал или к спасительным прильнуть бетонным сваям, и кто впустую рот не разевал, тот преуспел, но стал неузнаваем.

Кто тест на выживаемость решил в условиях сверхскоростного стресса, воз будней вез, не надрыая жил, - не может тот не вызвать интереса у социологов, поэтов и врачей, как среднестатистический образчик, как поглотитель благ, еды, речей И вот уже звенит будильник в понедельник Кто трезвостью особой не грешил, но до горячки белой не допился, кто как задачку школьную решил житье-бытье и кой-чего добился.

Кто выправил к зиме себе пальто и шапку из песца для половины, тот звезды с неба не хватал, зато ни в чем такие люди не повинны. Кто воздуха холодного глотнул в родных необихоженных просторах, кого в дугу тяжелый труд согнул в полях, цехах и каторжных конторах. Кто горе мыкал, но в краю родном не уставал при жизни обживаться, кто прикрывал гузно свое рядном, но не бежал за море харчеваться.

Кто волю в чистом поле нагулял и в мятной полежал траве, и ржавой, кто сотни раз на дню судьбу не клял и счеты не сводил свои с державой. Тому на ум не приходил намек вдруг катануть на мир большую бочку. Тот помыслы обильные облек в прозрачную, как облак, оболочку. Кто искушаем был не сатаной, всего лишь нашим русским мелким бесом, кто счел такой соблазн неполновесным, но был обласкан малой силой злой.

Кто ласкою, как пыткой был томим, кто пламенел, тот изошел, как дым, взошел, как столп, истаял в поднебесье, очистился и стал неуследим: А дело то — не бесье. В ушко мое Звездная Дева вдевает стеклянную нить. В последнем усилии вникну в слова, что сказала мне мать. Сказала, что я - недотепа, сказала, что я - пустоцвет И гнев ее хлеще потопа, и горю сравнения нет.

Приму наказанье воронье и жгучую острую спесь. Затем, что я жизни не ровня, мне горя и гнева не снесть. Вот слово уже заживает Вот мать умолкает, тиха.

А Звездная Дева сшивает лоскутную пестрядь стиха. Джамбинов Будь она проклята - эта ночная долина! Этот полночный, морочный, молочный туман! Сном одолела и, подлая, с ног повалила, заполонила, наслала полынный дурман. Шел я к любимой, да ночь по дороге застала. Шел налегке, лишь любовь мне светила, святей Как это вышло, что света в пути не достало?

Длинные волосы - или туманные пряди? Морок болотный - иль вправду нагие тела? Сорок блудниц, как ни глянь, ровно сорок по кругу: Каждая тянет немыслимо длинную руку: Отдай все, что можешь! Ведьмы настырные грабили хуже татар. В душу впивались, просили, вопили, трясли. Вывернул душу и вытряс последние крошки - не пропускают! По кругу, как в землю вросли! Гоголь с Булгаковым шутки шутили не злей!

Ведь улетела к любимой моей телеграмма - ждет не дождется меня в коммуналке своей. Снял я футболку и пыльные сбросил кроссовки, думал исчезнут исчадия с первым лучом. Но плотнее смыкались бесовки. Джинсы стянул, все им мало и все нипочем! И как ни в чем не бывало, к любимой вернусь. Я приведу ее в волглую эту ложбину, буду ласкать ее здесь же - вот только проснусь!!! Кто там стучит в мою дверь? Что за поздние гости?

Двери балконные ходят зачем ходуном? Чьи там белеют дождями омытые кости? Как беленой опоили меня перед сном! Вот я проснулся в предчувствии черном, знобящем. Дверь распахнулась - я вышел на хлипкий балкон. Ворон ли вещий, литые слова говорящий? Ветер ли вящий гоняет бесстыжих ворон? Внемлю покорно, отравленный сном небывалым, истинам ветхим, которым за тысячу лет: Кто поступится малым, все потеряет навек, хоть Господь милосерд Знаю теперь, что ответить бесовкам негодным: Мне вам нечего дать!

Но в прозрении богоугодном только любовь может эти слова подсказать. Знаю теперь, что в долине ночной, нелюдимой, душу мою обглодали, на нет извели. Нет у меня - ни меня, ни души, ни любимой! Гроздья тумана, как статуи в землю вросли В крымских степях, где туманны ложбины глухие, помню могилу, над нею не помню креста. Зачем беспокоить себя недомогой, зачем напрягаться, прорехи латать, когда недогадку легко разгадать: Какая разница, где мне спать — в Будапеште или во Львове?!

Это блаженство для единиц: Словно никто нам ни сват, ни брат, снова приди — и рухни. Утром разбудит тебя аромат австро-венгерской кухни. Куда они бегут стремглав, подобно многоводным рекам все сущее в себя вобрав? И смотришь с глупым выраженьем, как будто видишь в первый раз молекулярное броженье огромных человечьих масс.

И хоть предчувствие неясно, сообразишь не без труда: Ее критическая масса вот-вот сама себя сомнет. Земля горит, как нефтебаза! А ты стоишь, разинув рот.

Мосты над Дунаем гудят, как органные трубы. Дождь идет снизу вверх, подпирая небесные своды. Но душе не хватает щемящей лирической ноты, и она обмирает и звенит, как полночный эфир. А мосты над Дунаем играют хорошо темперированый клавир. Душа, что сладко болит, обмирая, когда он бредет не спеша под звездами чуждого края.

Что есть у цыгана? Любовь — нежней сосунка-жеребенка, коль всякая новая новь в нем будит певца и ребенка. Полет души в поднебесьи бездонном, когда он неслышно поет, безвременьем гордый бездомным. Закон — свободы, любви, безучастья.

Вокруг такое к нему отношенье, когда ощутит он не вдруг отчаянье и поношенье. Как собака в сердце укусила! Он кобылу оседлал гнедую и погнался в поле за луной. Он жену оставил молодую! Крик ее повиснул за спиной. Как она рвалась и голосила! Ветер в небо крик ее унес. Как собака в сердце укусила — полудикий шелудивый пес!

В бешеной полночной круговерти мчался он, горяч не по летам. И за ним бежала по пятам быстрая собака скорой смерти. Он умер, а скрипка играет И месяц, как дышло, торчит: Он умер, а скрипка звучит!

Поет до потери сознанья. Заброшенный старый карьер, как дека усилит звучанье. Астральная музыка сфер в ночное ворвется молчанье. Один из окрестных крестьян, что в церковь спешил в воскресенье, услышал: К заутренней службе зовет, священнику сердце сжимая.

Цыган и скрипка были там обое. Цыган пришел на берег ледовитый, невесел был, но горем не убитый. Он скрипку вскинул и смычком водил, как будто во вселенной был один! Над ним парил полярный авиатор, и синкопировал мотор, как синтезатор!

Над ним мигал неумолимый спутник. А он играл - неутолимый путник! Он так играл и люто бесновался, как будто тут навек обосновался!

Он с морем спорил. Он играл такое, что никому из нас не даст покоя! Не слышен и незрим, струился и звенел в ночи Гольфстрим. Если б могла — разлюбила! Что же я так невольна?! Разве же я не цыганка? Сердце во мне не мое? В свете свечного огарка тускло блестит лезвие. Звезды глаза искололи, выдуло степи к утру. Что за невольничья доля? Эта любовь - не к добру. Табор родной позабыла, бросила мать и отца. Выпила воду с лица! В синих глубоких глазницах сладкой испила воды.

Стынут на мокрых ресницах колкие звездные льды. Холодно мне и остудно, сердце трепещет, дрожа. Переливается ртутно жало стального ножа. Золотила ручку, добавляла сверху, только все неладно вышло на поверку: Родится под Троицу, тем сердце успокоится.

Вот ведь что неправда: Золотила ручку я цыганке снова, и она сказала вещее мне слово: Вокзального меда полна ячея. Товар, что всучит тебе эта нахалка, не стоит порою свечного огарка: И это наука — на первых порах.

Напрасно кусаешь ты собственный локоть: Цыганки сидят на ступенях музея… г. Закутил я на старости лет, все прекрасно — а радости нет. Как цыганка меня обнимала!

Миловала — а радости мало… Друга верного встретил в пути — нету радости, как ни крути! Лихоманка ушла, как в песок, - хоть бы радости на волосок! Сколько раз уже смерть подступала, миновала — а радости мало. Неужто ему не фартит? Придет, как ночная удача, цыганка, что в очи глядит, доходы за пазухой пряча.

Неужто ее он подвиг украсть, ворожа, хорошея? Неужто он также безлик, хитер, как его ворожея?! Неужто он страшен, как тать.

И это сомненье под стать явлению солнечных пятен. Ведь он не напрасно возник из света, любви, ликованья: Ах, этот прохожий цыган! Ах, тертого меха цыгейка! Ах, чистой воды чистоган! Но слово мое — не копейка! И этот словесный накал — лишь пафос любви оголенной: Зачем по цыганским следам иду, ворожа и балдея? Затем, что я душу отдам не в лапы писца и халдея!

Затем в пустоту говорю в пространстве безмерного мира, что ведаю я, что творю: Как в юбке сатана, стоит шатер. Из тьмы на них глядят гляделки тюрьмы, чумы, сумы. Обидные проделки бродячей их судьбы и бремени свободы сошли бы с рук — кабы не делали погоды. Горит костер — цветком магическим, полночным: И слышен звон литой цыганской горней кузни. Там отблеск световой не молнии лиловой: И блещут до утра зарницы над полями.

До ослепления улицы голы и сухи. На невеселых, на серых пустых мостовых цыганки сидят, как большие зеленые мухи. И понимая, что могут меня обмануть и нагадают неправду: Сошью себе платье из лепестков - сомнут.

Съем лепесток - пересохнет во рту. Укроюсь лепестками - замерзну. Осыпьте могилу мою лепестками - встану. И временами так неспешно шла, на вузовский учебник налегая, как будто предстояла жизнь другая, как будто я жила взаймы и впрок. Как завязавшая босячка, смотрю светло, благообразно. Здесь быть открытою - неловко. Здесь стол обильный накрывают, но душу, как татуировку, весьма старательно скрывают. Ах, этим людям жить несладко: Как умудренная солдатка, я свой визит претерпеваю.

Как будто в суд пришла повестка: Как нелюбимая невестка, сижу - тихонею тихоня. Словесная не в моде драчка - она не делает погоды. Я сатанею, как морячка, что мужа ждет уже полгода! Шипит в магнитофоне лента, поет певец на итальянском. С унылостью интеллигента я наслаждаюсь мезальянсом. Неблагодарная попытка себя смирить хотя б однажды: Сновидение - пропасть, в которую сладко упасть.

Сновидение - робость и тайная детская страсть. Сновидение - рыжий коверный, заживающая каверна, санаторий для ТБЦ с мукой сладкою на лице.

Вожделение — ротапринт, размножающий наши желанья, где всякий подумает: Вожделение - это деление на неравные части, отчасти от счастья, немного от горя.

Где тебе по колено море, где не можешь себя обуять, где тебе меня не понять, а тебя понять — я боюсь! Вожделея, тебе приснюсь… г. Мы жили в эпоху подтекста: Поэзия стала бесцельной, обильной, как хлеб дармовой.

Мы были, как голос за сценой, едва различимый, живой. Стою я в рядах поределых ровесников в бедных пальто.

Но в пределах… Безвестны пока. Ты путаешь голод телесный с духовною жаждой. И я не тебя поучаю: Я нынче себя уличаю в наличии мысли не модной: И все же неисповедимы пути меж двумя полюсами - меж злом и добром. Потому-то мятущийся дух - не бесплоден.

О, только бы бес не попутал! А впрочем, твой выбор - свободен. Там тьму рассевает собой не фосфорное излученье, а вечный надмирный покой: И он, поразмыслив, поймет: И пусть нам достанет ума постигнуть, покуда не поздно, что память людская сама по сути своей — светоносна.

Тут ждали ежедень таинственного знака. Тут славно жили встарь. Могли бы жить и лучше… Тут клали на алтарь и слово, и созвучье. И заполночь, в тиши, не суд земной вершили: И церковь на холмах сама вписалась вроде в безудержный размах литфондовских угодий.

Как жил он в годы те, отшельник и пустынник? В огульной немоте дом опустевший стынет. Но свет еще горит, прощающий, прощеный: Хрестоматийный строк не смыть хулой и бранью. А память — оселок народного признанья. На свалке городской гнездо, попробуй, свей!!! Во сне она летала. Поскольку сон вершился в полнолунье. И приземлилась возле самой клуни на дедов двор, заросший спорышом.

Трава - как бархат под босой ногой. А третьи петухи еще не пели Она металась в скомканной постели: Вовсю светила полная луна. Вдруг во дворе Варвара не одна?

Она прикрыться чем-то захотела, украдкой двор просторный оглядела, как детство незабвенный, но увы Не ульи, не рогожные мешки, что так уместны во дворе крестьянском, а золотые блещут корешки - на русском, на французском, на испанском! Не чечевица или там фасоль горой лежали у беленой хаты, а выставляясь всяк на свой фасон, тисненые теснились фолианты. Луна смотрела вниз на эту небыль. Но за какие, собственно, грехи стояли книги под открытым небом? Скользя по оксамиту спорыша, приблизилась она к шкафам огромным.

Саднила оголенная душа, взалкавшая Брокгауза с Эфроном. И как ей сон от яви отличить, а женственнось свою - от малолетства? Когда б ей книги эти получить все разом, задарма - сиречь в наследство!

В конце концов, ни золото монет, ни жемчуга, сапфиры и топазы, ни рослый дог и ни шотландский плед - не тронули ее души ни разу. А зависти в ней не было и нет.

И как бы ни жила она убого, роскошный ни один апартамент не вызвал нарекания на Бога. Единственное, что ее влекло, что привносило в жизнь немного света, что возбудить желание могло: Те книги вожделенны и важны, какими ей не обладать от веку: За что же ей страдания сии, тяжелые душевные вериги? Ведь часто, отрывая от семьи, отец и мать ей покупали книги.

Отец бы мог, не надрывая жил, скопить для дочерей добра немало, когда бы дослужился и дожил до должности штабного генерала.

Под хвост попала как-то раз шлея: Его взнуздала новая семья. Он был теперь полковником в отставке. Рыб покрупнее - ловят на блесну Тут мало отношения ко сну, все это просто так пришлось ко слову. Любой стежок ложится на основу. Ей снится сон, вестимо, о том, что жизнь с мечтой несовместима. Такая тут взяла ее тоска! Такой сквозняк в душе, такая свара! Кольнуло ниже левого соска. В слезах проснулась бедная Варвара.

Такие сны - кромешная беда. Она с усильем подавила всхлипы. За стенкою Аглая, как всегда. В пределах погорелого театра был кабинет ее полуподвальный - просвет меж молотом и наковальней. Она была всего лишь зав. Но прибегали все к ее участью: В театре быт, конечно, живописный: Измученная этою интригой, Варвара вечер провела за книгой, массивною, в застежках золоченых, где много истин, в Слово облеченных. Потом курила долго в темноте. За стенкой билась "Леди карате" на раздобытой видеокассете.

Легко Аглае жить на белом свете! Она своей увлечена игрой. Варвара, как ни глянь, все в жизни перемена - сумела явь от сна однажды отличить: Не ссучилась, а нить судьбы смогла ссучить Без пастыря - вотще - не сотворить обедни. Варварины ли сны, мои ли - снова - бредни: Но бредень не пустой пришел из мглы морской Что неймется душе неуемной? Что за помысел мучит яремный? Отчего, почему да откуда? Злую боль достаю из-под спуда, подношу, как рабыня из Кафы, вместе с чашечкой черного кофе: Ласку с окриком вновь чередую, и - колдую, колдую, колдую Рвусь на волю, ярюсь!

А на деле - я прикована к этой галере. В темный провал низвергаюсь, ведома черною лестницей нашего дома. Вслед, ухмыляясь, почешет в затылке пясть ненавидимой битой бутылки, глядя, как лихо — по кромке ножа! Я пробегаю, крича на лету: Он ли — нечистый — во всем виноват? В нем или в нас нескончаемый ад?! Видишь, летит ненасытная стая, огненным зудом пространство пластая.

Двери толкнула — меня не догнать! В бездну нырнула зудящая рать. Двадцать второе сомкнулось кольцо. Шерстью паленой пахнуло в лицо! Я убегаю, роняя слова:

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress