Съешь меня Аньес Дезарт

У нас вы можете скачать книгу Съешь меня Аньес Дезарт в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Денег нет, друзей нет, крыши над головой тоже нет. Подделав документы, она берет в банке ссуду и открывает маленький ресторан, назвав его "У меня" - как тот пирожок, что нашла Алиса в Стране чудес. Чудеса творятся и в ресторанчике Мириам, которая с головой ушла в работу. Еще не подозревая, что настоящая жизнь для нее только начинается. Книгу прочла полгода назад, но почему-то до сих пор испытываю душевный даже телесный трепет, глядя на нее.

Автор показывает изображения Бога различных религий и верований, начиная с мифов о сотворении мира и человека, показывает его помощников-ангелов и святых, рай и ад. Это спокойная и немного медленная книга о жизни главной героини, наполненной событиями, некоторые из которых вызвали у меня весьма неоднозначную реакцию. Удивительная, тонкая, пронзительная книга, испорченная дурацкой несоответствующей содержанию обложкой.

Меня обе мои жизни выучили. Давнишняя, в которой я была женой и матерью. Мой собственный ресторанчик будет и небольшим и недорогим. Отведать там можно будет всего того, что я сама придумала, и того, что я позаимствовала, и того, что, позаимствовав, усовершенствовала.

Никакой музыки — она действует мне на нервы, а светильники под потолком будут оранжевые. На авеню де ла Репюблик я уже заказала огромный холодильник. Там же мне пообещали продать уцененную микроволновку и варочную панель. Но продавец не засмеялся. Самооценка дамы должна быть высокой, уцененные не пользуются спросом у мужчин. Там же я присмотрела посудомоечную машину, маленькую, всего на пятнадцать приборов. Он пообещал, что разрекламирует мой ресторан среди покупателей.

Пообещал, что однажды и сам нагрянет ко мне поужинать. Соврал, конечно, но мне без разницы, очень надо его кормить! Я взялась за дело с любовью, взялась из-за любви. Но разве всех посетителей полюбишь? Ни друзьям, ни родным я не сообщила, когда открывается мой ресторан. Вернее, назвала не тот день. Все, что можно, подготовила заранее, остальное — перед подачей на стол, в последний момент. Но этот момент так и не наступил. Никто не знал о существовании ресторана. С полудня до половины четвертого меня трясло от волнения.

Силы на исходе, тревога ледяной рукой сжимала живот. Стоило какому-нибудь зеваке остановиться перед витриной, потоптаться у дверей, я мысленно гнала его прочь. Либо полный ресторан, либо пустой! Лучше уж совсем никого, чем один-единственный гость.

Я решила, что мой ресторан будет работать и днем и вечером. Наверное, для начинающей перебор? Впрочем, ошибок не избежать. У меня ведь никогда не было собственного ресторана. К примеру, меня долго занимал вопрос о продуктах. Побольше их покупать или поменьше? И сколько использовать сразу? И что делать с остатками? Думала я, думала и придумала. Свежую рыбу в первый день жаришь, на следующий запекаешь то, что осталось, на третий готовишь рыбный паштет, на четвертый — суп.

С каждым днем истина все очевидней. В начале жизни мы не одолеваем крутой подъем, а съезжаем с горы, без усилий, беззаботно и весело. Все нам в радость и в удовольствие — любой вид, любой запах — недаром кажется, что в детстве все пахло особенно вкусно. Но пройдет не так много лет, и ты начнешь различать впереди отвесную стену.

Поначалу не верится, что до последнего вздоха будешь с трудом карабкаться по ней, а не ехать вниз, стремительно и незаметно. И вот однажды, ненастным осенним вечером, моешь в который раз заляпанный пол на кухне, полощешь тряпку в ведре, и вдруг наваливается тоска, черная и тяжелая, как свинцовая гиря. Выжимаешь видавшую виды тряпку — чего только ею не подтирали: Выкручиваешь ветошь, протертую до дыр, и чувствуешь, как скручиваются узлом кишки, колотится сердце, гоня по жилам липкую кровь, которая в этот миг кажется такой же тяжелой и черной, как вода в ведре.

И захлебнулась бы в слезах, да дел полно: Жизнь твоя, никто ее за тебя не проживет. Я ни одной не пропустила. Все начиналось с мультика: Герой составлял единое целое с окружающим миром. Человечек весело шагал, напевал, бормотал что-то себе под нос, но внезапно та самая линия, которой он был нарисован, обрывалась прямо перед ним. И он вопил на смешной тарабарщине, похожей разом на итальянский и на французский, нечто вроде: Иногда удерживался на краю.

Иногда ему удавалось продвинуться вперед, воспользовавшись кусочком пройденного пути. Он был из тех, кому изо дня в день приходится класть рельсы и наводить мосты, чтобы поезд его жизни двигался дальше.

То есть был просто-напросто взрослым человеком, мучительно карабкающимся к небытию. Каждый рано или поздно подобно этому человечку окажется перед пропастью. Линия оборвалась, и винить решительно некого. Линия оборвалась, потому что мы вели ее не твердо. Совсем другое дело — упорно гнуть свою линию. Мало пуститься в путь, хорошо бы прикинуть, куда он выведет, а потом без устали подправлять дорогу, выравнивать неизбежные рытвины и ухабы благодатным податливым материалом — собственными надеждами и мечтами.

Бывает, наши тяжкие инженерные работы идут на лад сами собой, мы движемся быстро и легко, словно по мановению волшебной палочки, и облегченно вздыхаем.

Нам кажется, что беды и трудности позади, что отныне все пойдет как по маслу. Наивные дураки, до чего же короткая у нас память! И мы тихо-мирно приближаемся к обрыву, а потом с ужасом и отчаянием вглядываемся в пустоту. Мы без сил, мы такого не заслужили! На кого нам опереться? Все устали не меньше нашего. И родные, и близкие, и друзья.

Вот тогда-то, если, конечно, повезет и хватит мужества и безрассудства клюнуть на приманку непредвиденного, к нам приходит любовь. С ее приходом заканчиваются дорожные работы. Мы больше не мостим дорогу к небытию, перед нами — висячий мост, путь в вечность.

Сегодня вечером брат пригласил меня в ресторан. Мой брат Шарль — славный малый, так все говорят, и это правда. Ни единого недостатка, сплошные достоинства.

Безмятежно спокоен, чуток, надежен, находчив. К тому же чувствует себя непринужденно в любом обществе, при любых обстоятельствах. Словом, исправленное и дополненное переиздание меня самой. В детстве я из себя выходила от его невозмутимости. Сама я могла бесноваться, вопить, ругаться, трясти кулаками, рыдать. Его улыбка, его загадочная улыбка реяла развернутым парусом, а длинная шея казалась мачтой. Шарль моложе меня на четыре года.

А мне кажется — на целую вечность. Он позвонил мне утром, как раз когда за Венсаном закрылась дверь. Если их нет в расписании, можно отдыхать в любой день. Раз ты не сможешь уделить мне целый день, устроим хотя бы выходной вечер. Мой брат путешествует, много и с удовольствием. Он не страдает морской болезнью, и смена часовых поясов ему нипочем. Я знаю об этом не с его слов. Он никогда не хвастает. Просто раньше мне случалось ездить вместе с ним, тогда-то меня и поразила его исключительная выносливость.

Как услышу тебя, так сразу все брошу и прибегу. Я не могу закрыть ресторан. Один вечер роли не сыграет. Жди, я за тобой заеду. Я старше, но Шарль командует мной, потому что он умней. Это было ясно с самого начала. Так уж фишка легла. Будучи совсем крошкой, Шарль уже подавлял меня своим совершенством. Он никогда не капризничал и на удивление исправно проделывал все, что положено младенцу. Отлично ел, отлично спал, да и во всем остальном был выше всяких похвал.

Долгое время я, содрогаясь от ненависти, вглядывалась в его глаза. И видела в свинцово-серых блюдцах свое отражение. Наклонялась, чтобы рассмотреть себя получше. Он протягивал ручки, хватал меня за щеки и принимался рассеянно сосать мой нос.

Несмотря на собственный нежный возраст, я не могла заподозрить его в глупости и порадоваться. Я считала, что это у него такое своеобразное чувство юмора. Шарль выбрал невероятно изысканный ресторан. Я в таких еще не бывала. В противоположность брату я в незнакомой обстановке теряюсь.

Здесь все было продумано и подобрано с исключительным вкусом. Я заметила, что скатерти положены небольшие, специально, чтобы из-под них кокетливо выглядывали точеные изящные ножки столиков. Эта деталь меня поразила: И вилки с ножами какие-то необычные; по виду старинное серебро, начищенное до блеска, а возьмешь — они легче пушинки.

Совсем невесомые, кажется, будто ешь руками, будто еда сама оказывается во рту. Мне стало мучительно стыдно. Я жалкая неконцептуальная собачонка.

Я заказала карпобротус и трюфели под соусом. У него мясистые листья, плотно прилегающие к толстому очень вкусному стеблю.

Понятия не имею, где его покупают. Последнюю я добавляю в дичь: Хотя не все со мной согласны: Невзирая на неудачи, я отважно выхожу за рамки обыденного. Это мой долг перед природой и ее дарами. Сыр с белым вином. Я рушу привычные сочетания, то и дело крою не в масть. Непонятно, как в этом ресторане устроено освещение. Ни люстр, ни свечей — мягкий свет струился неведомо откуда, обтекал нас расплавленным золотом, вернее, мы сами плавились в золотом сиянии.

Оно ласково обволакивало моего брата, меня, других посетителей. Словно мы ужинали на закате солнца, а закат все длился. Нимбы осеняли головы официантов. Мы все были так прекрасны, что мне подумалось: Благая всемогущая рука погрузила нас, пряничных человечков, в патоку забвения и неги, украсила наши щеки и лбы радужными полумесяцами. Я не ожидала, что знамение, указующее, что я сбилась с пути истинного и непомерно возгордилась, будет явлено мне столь зримо.

Я не пудель, спасовавший перед доберманом, не пекинес, испугавшийся Лабрадора; я плюшевая собачонка, причем замызганная, никудышная, никому не нужная, что пылится на витрине захолустной бакалеи, поскольку некогда возомнила себя очаровательной игрушкой, способной привлекать покупателей.

Я не ждала опять-таки, что именно Шарль подтолкнет меня к осознанию горькой истины. За какие грехи он привел меня сюда? Может быть, решил, что милосерднее разрушить иллюзии одним махом, внезапно и быстро? Не пробовал моих кушаний, не видел моих столов и стульев. Брат все это время что-то мне рассказывал. С тех пор как мы пришли в ресторан, он не умолкал ни на минуту. Самое ужасное — я ничего не слышала. То есть я слышала звук его голоса, словно шум прибоя, который то завораживает, то раздражает, то убаюкивает, то бодрит, но не понимала ни слова — да и кому удалось бы различить слова в рокоте волн?

Во избежание недоразумений лучше признаться сразу. Лишь бы не оказалось, что он сообщил мне о смерти невесты, потере работы или неизлечимой болезни. Я не на шутку испугалась, что так оно и было. Но брат в ответ лучезарно улыбнулся:. Могу кратко пересказать содержание своей выдающейся речи. Во-первых, я говорил о новой гимнастике, которую делаю по утрам.

Во-вторых, о том, как обнаружил это очаровательное заведение. Он обвел все вокруг широким плавным жестом с таким скромным видом, будто весь зал, столики, официанты и даже гости принадлежали ему издавна и по праву.

Однако Шарль по-прежнему улыбался. Он ничуть не обиделся. Он смотрел на меня с любопытством. Он хотел понять, чем меня унизил ресторан. Может быть, все дело в нашем еврейском происхождении? Или мои взгляды резко полевели с тех пор, как мы виделись в последний раз? Или мне не понравился салат? Я объяснила, что чувствую себя полной идиоткой, потому что… Черт!

О чем тут спрашивать? Я тоже открыла ресторан! Тружусь с утра до ночи, света белого не вижу. Весь день стою, мешаю соусы, так что спину ломит и руки отваливаются. А ничего оригинального придумать не могу, и стиля нет. Официантка из меня никудышная. Не умею разговаривать с посетителями, непринужденно болтать, острить. И я прекрасно понимаю, что ничего не смыслю в ресторанах, что это особое искусство, профессия, а я неуч, отсюда и чувство унижения.

У меня вообще ни знаний, ни умений, я неудачница, дура набитая, жалкая собачонка. Лучше бы мне исчезнуть, провалиться…. Я удержалась и голос не повысила, но справиться со слезами не смогла. Я расплакалась именно в тот момент, когда к нам подошел официант, красивый юный брюнет с длиннющими ресницами, и переменил тарелки. Брат выглядел растроганным, поблагодарил проникновенно, и можно было подумать, будто я плачу от умиления, ведь все так вкусно! Без лишних слов он сместил акценты, и мои слезы выглядели теперь слезами возвышенного эстетического наслаждения.

Низкая истина завуалирована, неловкости как не бывало. Юноша сочувственно мне улыбнулся. Он разделял мой глубинный непередаваемый восторг, во всяком случае, думал, что разделяет. Острота салата и кислинка уксуса — какая гармония!

Наверное, относя тарелки, он сказал шеф-повару, что его искусство заставило рыдать очередную посетительницу. А тот с особым чувством наточил огромный нож — в широком лезвии отразились плотоядные красные губы — и вонзил его в нежный сочный телячий бок, чтобы поощрить меня отбивной. Мне стало стыдно, что я раскисла при Шарле.

Я хотела быть сильной, благоразумной, волевой. И внутренне взывала к утерянному философскому трактату, бодрому и трезвому: Я гордо расправила плечи, глянула на брата, и мы так и покатились со смеху:. Ты же действительно владелица ресторана. Я был не прав. Один — ноль в твою пользу. Будь у меня ресторан, он походил бы на этот. А твой, я уверен, совсем другой. Твой не такой, как все остальные. Не понимаю, отчего я уродился посредственностью, а ты — яркой индивидуальностью? Шарль сокрушенно покачал головой.

А я подумала, что жить, как живет брат, мне тоже не хотелось бы. В первый раз он женился на своей сокурснице, положительной, но не слишком красивой девушке. Они родили двоих детей, пышущих красотой и здоровьем, воспитывали их по всем правилам: Потом Шарль бросил жену: Нашел себе другую, помоложе и покрасивее; теперь мучает ее, не разрешает завести ребенка.

И все это время он зарабатывает кучу денег, чтобы хватало на жизнь, чтобы можно было угостить сестру, и, подозреваю, не только сестру, великолепным ужином в таком вот роскошном ресторане. Я бы так не смогла. Да, мой брат — парусник, а я пакетбот, но у меня слишком узкий киль, слишком подвижный руль.

Чуть тронешь, мигом окажешься за тысячу миль от места назначения. Я маленький корабль, но меня тянет в большое плавание. Вблизи порта, вместо того чтобы встать на рейд, я дрейфую и лечу прямо к дамбе, рискуя разбиться вдребезги.

Без бурь и ураганов я доплыла до полного крушения. Да, я заметила, как отчаянно мне сигналил маяк где-то там, вдали. И в ответ на предупреждение ответила: Увы, было слишком поздно.

Зарядит, как осенний дождик, тоску наводит: Брат очень похоже изобразил воркотню отца. Тот решил давно и бесповоротно, что ничего кроме отвращения окружающий мир внушить не может. Настройся, через минуту я перевоплощусь, и она окажется здесь, перед тобой. Он закрыл глаза, наморщил лоб, сосредоточился, а когда открыл, передо мной в самом деле сидела мама. Словно по волшебству, лицо у него стало уже, губы пухлее, при этом они сложились бантиком, нос слегка заострился, брови поползли кверху, он смотрел на меня с укором и мольбой.

Брату удалось передать малейшие нюансы маминой интонации, весь букет: Я утратила чувствительность к маминым пощечинам. Мы улыбаемся, стараясь не встречаться взглядом. Шарль прикрыл глаза и снова стал самим собой, наваждение исчезло. Стоит нам с братом обрести друг друга, наши души соединяются, как половинки волшебного перстня, все прожитое сгущается в момент встречи, детство, юность и зрелость сливаются в одно.

За оградой взрослой благопристойности таится пространство наших детских игр, таинственная страна, куда ведет едва различимая дверь в стене. Все здесь к нашим услугам: Иногда нам так хорошо!

Мы разводим в темноте костер и спасаемся от внешнего мира в магическом круге его отблесков, венчающих нас золотыми коронами. Его пламя питают не ветки или щепки, а общие воспоминания и шутки, которых никто кроме нас не поймет.

Неважно, начальники мы или подчиненные, разведенные или женатые, у нас больше нет ни детей, ни друзей, окружающий мир исчез в этом ласковом огоньке, реальны только наши выдумки и мечты. А иногда нам здесь неуютно. Сухая земля растрескалась, нет травы, зато разросся чертополох, негде сесть, пыль выедает глаза, костер чадит, в дыму мы кажемся друг другу чудовищами.

И понятно, что мы оба сильно сдали, раз тайная дверь в стене захлопнулась у нас перед носом. На долгие годы Шарль покинул наше заветное пространство. Вернее, он появлялся, но с отсутствующим видом, по обязанности, не по велению души, поскольку душа его жила будущим.

Честолюбие брата вытеснило меня из его круга — он счел, что я ему неровня. Я осталась одна у кострища и все ждала, когда же он вернется и спасет меня от безжалостного времени, ведь оно неумолимо, неуклонно шло вперед. Вот он вернулся, молча сел напротив, чиркнул спичкой разочарования о серу обманутых надежд, и мгновенно запылал огонь. К нам вернулась юность. В тот вечер, сидя в роскошном ресторане, мы запалили огромный костер радости. Брат взглянул на меня с удивлением.

Чтобы он не подумал, будто я жалуюсь мы не терпим нытиков , я поспешно добавила:. Их так трудно заполнять. Я не ждала, что на меня обрушится столько бланков, платежек, страховок и налоговых документов — в них сам черт ногу сломит!

Кстати, я и сотой доли налогов не заплачу. И с покупками не справляюсь. Все говорят, что за продуктами нужно ездить на оптовый рынок, но нет машины, так что обхожусь обычным рынком и супермаркетом.

К нам приезжал один дядька. Не какая-нибудь тебе деревня в синем комбинезоне и берете, ничего подобного! Нашего фермера звали Али Шлиман, и он был очень элегантный, всегда в белоснежной рубашке и кремовом костюме. Вот он и приезжал. Я никогда ему не звонила, даже номера его не знала.

Он прибывал на грузовичке чудесного небесно-голубого цвета, цвета безоблачного детства. В кузове было все, что нужно: Никаких тебе этикеток, клейм, печатей — он сам выращивал животину и сам ее резал. Не разрешал мне мыть овощи. Соскреби его, когда будешь готовить. Я свято выполняла все указания Али. Когда я на него смотрела, у меня сжималось сердце.

То ли от жалости, то ли… Не знаю. А в соседней деревне три любовницы. Но даже если так, все равно у него глаза одинокого человека, что-то отрешенное и древнее во взгляде. И в выражении лица, вернее, в отсутствии выражения. Он мне и банки всякие привозил.

С артишоками, консервированными лимончиками, горошком и фасолью всех видов. Яйца с шершавой скорлупой. Муку в коричневых бумажных пакетах. На пустыре, где расположился наш цирк, он разбил грядку и посадил тимьян, розмарин, петрушку, кориандр, шалфей, мяту, лук-скороду. Я спросила, не боится ли он, что всю эту красоту отравит городской воздух. Чего вам бояться выращенной здесь петрушки? Сидела на корточках и любовалась шалфеем, он был такой бархатистый и напитанный росой. Или розмарином, у него листочки острые, как будто малюсенькие кинжалы, которые пронзали темноту, и на них висели капельки-пузырьки, и мне казалось, что они вот-вот наколются на острие и лопнут.

У лука-скороды голова маленькая и невзрачная, она прячется в земле, а цветок — пышный зеленый помпон, какой-то надменный, и тянется к небу… Тимьян стлался плотной, густой, напористой порослью и напоминал мне подползающий к врагу отряд партизан. Я всегда любила побыть среди растений, спокойных, бессловесных и глухих; у них нет желаний, только потребности.

Рядом с ними я могла поразмыслить. Мне хотелось стать такой же, как они, слиться с ними. Не знаю даже, из какой он провинции. И как называется его хутор. По имени и фамилии. Ты ведь знаешь, как его зовут.

И, скорей всего, он живет неподалеку от Парижа. Может, расспросишь о нем циркачей? Получили предупреждение полиции и мигом все свернули. Собрались за один день. Хозяин распрощался со мной. Я спросила, куда они теперь.

И больше ни слова. Я сказала, что все прекрасно понимаю и беспокоюсь только за них. Как они прокормят детей и животных? В городах много недобрых людей, а в деревнях и того хуже: Я боялась, что им не выжить. Но хозяин цирка не унывал. Разве не понимаешь, что нам здорово повезло? Мы ни гроша не платили за аренду.

Бесплатно заняли отличнейший пустырь. Найдем и еще пустырь не хуже. Зря ты нас оплакиваешь, евреечка. Странно, что он так меня называл, верно? Не тебе нас оплакивать, верно? И побежала выкапывать душистые травки. И отдала кульки жене хозяина.

Она взяла, посмотрела, поцеловала меня, а когда грузовик чуть отъехал, опустила стекло и выкинула их. Я смотрела, как лежат мои увядающие травки на заброшенном пустыре. Потом подобрала кульки и сложила в сумку. В гостинице я попросила вазу или горшок для моего садика. Гостиница была совсем дешевая. Пришлось посадить травки в раковину. И чистить зубы над ванной. Но они все равно завяли, я их выбросила и заплакала. Я оплакивала все вырванное с корнем, брошенное зазря. Думала, никогда не утешусь.

Мы умолкли, размышляя над неотвратимым концом всякого горя. Мы бы тебя приютили. Передо мной поставили телячью отбивную, я с наслаждением вдыхала запах мяса. Я могла бы схватить отбивную руками и обглодать до косточки, показать брату, что стала настоящей дикаркой.

Но я не набросилась на телятину. Спокойно придирчиво оглядела ее. Ткнула ножом, проверяя, не пережарилась ли. Потекла розоватая кровь, почти водичка. Сок отбивной смешался с темной подливкой, пропитал гарнир, терпкую смесь сладкого корня-козлеца и фасоли, тонких стручков, коричневых, как стрелки лука-татарки. Я отложила до лучших времен тяжкие раздумья о собачьей концептуальности и с величайшим удовольствием принялась за еду. Мне нравится, возвращаясь домой, каждый раз поднимать железную штору.

Словно решетку над воротами средневекового замка. При этом я чувствую себя владетельной синьорой. Оказавшись внутри, я опять опускаю ее — это действие дарит мне чувство безопасности. Никому и в голову не придет, что в ресторане кто-то ночует; что каждый вечер зеленый диванчик раскладывается, превращаясь в кровать, что под ним прячется ящик со спальным мешком. Ни одна душа не догадается, что некто чистит здесь зубы, моет голову, встает пописать и после приснившегося кошмара вглядывается в зеркало: И разве можно заподозрить, что на одном из столиков стоит вазочка с цветными карандашами вместо цветов, и некто в оранжевом круге пишет, рисует, затевает что-то, пока все спят.

Некто, то есть я. Ибо этой ночью я не спала. Я записывала свои гениальные мысли. И составляла план действий, необходимых, чтобы претворить гениальные мысли в жизнь. Так появилось два списка: Причем второй список во много раз длиннее первого. Не знаю, хорошо это или плохо. Люблю писать по ночам. Будь я писателем, писала бы только ночью. Смутно помнится атласный халат в жирных пятнах. Но его ли это халат? Как Пруст, он и днем не открывал ставень. Я видела кровать Пруста.

Вместо нее перед глазами кровать Ван Гога. У меня в голове вечный хаос, хорошо бы все-таки навести в ней порядок. Лучше сосредоточусь на списках. Самое главное — четко сформулировать гениальные мысли. Кратко и в то же время ясно. Излишние подробности превратят перечень в повествование и запутают меня, когда я возьмусь за исполнение замысла. О пользе ясности нечего и говорить.

Меня осенили всего две гениальные мысли. И обеими я обязана музону, Венсану-цветочнику. Семья — это сущий ад, вот тут-то и появляюсь я со своей революционной идеей. Мой ресторан в двух шагах, и здесь накормят детей не хуже, чем в школьной столовой, то есть гораздо вкуснее и по той же цене знаю, звучит неправдоподобно, но когда я всерьез займусь вторым списком, то справлюсь и с невозможным.

Здесь разрешено есть руками, здесь столько вкусного! Блюда на вынос — на первый взгляд мысль неоригинальная. Во многих ресторанах готовят на заказ, с доставкой на дом, но сейчас речь совсем о другом. Опять-таки меня вдохновил Венсан, принесший мне охапку увядших цветов.

Нет, я и не думаю подсовывать тухлятину людям, что устраивают вечеринку или собираются на пикник. Я думаю о том, чтобы продукты не портились. Торговать навынос я буду не каждый день — лишь в тех случаях, когда наварю и нажарю слишком много. Я буду обеспечивать не застолья на сто пятьдесят человек, я буду выручать людей, которым некогда или лень, у которых все валится из рук.

Я сразу предупрежу, что продаю остатки и наименее удачные блюда, зато очень дешево, уверена, это их не смутит. Новость быстро облетит квартал. Вам достался роскошный кусок вырезки, запеченный в тесте, под соусом из сморчков. В ресторане аншлаг, ничего не осталось, но если у вас есть минутка, я продиктую один рецепт, простенький, вы справитесь шутя. Самым симпатичным и верным, тем, кто сами приходят и друзей приводят, я приготовлю сюрпризы, ошеломляющие, невероятные и неожиданные.

Праздничные пиры и подарки ко дню рождения. Как же полюбит меня весь квартал! Я буду купаться в лучах славы и обожания.

Сделаю его наконец-то пригодным для жизни! Я открываю бутылку бордо. Мы выпили всего… Сколько бокалов мы с Шарлем выпили?.. Не помню, но дома мне захотелось добавить. Для храбрости, чтобы броситься очертя голову в схватку со вторым списком, длинным и сложным, ведь работая над ним, я решу задачи, поставленные в первом.

Я открыла чистую страницу и написала заглавие: Подумала, что не буду выстраивать дела по порядку. Свалю в одну кучу. Дав простор мыслям, фиксирую самые важные:

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress