Записки уголовного барда Александр Новиков

У нас вы можете скачать книгу Записки уголовного барда Александр Новиков в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

И не дай бог пожалуешься приехавшему прокурору. А там — вообще петля. По выходу же из трюма в бараке ждет другой суд. Завхозу и бригадиру от начальства за жалобу влетит, поэтому бить будут беспощадно.

После этого даже просто выжить — большая проблема. В карантин мы шагали без особого энтузиазма, но порядок есть порядок. Вместе со всем прибывшим этапом ввалились в этот самый двор и прошли в барак. Дядька в годах, очень приветливый и радушный. Он уже знал, кто я и кто со мной — в лагере новости разносятся мгновенно. Здесь как и в тюрьме: Бросили на койки матрасы, распихали барахло по ящикам.

Александр, чего сидите, заходите ко мне, чайку попьем. Расскажете, чего хоть в мире делается. Жил он в отдельной комнатушке — очень большая по лагерным меркам привилегия. У него была плитка, посуда, телевизор. Кровать с панцирной сеткой. Для лагеря тех времен — довольно круто. Было видно, что в глазах лагерного начальства он фигура заметная. Да и просидел уже больше 10 лет. Этот знал про лагерь все. Тем более мы в лагере первый раз. Тюрьма — тюрьмой, а лагерь — совсем другое.

Следственный изолятор — это, если так можно сказать, подготовительные курсы. А здесь уже все по-настоящему — другой мир. Со своими законами, традициями, жесткой иерархией и подводными течениями, которых тот, кто не сидел, никогда не разберет, не поймет и, случись попасть сюда прямо с воли, может наступить на такие грабли, которые перечеркнут всю его лагерную биографию.

Чистов как опытнейший зэк, отсидевший долгий срок, тоже осторожничал и в разговоре начал тонко прощупывать, кто мы и что у нас на уме. Характер, материальное обеспечение, профессия, бойцовские навыки. В лагере нет мелочей. А уж эти вещи тем более важны. Более всего интересовал его, конечно, я. Толю он спрашивал как будто из вежливости. Но и в его ответах он пытался уловить то, что на словах не говорится. Он прекрасно и одним из первых знал, сколько нас пришло — на то здесь и посажен.

То, что он напрямую работает со штабом, объяснять нам было не надо, но не говорить ничего о себе было нельзя. Нужно было заводить знакомства, связи. Иметь хотя бы первое представление о том, каков этот лагерь. Что можно, что нельзя. Вы, главное, пока никуда не лезьте, присмотритесь. Что непонятно — спрашивайте у меня.

Сейчас ваши личные дела пробивают. Потом будет распределение по бригадам. Может, корочки электрика, тракториста? Но тебя, Александр, наверное, в клуб заберут. В клуб пошел бы? Будут фаловать в СПП — не соглашайся. Скажи, мол, поживу, осмотрюсь, потом решу. В быковую не отказывайся. На распределении все кумовья сидят, хозяин, зам. От них все и зависит. В жилзоне, конечно, получше: Как зима настает, мороз минус пятьдесят, так тут ломятся и в шныри, и в водовозы, лишь бы в тепло. Пробежал холод, и на душе стало тоскливо и тревожно.

Это уже не из рассказов Варлама Шаламова и Солженицына. Восемь лет… И надо выжить. И не просто выжить — прожить достойно. А главное — выйти. Хотя до этого еще ой как далеко. Чистов прочитал мои мысли. В лагере все, кто просидел больше пяти лет, читают по глазам и по таким мелочам, которых на воле просто не замечают. Сюда мутноголовых, тяжелостатейников со всей страны свозили. Сейчас, правда, уже не то, что десять лет назад. Но я еще застал. Раньше шесть лет здесь самый малый срок был — в основном от десяти до пятнадцати.

Я застал еще людей — четвертаки добивали. Раньше полный беспредел был: Людей тут ломают как спички. На моем веку такие росомахи были, по полсрока, по десять лет блатовали, а на одиннадцатый — вдруг в пидорах оказывались. Вон, Коля Фиксатый червонец отмотал, с блатными весь срок откантовался. А потом в карты проигрался в хлам.

Ответить не смог, рассчитаться тоже. Так с петухами срок и добивал. Здесь хуй кто поможет. За карты, мужики, не беритесь — дохлый номер. Да что — Фиксатый… Были еще. Один, не помню кликуху, проиграл — ему постановку сделали, так он, короче, в запретку ломанулся.

Его с вышки чурка застрелил. Одно, в натуре, хорошо — мужиком актировался. Да это место тут рядом. Старики его еще помнят. Короче, потом как-нибудь расскажу. По приговору — одно, а в натуре — совсем другое. Давай вечером заходи, после отбоя, посидим, поговорим. Я тебе кое-что посоветую. С бригадирами перетру кой чево.

А пока пойду, мне тут надо в одно место, ручки шлифануть. Шнырь подлетел к въезжавшей во двор бочке с водой и с размаху несколько раз ударил по загривку одного из водовозов. Тот покорно съежился и после каждого удара повторял:. Давай на скороту ворота закрывай, животное! Шнырь определенно рисовался перед завхозом Чистовым. А там обязательно ждало самое тяжелое рабочее место. Мужики его к себе близко не подпускали. С пидорами тоже никак нельзя. Поэтому, как на фронте, приходилось искупать неудавшееся шныревство кровью и ударным трудом.

Некоторым, правда, удавалось вернуться на прежнее место. Обычно это бывало, если на свидание привозили хороший грев и пару сотен рублей. Грев завозился через бригадира, деньги — тоже.

У него они и оставались. А платой за это было ходатайство перед отрядником о том, что человек исправился и что шнырем, мол, был незаменимым. Бригадир делился гревом с завхозом, завхоз — с отрядником, и вопрос решался. Проще говоря, завхоз и бригадир — самая важная пара при решении любого вопроса. Отрядники многого не знали. А если и знали, то, конечно же, с их слов.

Потому все кадровые назначения производились по мнению этой лагерной элиты. Шнырем в зоне человек становился всего один раз. Дальше ему постоянно приходилось рвать когти, гонять пидоров на чистку сортира, стучать, шарить и докладывать о том, что услышал и увидел: И, разумеется, насмерть хранить бригадировы и завхозовы тайны. Тайны, иногда превеликие и страшные. Которые, если и рассекречивались, всегда сопровождались крушениями человеческих судеб и лагерных биографий. Бывали, конечно, более или менее приличные и порядочные по лагерным меркам шныри, но редко, да и то где-нибудь и когда-нибудь….

Телега с бочкой наконец въехала во двор и остановилась в центре. Конструкция этого транспорта позволяла хорошую маневренность и легкость в управлении. С каждой стороны оглобли становился человек, руками держа свою половину поперечины и налегая грудью, тянул всю телегу, посреди которой стояла огромная бочка. Быстро запряглись, быстро распряглись.

К моему удивлению, никто не обратил на эту сцену ни малейшего внимания. Я сидел на кровати, перебирал свои пожитки, когда в барак вошел крепкий и довольно рослый парень, огляделся и направился прямо ко мне. Одет он был в черные брюки, черную куртку незоновского образца, под которой была тельняшка десантника.

Вместо сапог на нем были какие-то ботинки непонятного производства. Весь лагерь, за малым исключением, был одет в сапоги, поэтому такая форма одежды сразу же бросилась в глаза. А уж тельняшка — тем более. А так для всех — Мустафа. Я здесь в клубе библиотекарем.

Мустафа не курил, и по его телосложению и рукам было видно, что он более тяготеет к спорту, к кулачному бою, нежели к вредным привычкам. Тельняшка ему очень шла. А кроме всего, она красноречиво говорила о его немалых лагерных привилегиях и иерархическом положении.

Если сейчас пойдешь — сдадут вмиг. Ползоны на штаб работает. Мне тоже кое в чем приходится, но по другой части. Я никого не сдаю — мне не нужно. Короче, вечером встретимся, все расскажу. Давай долго тусоваться не будем, а то до штаба слух раньше времени дойдет.

Я сейчас на минутку к Чистову забегу, договорюсь, а вечером, как стемнеет, за тобой приду. На проверку вся зона, две с половиной тысячи человек, выходила поотрядно от своих бараков строем по четыре в ряд. Вначале толпились во дворе.

Если количество не сходилось, шнырь бегал, искал. За бараком, в сортире, под лестницей, под кроватями, на кроватях. Отряд — сотня человек, а то и более, в это время стоял и ждал. Если присутствовал начальник отряда, за опоздание можно было тут же угодить в карцер. Если все сходилось, ворота распахивали настежь, отряд выходил на лежневку и строем шагал на плац. Их было видно сразу: Далее — чертоватые мужики, потом — просто мужики.

И в самом конце — блатные. Блатные — в расстегнутых телогрейках, руки втянуты в рукава, вразнобой в конце строя. С шутками, прибаутками, с сигаретами в ладони. А кто и вовсе — в зубах. Фуражки особого покроя, высокие, держащие форму, с козырьками. От тех казенных, что выдавались в каптерке и которые положено было носить, они отличались как небо и земля. В казенные были одеты только петухи и черти.

Должен сказать — не зря. На кого ни надень — именно таким он сразу и покажется. Не припомню на своем веку ни одного головного убора, который бы так скотинил человека. Поэтому все, кто имел возможность, шили фуражки втихую на заказ. Начальство их иногда снимало, но в основном с тех, к кому нужно было придраться. А большей частью закрывало на все глаза. Но уже с другой интонацией. На воле так носят фуражки дембеля, когда едут после службы домой — куражно, небрежно и торжественно. Гремя сапогами, отряд за отрядом тащился на плац, со стороны которого доносился звук незнакомого марша в исполнении лагерного духового оркестра.

Точнее, чего-то, отдаленно напоминающего духовой оркестр из моего раннего детства, состоящий из только что записавшихся в духовой кружок дворца пионеров. На слух казался группой из трех, может быть, четырех инструментов — большого барабана, баритона, трубы и еще чего-то. Однако по сравнению с теперешней четверкой те были просто Большим Лондонским оркестром. Виртуозами с абсолютным слухом. Впоследствии при визуальном знакомстве все оказалось еще хуже. Когда за поворотом скрылся последний строй, в той части лагеря, где был наш карантин, стало необычайно тихо.

Двое в форме пересчитали нас по головам и удалились. На мир спустилась вечерняя тишина. Как точно эта мелодия, эта песня передает настроение, которое накатывает только в неволе. Эту бездонную грусть, тревогу, предчувствие беды, сквозь которое стреляет молния дикого желания вырваться отсюда.

Вот они идут строем. Все расставлены по своим ступеням. Кем на воле были и кем здесь стали? Ходили, бегали, пили, хохотали, разбойничали, грабили, воровали, убивали… Бравые, легкомысленные, неуловимые.

И вдруг угодили сюда. А здесь все по-другому. На ней или стоять на занятой ступени, или подниматься вверх. Или просто стараться стоять. Желающих сбить тебя с этой ступени будет много. И каждый час, каждый миг надо стоять. Шаг вниз — и начнут сталкивать еще ниже. Тогда держись хотя бы за эту. Потому что следующая будет еще хуже. И удержаться на ней еще труднее. Чем дальше вниз — тем быстрее. Невеселое — тоже в шутку. Но есть и такое, что никак не становится шуткой.

И как его ни крути, ни укрывай добрым, ни ряди в улыбки — не рядится. А у песен такая чудная биография: Не было бы песен — не было бы этой книги, которая не только обо мне, но и о времени, застывшем в ключках записок. Память их не успела стереть или спрятать далеко-далеко.

Процедура разгрузки вагона была обычной, к которой я уже привык. В тамбуре собака с конвоиром, на перроне собак кишмя, конвоя еще больше. Нужно быстро выпрыгнуть из вагона с вещами, сесть возле него на корточки, руки за голову, вещи рядом. При этом еще до пробежки по коридору из клетушки громко и отчетливо выкрикнуть имя, отчество, год рождения, статью, срок. Дальше сесть по четыре в ряд, в колонну, состоящую из таких же, выскочивших ранее.

На меня вытаращились все кто мог. Конвой, сопровождавший нас в дороге, первым делом сообщил встречавшим об этом. Собаки рвались и взахлеб лаяли, солдаты таращили глаза.

В стороне, метрах в десяти, сидела колонна. Я сел четвертым слева, руками обхватив затылок. Следующим, после точно такой же процедуры, из вагона выпрыгнул подельник Толя Собинов. Он опустился на корточки за моей спиной и проворчал свое обычное:. Один пожилой, выглядевший очень больным и слабым. Вправо, влево — сами знаете! Через пять минут набили до отказа и поехали.

Автозак, в котором ехал я, оказался относительно свободным. От силы человек десять. Можно было даже закурить. Дымом потянуло в кабину. И все опять заржали. Завхозы и бригадиры рулят. Козлота, короче, заправляет, — отвечал другой. С карантина, говорят, в СПП заставляют вступать. Кто не хочет, того, короче, на прямые работы, на разделку. Это все ментовские прокладухи. Вступил в СПП, напялил ландух, поначалу, может, полегче работу дадут.

А за первый же косяк на разделку загонят. А ты уже закозлил. И что дальше делать?

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress