Снег на болоте Александр Павлов

У нас вы можете скачать книгу Снег на болоте Александр Павлов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Со временем ему стало совсем худо, консилиум врачей определил скоротечную чахотку. Морозов впадал в беспамятство, бредил грозной тайной, шептал горячечными губами имена дорогих сердцу людей. Дни его были сочтены. Призрак смерти брезжил всякий раз по наступлении ночи. Морозов проваливался в бредовые колодцы ужасов, путая воспаленную дрему с тревожным бодрствованием.

К нему подступал длинный низкий подвал со слоем многолетней пыли, забитый бродячими собаками. Рядом с облизывающейся шелудивой сукой лежал хищноглазый кобель с вывалившимся ярко-красным языком со стекающей вязкой слюной и смотрел на него немигающим глазом. И такая теснота, молчаливая возня была в этой щели, такие смрад и вонь, так лезла колкая шерсть в рот, нос, уши, что он начинал задыхаться и с воплем вздымался на своем ложе.

Подушка была мокрой от пота. Он требовал убрать с кровати прелые листья и еловый валежник. В помещении устоялся запах ладана, от него пошли мысли похоронах. Он надеялся на чудо. Последнее особенно его мучило, хотя всем была известна его добропорядочность. Он заговорил о спасении.

Он боялся могилы, стыдился разложения, вонючей жидкости, сочащейся из гроба. Вызвали брата Ювенала, преподавателя Шаргородской бурсы. Приехала Олеся со старшей дочерью Аннушкой. Морозову пришла блажь сфотографироваться с близкими. Смерть явилась как последняя истина в своём жутком апофеозе, как неумолимый и безупречный палач.

Роскошны и торжественны её наряды. Почему своё совершенство она проявила на маленьком человеке из провинции, титулярном советнике Николае Морозове? Гроб подняли на катафалк с гирляндами искусственных цветов и четырьмя витыми колонками, отделанными под мрамор. Толпа раскачивалась в мерном траурном шествии. За гробом шли близкие в темных одеждах.

Женщины держали у рта платки. Встречные снимали шапки и крестились. Из трактира и магазина вышли зеваки и взглядом провожали процессию. Удел человеческий бессилие и горечь страдания.

Ещё недавно я слышала его голос. Уже никто не скажет, перелистывая ноты: Наискосок от усыпальницы Браницких темнела свежевырытая могила. Гроб для прощанья поставили на насыпь. Тимофей поцеловал Морозова в лоб и затерялся среди толпы. Маленького Колюнчика подняли и склонили над лицом отца. Он обвел присутствующих доверчивым вопрошающим взглядом и вдруг невинно-игриво улыбнулся.

Катерина, поседевшая за одну ночь, прильнула к груди покойника. В глазах её застыла спасительная пелена безучастности. Чуть подрагивали в рыдающем ветре кружева апрельской цветени.

На дне могилы проступали ржавые лужицы. Последний привет солнца скользнул по лицу умершего. Под ужасные стуки молотка Тимофей отвернулся, скрывая слезы. Спустя шесть месяцев Катерина родила девочку. Ей дали твёрдое чистое имя Вера.

Они съехали с казенной квартиры в отчий дом. Тимофею пришлось перебраться в гостиную. Олеся к тому времени была матерью троих детей.

От старшей Анны, одногодки Тимофея, не хотелось отводить взгляд. Смуглая, с зачесанными наверх черными волосами, спадающими на выпуклый лоб, с нежным пушком, меняющим тон над верхней губой, аккуратной штриховкой бровей, сведенных у переносицы, она, сказали бы, обладала магнетическим взглядом.

Оживленная и даже смешливая манера беседовать сглаживала впечатление от проникновенно-меланхолического, зарождавшегося где-то в бесконечном мраке взора.

Она носила длинную, плиссированную от колен юбку и цветастую блузку с расклешенными рукавами. Накладной белый воротничок, словно зеркально отраженный нимб, внушал мысль о чистоте и целомудрии. В ней проявлялся характер возвышенный и властный. Она была опорой семье, порукой нравственного и доброго начала.

Уезжая, взяли с Тимофея обещание погостить в Бессарабии. В дом Тимофеевых все чаще стал захаживать молодой человек Витольд Леопольдович Голомбиевский, служащий под началом дяди Николая, проявляющий исполнительность по службе и артистические способности в частной жизни.

С тетей Юзефой он говорил по-польски. Тот пописывал двухактные пиески в духе Квитки и Гребинки и помогал басу в режиссуре, особенно в организации хоров с репертуаром из Нищинского, Леонтовича, Лысенко и Березовского. В постановках участвовали голосистые и эмансипированные барышни, намеренные посвятить себя служению театру. Витольд Леопольдович льнул к богеме, хотя был благочестив и мечтал о семье. Он вел дневник, где называл Катеньку Морозову своей избранницей. Родные его жили неподалеку в селе Лукашевка.

С виду это были неотесанные землепашцы. Он то всплескивал ладонями, то отворачивался, отставив вытянутые руки перед собой, то всматривался в чьи-то ужасные зрачки и отряхивал наваждение. В зале слышались рыдания. На Тимофея надвигалось беспокойство, всегда у него возникавшее при упоминании о душевных болезнях. Вдали серое холодное море. Но Тимофея брался поучать: Он считал, что искусство должно облагораживать жизнь, являть её красоты. В утешении и наслаждении подлинная роль призвания.

Он любил буколическую Украину, малороссийские декорации Маковского, жанровые сцены Пимоненко. Перед парсуной становился во фрунт. Так красиво и знакомо: Голомбиевский назвал реплику неуместной шуткой. Они едва не поссорились. В его поэзии Голомбиевского захватывал бунтарский дух. Дядя Николай опасался обвинений в неблагонадёжности.

На следующее заседание было решено пригласить И. Голомбиевский пригласил Тимофея в дом. Они поднялись по шатким ступеням. Хозяин засветил керосиновую лампу.

Тимофей обратил внимание на железную кровать, застланную суровым одеялом, над которой висело распятие. На комоде стояла фотография красивой дамы. На стене висела типографская афиша. Крашеные доски кое-где прогибались. Гротескный излом теней на потолке, их движение создавали тревожное ощущение. Витольд представлялся театральным персонажем. Вислые усы, распластанные по щекам, кончиками доходящие до ушей, придавали ему сходство с польскими или украинскими магнатами на портретах крепостных мастеров.

Боковое освещение подчеркивало асимметричность лица. Короткая стрижка, высокие виски, изящная эспаньолка. Небольшого роста, узкоплечий, верткий. Живой, все подмечающий взгляд.

Думалось, где только носило вашу породу, по каким осиянностям и огненностям небес, что от каждой стихии приобретал ты мету. И ведь вот подвижен, как ртуть, а внешность пресная, нескладная. Они дают нам представление о жизни горней, это то непередаваемое, что слышал апостол Павел наверху. Витольд, довольный сценическим эффектом, озаботился чем. Да что там Вергилий! Или разговор Мазепы с Орликом: Этим, однако, новых украинцев не смутишь.

Зачем брать в образец искалеченный режимом и дозволениями язык водевилей и просмотренных цензурой бурлесков? Слава Богу, сохранились летописи, гетманские универсалы и конституция Орлика Лариса Косач пока пробует себя в переводах и обращается к народным истокам. Но какая мощь чувствуется в этой хрупкой украинке! Она ещё осветит недра родного языка. Ведь это европейское мирочувствие. Явление того же порядка О. Пошли разговоры об Унии, запальчивые, без оглядки.

Дядя Николай, сославшись на приступ геморроя, вышел. Литератор упорствовал и доказывал, что их язык не разработанный и сырой. Тут уж его оседлали!

Ему напомнили сарматов, скифов, Арию и небесный Иерусалим!.. Напоследок постановили встретиться с Гоголь-Яновской. На политические темы не рисковали рассуждать. В воздухе ходили толки о Конституции, Государственной Думе и автономии нацменьшинств. Тимофей стал упорядоченно читать Драгоманова, Ключевского, Карамзина, Конисского. Мир вдруг стал богаче, наполнился новыми понятиями, сущность его стала проясняться.

Шевченко вызвал у него волнение сродни тому, что возникает от сакрального действа. Наваждение и томление исходило от колыбельного колыхания фраз. После Панаса Мирного он на некоторое время утратил представление о пространстве Коцюбинский показался ему нежным и грустным. Тимофей ощущал тайную власть слов.

Чуждый зависти к богатыми вовсе не думая о социальном неравенстве, он чувствовал собственную неполноценность от скудости своего словаря. Прочитав классику от Пушкина до Фета, он разочаровался в декадентах. Однако преподаватель словесности втолковывал ему, что принципы пушкинского стиха оставлены здесь в чистом виде, а то, что он называет тлетворностью, есть выход в мистические откровения.

Пусть эти поэты непонятны, а как их любят! Вот Иннокентий Анненский, например Здесь налицо совершенство фразы и ритмики, и чары языка определяют глубинный климат, где зарождается или находится Слово. Франко Тимофей ощущал нечто подобное. Витольд подсовывал ему Квитку: Эта малороссийская тарабарщина веселила его как зрителя. Мелкие чувства, тривиальные коллизии вызывали в нем неловкость.

Напрасно Голомбиевский оправдывал писателя особенностями жанра, ссылаясь на Мольера и Корнеля. Душа Тимофея тянулась к драме, к власти рока. Поистине настоящий художник несет в себе божественное начало. Голомбиевский менялся в лице: Тимофей одолел в оригинале Мицкевича, Пшибышевского, лишь в трудных местах прибегая к помощи тети Юзефы.

Он вознамерился осилить в оригинале Тацита, Светония, Тита Ливия, сравнивая параллельные русские тексты. Латинист только диву давался. Он смутно улавливал живописные возможности словесного текста. Мазок и фраза не воплощают наблюдений, но рождают ощущения. Он связал натуральность изображения с точностью описания. Разве можно так вверяться чувствам?

Он бродил по лесу, шагал по лугам, сбегал с пригорков, взбирался на холмы, радуясь собственной ловкости. Кровь вскипала в нём. Он седлал коня и мчался карьером по безлюдному шляху, и земля раскрывалась перед его взором. Он мечтал о сабле, о булаве, ветер свистел ему походные марши. В голове его роились фантазии о Наливайко, Тетере, Мазепе Он склонял голову лишь перед провидцами духа.

Суете не будет места в его жизни. Тимофей доверил Николаю Егорычу свою мечту стать великим художником. Тот нашел его порыв великолепным и ненужным: Горение померкнет под тяготами жизни, а к служению призваны немногие.

Для выработки собственных художнических представлений и принципов нужно одолеть долгий путь учебы и штудий. Он ссылался на средние века. Учитель расчесывал пальцами бороду, цепкий взгляд его проникал в сердце.

Все прошли через это, но в конце концов приходишь к обету молчания. Есть страстнотерпная немота картины. Греза многократным насилием обратиться в грубую вещественность форм, лукавое смирение приводит к усталости. Останется бескрылая привычка к жизни. Тетя Юзефа и Катерина были уверены, что Тимофей родился под счастливой звездой, и всё необходимое ему сбудется над ним. Он увидит и Эрмитаж, и Прадо, и Лувр. Мы видим их лишь в анатомическом театре.

В открытом сарафане, с красивыми полными руками она олицетворяла прекрасную телесную оболочку души. Красота не подвластна элементарному зрению. Гуляя по песчаному берегу с отсветами янтарного захода солнца, художник замечал: Кажешься пигмеем, имитатором жизни.

Мы лишь тени быстронесущихся облаков. Он принялся расхваливать Левитана. Вот кто по-настоящему лиричен. Из последних он ценил Котарбинского, особенно греческие мотивы, и Сведомского. А всё потому, что решена задача тонового контраста поверхностей.

Но они болтуны и интриганы. Никто не любит искусства, как самого себя. Как саму жизнь или ещё больше. Разве что стыдливость последнего страдания позволит обнаружить это предчувствие вечности, эту надежду на бессмертие Пришло письмо из Оржицкого. Лукаш сообщал, что болезнь Килыны осложнилась, она бродит по полям и не может, беспомощная, отыскать затем свою хату; вспышки бешенства отнимают у неё разум и понуждают к действиям опасным.

Она не однажды с топором в руках подстерегала домашних, а после попытки поджечь дом её заточили в палату земской лечебницы.

Иногда страдалица приходит в себя и все дни плачет. Ещё Лукаш жаловался на нужду, долги и просил Тимофея приехать помочь по дому. У Тимофея сжалось сердце от мысли, что мать, возможно, бьют в больнице. Он вспомнил, как они играли в высоких спутанных травах, она кружила его среди полевых цветов босая, большая, с горячей кожей в пыльце медуницы.

Вечером его позвала тетя Юзефа. Его мать умерла, больше ничего не сообщалось. Тимофей был подавлен горем. В горнице толпились односельчане. Пахло ладаном, стеарином, сырыми елками и крестьянским тулупом.

Пономарь читал заупокойную, всхлипы и вздохи присутствующих заглушали его. В доме распоряжалась высокая костистая баба Федория. Юзефа села у изголовья, скорбно и нежно вглядываясь в лицо покойницы. Оно светилось кротким миром и покоем. Тимофей поцеловал мать и невольно отшатнулся от холодной застылости щёк. Во дворе появился церковный причт. Священник с кадилом обошёл коленопреклонённый круг собравшихся. Гроб несли шестеро человек.

Голомбиевский не доставал днища плечом и поддерживал его руками. Несколько раз, поскользнувшись, он упал. Его заменили на крестьянина, которого Тимофей когда-то спас из лужи. Тот был опрятно одет и вёл себя чинно, сообразно обстоятельствам.

Началось прощание с покойной. Вереница близких прошла мимо гроба, кто с поцелуем, кто с пожатием. Юзефа со слезами припала к сердцу сестры. Голомбиевский, словно ослепший, отошёл прочь. Стали приколачивать крышку гроба, рыдания стали громче. В селе ударил колокол. Гроб на веревках опустили в могилу. Временный крест установили на пригорке, на него навесили искусственные венки И позднее у маленькой травяной сопки с бурым дерном, близ мелкого озерца, всмотревшись, можно будет заметить рассеянную озаренность от светлых облаков; и даже, если небо густое и жаркое, всё равно тень облака укажет захоронение безумной.

Откроется уступчивая высь, и нежное глиссандо ветра остановит странника. После похорон ожидало угощенье. Первая рюмка сняла оцепененье, после третьей начались разговоры. Рябая баба с хутора начала причитать и убиваться, но Юзефа резко одернула её. Лукаш сидел у костра. Тимофей видел в зыбких воскурениях дыма колеблющийся шарф, укутывающий дряблую шею; худой кособокий пиджачишко, судорожный обхват кистей с короткими гибкими пальцами.

Редкие лисьи волосы задирались на шее. Он молчал, глядя в сторону, и отраженье пламени закипало у него на мокром, с зарослями седины, лице и полошливо вскидывалось в бесцветных глазах. Ночью к Тимофею пришли слёзы. Даруй ей Царствие и причастие вечных Твоих благ и Твоея бесконечные и блаженные жизни наслаждение Хозяйство Вакуленок находилось в запустении.

Отец верил, что с помощью Тимофея и введенной в дом Федории положение выправится. Юзефу бесил подобный эгоизм. Лукаш был непреклонен, он давно всё взвесил и обдумал: Хватит ему упражняться в ремесле, которое его не прокормит, да бегать за девицами.

Тимофей не смел ослушаться отца и оставить на произвол судьбы братьев и сестер. В молчаливости Федории крылась угроза.

Витольду и Юзефе удалось убедить хуторян дать закончить Тимошу учебный год. Они втайне надеялись, что со временем всё образуется. После мартовской ростепели наступил апрель с обольстительным солнцем в легких дымчатых шалях, с птицами в пепельно-голубом небе, растушеванном белесыми мазками перистых облаков.

Дядя Николай покачал головой: Последнее время он страдал от потери крови при почечуе. Иногда он кричал от боли, часто ночью в его освещенном окне метались тени ближних.

Николай Егорыч воспринял отъезд Тимофея как вероотступничество. Но золотой ливень для таких чудаков лишь косой дождь. Тебе остаётся ремесло петуха. Художник видел в нем глянцевитого легеня, далекого от серьезных размышлений. Цветущий образ юноши огрубел, он выглядел, как панцирь каштанчика.

Томящиеся пленники ночных вожделений оставляли на его лице гримасу неразборчивости. Целый день они провели вместе. Николай Егорыч прикладывался к рюмке. У него вдруг зародилась мысль не худо бы Тимофею запастись на всякий случай рекомендательным письмом в художественное заведение, лучше в Киев.

Но Москва или Саратов вполне годились. За домом залаяли собаки. На террасу вышла женщина в костюме для верховой езды, сопровождаемая секретарем. Она подала знак зайти. Посетители поднялись по распашной лестнице. Их приняли в комнате, сплошь убранной розами. Огромные, величиной с чашку кроваво-красные и пепельно-лиловые, мелкие, вьющиеся, чайные бледно-желтые и белые разных сортов, множащиеся в отражениях зеркал и подносов.

Николай Егорыч с тягучими паузами изложил суть дела. Графиня взяла лист бумаги и черкнула несколько фраз. Тимофей запомнил прощальную совместную прогулку: Домик на плесе, крыша которого всегда светлей неба, наждачная ласка щеки учителя и запах анисовки. Дребезжащие псалмы седенького священника, правящего службу в церквушке Трёх Святителей. Она щекотала его ступни, выдергивала из-под головы подушку, а иногда окатывала ушатом воды. Лукаш и Федория выгоняли скот, выпускали птицу, кормили живность.

Брат Владимир загонял коров в стадо и с пастухом шел на пастбище. Баба Настя набирала воду в лохани и ночвы, которые выставлялись на солнечную поляну для прогрева.

Затем растапливала печь в летней кухне и принималась за стряпню. Иногда приготовление пищи Тимофей брал на себя. Здесь он обнаруживал удивительную точность в выборе, знал меру огня и еды. Грубые сельские вкусы оскорбляли его обоняние. Помидоры употреблялись в салат с чесноком, а огурцы с луком.

Соусы и подливки для различных видов мяса готовились с разным нагревом. Пересолы, переборы пряностей исключались. Склоненная фигура Федории с подоткнутым подолом и в белой косынке, надвинутой на брови, напоминала Тимофею благородные позы крестьян на полотнах Милле или Венецианова. Она сноровисто подрезала сапкой сорняки, насыпала холмики у кустов картошки, пропалывала ряды свеклы. Работа спорилась, тяжелый труд превращался в действо.

И странно, в его рисунках мачеха из фефёлы, хлюпающей нечистотами под сапогами на скотном двору, из старухи с резко обозначенными въевшеюся грязью морщинами становилась привлекательной моделью, типом, пожалуй. Сам же юноша ненавидел огород и всё связанное с ним: Значило ли, что искусство изображения является иллюзией? Стало быть, Голомбиевский и Николай Егорыч правы в своем понимании живописи, хотя это и препротивно?

Отрадой для него была собирать в лесу грибы и ягоды. В голубой вышине шумели верхушки сосен, кувыркались птицы. Сквозь листву виднелись далекие жнивья и бескрайний купол неба. Сбор фруктов стал для него праздником. Иногда его брали на охоту или рыбную ловлю. И костер, и туман над озером являлись для него едва уловимыми, но неоспоримыми знаками вечных стихий.

Как чудно было бы жить, веря, что мир бесконечен, что Психея в образе прекрасной девушки одушевляет предметы! На леваде он колол дрова и складывал их на зиму под навес у стены дома или в сарай, ладил крышу, возил мешки с обмолота. Весной помогал ходить отцу за плугом. В рыхлых бороздах стаи грачей склевывали спазмирующих червей. Черные и блестящие, птицы тучей снимались с пахоты и честили плугарей хриплой бранью.

Осенью, пользуясь толочным правом, он пас гурт на выгонах, заготавливал корм скоту на зиму. Под взмахами косы валились злаки, васильки, заросли лопухов, затвердевших, словно тростник, и зонтики молочая, усыпанными пыльцой. А также растения, которым он сам придумывал названия и прозвища. Как ни удивительно, Тимофей с трудом запоминал имена и названия трав, но зрительные образы и взгляды однажды увиденных людей возникали в его сознании мгновенно и доподлинно.

К концу сбора урожая из Пирятина наезжал владелец механической мельницы худой еврей Мирон в длинном прорезиненном плаще с кнутовищем в руке. Он скупал излишки урожая, выторговывая полцены.

Мирон был заимодавцем Лукаша. С осени Тимофей с отцом ездили по селам, сами словно ходебщики или кантюжники какие, и собирали вышивки, вензеля и орнаменты. Иногда приходилось тратиться, чаще же Тимофей переснимал их на промасленную бумагу. С одной из них, статной Евгенией в домотканой кофте, он встречался на посиделках и простаивал у плетня, провожая домой.

Он помнил её еще девочкой, одетой снегурочкой, стоявшей у портьеры, приложив в задумчивости палец к губам. Поддавшись порыву молодечества, он прошел мимо её хаты, горланя песни. Однажды он стал целовать её шею, ключицы, сходя с ума от запаха кожи. Она отдалила его лицо и всмотрелась в глаза. Затем подвела к лестнице, ведущей на сеновал и сказала: Он настиг её и щупал, тискал грубо, как скотницу. За ними стали следить. Тимофей смирился, но воображение подсказывало: Существование его оформлялось в лоскутные представления.

Ему грезился зеленый спад насыпи в цветах душистого розмарина. Женщины с покачивающимися турнюрами, в широкополых шляпах, украшенных лентами, спускались с него, защищаясь от лучей солнца атласными зонтиками. Терпкий дурман подгоревшей травы пронизывал их тела. Его видения имели одну навязчивую особенность, фантазий на темы когда-то виденных им картин.

Часто персонаж из картин Караваджо или Джорджоне с головкой в виде соцветия розанов оказывался после блужданий по мглистым лабиринтам Аида плоскостопным савояром с размалеванным бычьим пузырем и налипшими волосами Эвридики на месте головы; ласковый шелк луга сменялся гвоздяным настилом; низина с пахучей аллеей эвкалиптов, лучащихся узкими листочками, приближаясь, затоплялась лавой огнедышащего вулкана; золотой кокошник утренней зари превращался в пламенный шар с мукой огня, либо сквозь закопченное стекольце виделся головастым уродцем, любимым карликом Филиппа второго; жестикуляция немых, их шлепки воспринимались грохотом водопада.

О Тимофее шла молва как о богомазе. На дворе злилась метель. Мокрый снег заносил болотце на улице. Тимофей пробовал сочинять стихи, почти подстрочный перевод на украинский Майкова, Фета и Полонского.

Ему попались разрозненные страницы книги по ворожбе и домашним играм, и он стал составлять шарады, а также показывать карточные фокусы. Иногда заходил к соседям и играл с ними в фанты или переводного дурака. Его сиротство вызывало жалостливое участие. Ему положили содержание, большую часть которого он должен был отдавать в семью. Отныне его место было среди рулонов толи, деревянных брусов, ящиков с гвоздями, мела, алебастра, цемента.

Громадные крысы сновали под грудами дранки и половых досок. В щели стен, почерневших от прошлогоднего пожара, задувал ветер, в слое сизой пыли пола отпечатывались следы посетителей. В городе приобрело размах дорожное строительство, и хозяин взял в аренду пакгауз у железной дороги, где хранились гравий, вольский песок и клинкерный кирпич.

Тимофею некогда было глаза поднять. Он помогал принимать товар, торговал, а также сбывал излишки, которые не были оприходованы. С этого он имел небольшой куртаж. Воровство, обвешивание и обсчитывание были здесь в порядке вещей.

К вечеру он валился с ног. Сил хватало только поужинать и лечь спать. Свистки, уханье паровозов, вздрагивающая земля. За железнодорожными путями луна серебрила далекие поля. Можно было разглядеть тени от раскачивающихся деревьев. Он изливал свои горести в письмах. Отовсюду поступали скверные известия. Дядя Николай плох, хотя худшие опасения не подтвердились. Он склонен оставить службу, приблизиться к земле, искать у природы ответы на вечные вопросы.

Нянька уронила маленького Колюнчика, и теперь он растет горбатенький. Руки у него влажные, он все время температурит. Такой нежный и беззащитный. Живет то плача, то радуясь, и мы вместе с ним. Рецензии Отзывы Цитаты Где купить. Зарегистрируйтесь, чтобы получать персональные рекомендации. Заметка в блоге Спасибо, Букмикс!

Новости книжного мира В Лондоне премию "Пушкинского дома" присудили за книгу о блокаде Ленинграда Премия лондонского центра русского языка и культуры "Пушкинский дом" Pushkin House Заметка в блоге Тайный Компот: Alex Lion 1 день 12 часов 0 минут назад. Новости книжного мира Сказки на ночь для юных бунтарок. Irina Brutskaya 1 день 3 часа 3 минуты назад. Подробнее об акции [x] OZON. Параджанова, организовавшему его триумфальную выставку в Тбилиси. Достаточно привести несколько выдержек из прессы.

Павлов в своих бурно-цветистых полотнах отдаёт предпочтение собственно живописным методам и средствам выражения — экспрессии цвета, романтике колорита. По образованию он архитектор, но его живопись менее рационалистична, скорее является протестующей реакцией на внеэмоциональность и стандартность нашей архитектурной среды.

Нина Дмитриева , доктор искусствоведения. Он любит безумие облаков, мощь морской волны, крикливую нарядность летнего курортного городка. Павлова господствует какая-то плясовая мистериальная стихия. Лоскутный мир цепко спаян в его живописи. А вот о Павлове как писателе хотелось бы поговорить подробнее. И подчас вовсе не фигурально. Это ещё сага киевского частного существования, но пропущенного через фильтры Существования Всеобщего, чья трагическая материя в западной литературе показалась бы сенсационной.

Здесь же в книге находятся эссе о К. Кавалеридзе, где освящаются неизвестные доселе факты, черточки бытия, дополняющие судьбы великих творцов. Она включает новеллы, эссе, поэмы, статьи разных лет, отражает этапы творческого пути художника, знакомит с загадочными образами его поэм.

Один лишь перечень названий этих произведений обратит на себя внимание самого взыскательного читателя: И просыпается, и крепнет в нас дар воображения, и мы благодарим художника за прекрасные мгновения, оживившие истомленную душу. Свою задачу он выполняет честно и сполна. Снегопад, слово-пад, который идёт страниц и лет. Когда читаешь, -забываешь, где ты, кто ты: Роман клубится, пылает призрачными воспоминаниями, увлекает в красочную круговерть.

Снега сползали со зрачков забелённых окон, и ставни рассвета скрывали сиянье ледяных звёзд. Снег шёл и за гранью галактик, сплошной и безбрежный вал его пропадал в ворсистой слякоти хаоса.

Снега ещё ожидали казни, стоя на коленях, с белыми повязками на глазах, в белых домотканых рубахах. Саваны их стелились до края горизонта. Две фигуры бредут в круговерти снегов, и холод лижет их тела свежими ожогами.

Нам не достало такого снегопада, чтобы мы лишились памяти своего рождения. Булгаков живописал Киев по схемам Петербургского текста русской литературы, но в основе образа города у него оставалась киевская матрица. Роман состоит из двух разделов. Но через неё выражено оригинальное авторское видение на колоссальный пласт истории, разворачивается грандиозная фреска го века. Герой книги, проживая долгую жизнь художника-авангардиста, является соучастником всех великих и существенных явлений, как и в жизни искусства от начала го века до конца его, так и главнейших исторических событий, включая 1-ую мировую войну, революцию, гражданскую войну, время политических репрессий тридцатых годов, 2-ую мировую войну и послевоенное время.

Сначала Тимофей отправляется учиться живописи в Киев. Ветер первородный вплетал в этот шум дальние кличи, волновавшие, как мучительно-невыразимая отгадка издревле хранимых тайн. Ритмы города на семи холмах отзывались в этом звучании, сообщая общему хору слаженность.

В навеянных музыкой города текучих сновиденьях цвета, зыбко бродивших в душе Тимофея, вызревал колористический строй ещё не рождённых полотен. Пещеры и трущобы Байковой горы, змеистые косогоры Батыева холма, яры и покатости, устья ручьёв, - зимой блестят среди янтарной наледи снега, летом — дождевые грязные потоки, сливы из колодцев, колонок и клозетов.

Спуски и подъёмы- движенья души. От истоков Лыбиди на Пост- Волынском он попадал в переулок, посреди которого текла пересыхающая река, доносилось хрюканье свиней, стояла невыносимая вонь.

Переулок так и назывался — Свиным. Неудивительно, что работы Тимофея заслужили внимание самого Архипа Куинджи, по протекции которого удалось продолжить постижение мира живописи — учёбу в Петербургской Академии Художеств. Но какие сильные и чистые образы у Рембрандта! Живописная ткань представляет мир бессмертным, изображение помещено между реальностью и исчезновением.

Благословенное одиночество, богоподобие человека. Деревья и горы имеют душу, архитектура — часть небесного свода, статуи — сердятся. На полотнах немцев и фламандцев персонажи отражают внутреннюю жизнь, у итальянцев — они позёры, у них богаче пластика жеста и прекрасные телодвижения.

Жизнерадостность его — это веселие духа, о котором просил Господа Иоанн Златоуст. Ван Эйк силён контрастами, но холоден в своём аристократизме. Душа всего этого замешанного на крови его предков великолепия представлялась ему опустошённой и гнилой.

Архитектура выглядела как насилие над природой. Земля ощутимо стонала от ран фундаментов, придавленная тесаными глыбами строений. И кровь городских артерий казалась затхлой, с примесью болотных ручьёв, питающих Неву. Подлинное собственно художническое становление возможно только в Париже. Он бежит в Париж! Контур осени очерчивал этот впервые представший его взору город, осевший на холмах. Он погружается в бытие и быт парижской художественной богемы.. Последнее убежище бедняка — ночлежки, где люди спят стоя, держась за общую верёвку, чтобы не упасть.

Здесь уместно поместить абзац из отзыва Лады Миляевой. Он сумел её воссоздать. Павлов воспроизводит её не только со знанием исторических фактов, хрестоматийных и совсем малоизвестных, но, что особенно меня подкупало при чтении, со множеством реалий, мелких, будто еле заметных, но очень точных и правдивых.

Чувствуешь их дыхание, они заставляют верить автору…. Язык Павлова можно назвать ядрёным, он выразителен и вязок. Я была преисполнена доброй профессиональной завистью, читая те части романа, которые посвящены процессу творчества живописца.

Ни в одном из известных мне романов, посвящённых художникам, мне не приходилось читать ничего подобного. Он вербально пишет кистью. Павлову также удаётся в одном абзаце дать ёмкую характеристику и творчеству знаменитых художников, о которых написаны множество монографий, найти никем ещё не сказанные слова таковы, например, уникальные абзацы, посвящённые французским мастерам ….

Автор лепит сочные и яркие, отнюдь не тривиальные характеры провинциального, но встрепенувшегося Киева. Города, который время от времени рождает гениальных творцов. Киев, память о котором была исковеркана, как и жизни киевлян. Об этом - роман Александра Павлова. Несомненно, появление подобного романа киевского автора — событие в украинской культуре и хочется, чтобы современного читателя не отпугнула его объёмность.

Всё, как в жизни самого Александра Павлова, киевского художника, кандидата архитектуры, давнего спортсмена, автора причудливых романов. С утра он пишет свою могучую живопись, после обеда - очередной роман, вечером выходит на татами. С такими жителями Киев напоминает Флоренцию золотых времён Медичи Великолепного. В целом же Александр Павлов совершил в своём фолианте впечатляющую сборку пространств и веков красочным образом и самоценным словом, сотворил своеобычный словесный храм.

Храм во имя живописи и целостности культуры — украинско-российской и мировой. Седой рыхлый туман мрел у мертвенно-синего края земли. Игольчатая изморозь иззубрила контуры оползших белых царств. Снег таял на осклизлых пролежнях болот. Миражи пустынь, миражи пучин тонули в стонущих хлябях и в черных топях бродящего перегноя. Снег везде - и над завеянными рвами, и на белых берегах полыней, и на блёстких наледях сугробов. Падал снег, и люди радовались этому диву.

Снега сползали со зрачков забеленных окон, и ставни рассвета скрывали сиянье ледяных звезд. Снег шел и за гранью галактик, сплошной и безбрежный вал его пропадал в ворсистой слякоти хаоса. Нам не достало такого снегопада, чтобы мы лишились памяти своего рожденья.

Хутор на Полтавщине, где родился Тимофей Вакуленко, назывался Оржицкий, по реке Оржице, он же Безбородьковский, по фамилии прежнего хозяина. В году отец Тимофея, Лукаш Вакуленко, был причислен к разряду крестьян-собственников и стал владельцем небольшой усадьбы с хатой, укреплённой в углах, с выгоном для скота и полями для посева гречки и пшеницы.

До этого он обретался при имении, обласканный старым барином за способности к начертанию орнаментов, росписей и узоров. В том же барском доме находились две сестры-сироты.

Мать её едва не замёрзла в лесу в лютые холода года. Простуда ещё долго давала о себе знать, и только через 16 лет родила она девочку Килыну, от брака с крестьянином Рябоваленко, бывшем её на 26 лет старше. Пережив его на два года, она, мучимая недугами, на смертном одре умолила барыню довести девочек до ума-разума.

Жених охотно вступил в брак, который благословил протоирей, хотя земля полнилась слухами о том, что, служа горничной и будучи милой по миловидной внешности своей и умению держаться на домашней сцене, Килына Квятковская от фамилии Рябоваленко она отказалась шалила с молодым барином, приезжавшим на каникулы.

Лукаша мало заботили пересуды, впрочем, как и полевые работы по кошению трав и вспашке толочных земель, градобитие или великая сушь. Ему по душе было ездить по хуторам и сёлам, собирая поделки народных умельцев, крестьянских рукодельников.

Юзефу выдали замуж за Николая Владиславовича Тимофеева, определённого телеграфистом 3—го разряда в городке Корсунь Каневского уезда Киевской губернии. У него было открытое лицо, светлые волосы, в которых почти незаметна была проступающая седина. Его отличали живой взгляд из-под очков в узкой позолоченной оправе, всегда белый стоячий воротничок, тщательно вычищенный мундир и штиблеты. Ведь небрежность в одежде выдаёт неряшливость души. Почитал возможным указать собеседнику ради его же пользы на изъяны в платье, дурной запах изо рта, привычки, вредящие в обществе.

Без почты и железной дороги, полагал Николай Тимофеев, зачахла бы человеческая мысль и всякая прочая жизнедеятельность. Каждое письмо - маленький роман, отражение времени и примет бытия, в каждом своя тайна и свой стиль. Сотни людей вручали ему свои откровения, и он не мог обмануть их доверия.

Ничего не было отраднее точности, с какою всё сбывается своевременно, и надо стараться не нарушать порядок. Он ощущал сладостность власти, вручая сообщения, разом меняющие жизнь клиента. И разве не чудо беспроволочный телеграф или фаршальтер? Жили они около двухклассной школы, в простой хате. Стены, мазаные глиной и беленые, окна низенькие, не открывающиеся, с мутными стеклами.

Комнаты темные, старые, с запахом земляного пола и кухонного чада. Приходили гости - акцизный Репринцев, дьякон Чумак и домовладелец Зарецкий. Телеграфист Конончук растягивал гармонь, срывал в пляс знакомых Юзефы - сизооких грациозных панночек. А на обед был борщ, красный от помидоров. Считалось, что должность начальника почтово-телеграфной конторы ему обеспечена после ухода нынешнего, добряка Скоробогатого, сбившегося с круга.

Род свой он вёл от казацкой старшины. От жены Юзефы в семье был культ польской шляхты: В ней угадывался старинный род: И гордостью — сродни той, что некогда побуждала польку Марию Валевскую отказывать в свидании императору Наполеону.

И умением одной лишь деталью, а то и без всяких видимых усилий замечательно преобразить одежду, что всегда на ней имела благородный вид. Всю незаурядность своей натуры обратила она, однако, на чадорождение и упрочение положения мужа в обществе. Юзефа рано поседела и в юности усвоила привычку к курению.

С промежутком в два года она произвела на свет дочерей - на диво разных - Олесю, старшую, и Катажину, которую упорство окружающих обратило в Катерину, Катрусю, Катеньку. Больше детей у неё не было. Олеся обещала быть крупной, черты предков проглядывали в романской смуглости. Намечалась дородность стана, сдобность груди и рук. Плечи были словно созданы для любования на балу. Роскошные волосы она гладко зачёсывала назад и наворачивала в узел. Катерина росла хрупкой, тонкой и мелкокостной.

Пухлое личико обрамляли редкие кудряшки, под которыми на лбу скрывались прыщики. Серые глаза не круглились, как у сестры, разрез их напоминал о татарском владычестве. Олеся смотрела на мир тёмным глубоким взором властно и спокойно, Катерина глядела исподлобья , уставясь, часто насмешливо и сострадательно.

Обе питали провинциальную страсть к украшениям, пусть и стекляшкам или дешевым поделкам. Олеся зрела, естественно вбирая краски мира, Катерина же миру не доверяла. В ней природа прятала свои капризы. Когда Олесе минуло 16, к ней посватался Ефим Авраамович Михайлов, из выкрестов, вдовец 36 лет.

Юзефа едва заставила себя дать согласие на брак - для неё он был торгашом, всего лишь буфетчиком на железнодорожной станции Рени в российской Бессарабии, хотя и именовался акционером.

Был жених хил, малоросл и дурен лицом. С пробивающейся лысиной в курчавых волосах, подвижный, а смуглостью своей он казался Олесиным родственником. В характере его имелись основательность и ответственность за свои поступки. Детей от первого брака у него не было. В Олесе он разглядел истинную хранительницу домашнего очага. Приданое её умещалось в бомбете, но разве она сама, юная и свежая, не стоила любого приданого? Жить они собирались в казённой квартире пограничного города, неподалеку от станции.

Свадьба прошла скромно, даже поспешно. От брака родилась дочь Анна. Как раз в это время появился на свет и первенец Килыны. Тимофей родился в тесной комнате с запотевшим окном, вид из которого охватывал зеркальные воды, лоскутные поля, тянущиеся до горизонта. Там гряда туч в короне белых облачков вдруг задержалась мятущейся мутью.

Полыхали молнии, по небу грохотали громовые перекаты. Наискосок, через стволы акаций виднелась гребля, ещё грязная от весеннего половодья, размыкающая гладь большого озера на два пруда. Отлогие берега пестрели следами скота и птицы. Другое окно выходило в палисадник. Видны были двор, ворота, загон для коней, кладбище и капличка. Около окна стояла кровать с железными полосами вперехват, на которой летом спала баба Настя, мать Лукаша.

Лукаш вышел во двор и возблагодарил небо в молитве. Блёсткость тумана после дождя делала степь похожей на ризу священника. Убранство горницы отражало вкусы обитателей. В расписных сундуках хранились простыни и полотенца, с затейливыми именными вензелями, с вышитыми нежными пожеланиями доброго утра и смирения перед Богом.

Имелись сорочки, запаски, тканое бельё с вкраплениями украинских орнаментов на рукавах, воротниках и вставках на груди, вязаные шерстяные носки с трёхцветной полоской. На бархатных сумочках были изображены пастушки - херувимы с ягнёнком. Висели коврики с куртуазными сценами в беседках, залитых лунным светом. У пруда, по глади которого скользили задумчивые лебеди, резвились хороводы нимф, на берегу изнывали в муке любви русалки.

Иногда эти вышивки обрамлялись и назывались картинками. За иконами, со свисающими по краям рушниками, пылились кипы васильков и молочая. Над койкой Тимофея висела невесть откуда взявшаяся литография с неизвестной картины, изображающей исковерканные деревья на болоте.

В зыбких хлябях стенала бренность жизни. Баба Настя составляла букеты из искусственных цветов для продажи, плела венки для похорон - те большие, с рожками из веток, которые несли за гробом и оставляли на кресте. Ежегодно отправлялся он на Ильинскую ярмарку, переведенную из Ромён в Полтаву и здесь скудеющую.

Он любил слоняться по городу. Это он, говорят, содеял поджог у кума моего, Федора Овчаренко, рублей убытку насчитали.

Особенно удручали его разбирательства о рождении и сокрытии незаконных детей в землю и в копанку. Он жалел несчастных девушек, присуждённых к каторге. Однажды он ввязался в торги на поставку с подряда 28 куб. Постепенно хозяйство его превратилось в убыточное, и он стал делать долги, беря ссуды под проценты. Приходил сосед Павло - Лукаш отдёргивал руку при приветствии, ибо видел, как тот сморкается в ладошку. Сосед обладал скифским профилем и распространял скотский запах.

Он не имел своего поля и зарабатывал на жизнь косою. Утверждали, что однажды в степи он обнаружил наконечники копий царя гуннов Аттилы. С ним Лукаш пытался поговорить о смерти: Лукаш выражал свою тревогу в красно-чёрных аппликациях. Талант — обострённое чувство смерти. Из жалости он не хотел, чтобы его смертная мука передалась Тимофею. Дразнил племенных бугаёв и спасался от их разъярённых рогов; играл в бабки, сделанные из свиных костей; бродил по полям, отыскивая Бога в небе; угадывал в изменчивых быстронесущихся облаках приметы небожителей: Две реки, обогнув село и выйдя в раздолье, слились, создав огромный водоём.

Охваты и глубину водоёма определяла широкая длинная плотина с мостом поверху. Кое-где сохранились настилы, с которых удили рыбу. Иногда стая гусей взлетала с пронзительным криком, сверканьем крыльев преображая в небо в прозрачную озерную гладь.

В тени высоких тополей, вечно тихо шумящих, сохранялись островки сочного скользкого мха. По берегам укоренились могучие вербы, дальше у краев запруды клонились высокие камыши, и среди них затаился челн, старый, с позеленелым днищем, полузатопленный водой. Рядом торчал шест, чтобы гнать челнок по пруду. Если въехать в камыши, то сразу же обступали запахи заплесневелой воды, ряски, водорослей и аира. В мелководье крестьяне отбеливали домотканые полотна.

Длинные полосы полотен расстилались на мокрую траву, и через несколько дней под лучами солнца ткань становилась белоснежной. Чистая вода позволяла видеть подводный мир. Мальчик представлял себе озеро целым морем, а себя мореходом, знаменитым путешественником. Старое деревянное корыто, стоявшее во дворе, он решил сделать своим судном для дальних странствий. Законопатил трещины, обстрогал края, научился устойчиво сидеть по-турецки. Спускал на мелкую воду, он усаживался по- турецки, отталкивался обеими руками от дна и отплывал от берега - туда к камышам, белым лилиям и дальше в неведомые миры.

Загребая руками с двух сторон, он вёл своё суденышко по озерной глади, рассекая мелкие хлюпающие речные волны. Сердце замирало от упоения — вода моя стихия, я рыба, я не могу утонуть. Но вот однажды пятилетний Тимоха в своём корыте отплыл от причала. Это была опасная выходка, наваждение, навеянное красноватым туманом, сгустившимся перед грозой. Она разразилась, едва он достиг середины пруда.

Лихорадочное томленье тяготело над болотцами. На открытой воде волны перехлёстывали через край корытца, ветер гнал утлый ковчег к заводям с чахлыми камышами и чёрной вонючей слизью. Корыто наполнилось водой и перевернулось. Он ухватился за него руками и стал толкать к берегу. Их прибило к одинокому усохшему дереву, черной культей грозящему проклятьем небу. В этой бухте ветер стих, нахлынули тёплые удушливые миазмы.

Мальчик руками подгрёб корыто к суше и побежал домой. Гроза замерла над Пирятиным и только вспышками без грома озаряла старинные шляхи. Окно светилось лампадным светом, одно во всём мироздании. Сердце мальчика замерло, поражённое нечаянным сходством. Вот так же на сусальной открытке стоял среди снегов одинокий олень, устремивший свой вечный взгляд в крестьянский дом со светящимся окном. Луна голубила кромки невысоких гор, покрытых низкими лесами, и край долины в прозрачной наледи.

Тимоха вдруг ощутил себя и оленем, и окном, и кирпичным дымоходом. Дома его ещё не хватились. Онемевший от переживаний, он залез на печь и тихо подрагивал в ознобе. Мать сидела профилем к окну, освещённая луною. В льющихся серебряных струях её силуэт был призрачным. Под окнами подрагивали ирисы, - можно было даже различить их цвет, темно-лиловый сейчас. Сквозь ветви яблонь, у горизонта виднелись ветряки и церковь. Воображение Тимофея придавало всему волшебный смысл. Несколько дней он не высовывал носа из дому и вертелся возле матери, беременной к тому времени четвертым ребёнком.

Тимоха прятался за дерево и, воображая себя сторожем на баштане, стрелял в домашних из большой деревянной ложки - бух-бух. Ещё не вытравлен был на небе рельеф высоких рдеющих облаков, а над степной ширью уже сгущались сумерки. Село погружалось в дремотный домочад, с закопченным светцом и ворохом семечной шелухи на столе. В просветлённой тишине металс.

Высокий деревенский тенор пел у реки:. Колеблющееся пламя освещало картинки с талыми снегами, весенней непролазной распутицей и застывшими странниками на бесконечных унылых дорогах, изморозью на болотных листьях, тронутых нездоровым румянцем. Зато теперь можно бегать до изнеможения, на бесконечные расстояния. Выкарабкавшись из полыньи, быстро сняв коньки, помчался домой.

Одежда покрылась льдом, скулы сводило, губы онемели. Дома разделся, и на печку! Благо, никого в хате не было, всё сошло без выволочки. Зимние потехи продолжались до снежных заносов. Затем водворялась зимняя спячка и ожидание весны. Тимофей с братом Владимиром строили из бутылочек и флаконов церковь. Вместо колокольни установили сулею.

На неё навесили лампадку и засветили. В соседней Александровке расписывали церковь, и Тимофей освоил весь процесс: Он рисовал сердце Спасителя в веночке — пробитое, с него капает кровь. Сам же Христос стоит поодаль и ласково улыбается. Римский военачальник Лонгин у подножья креста собирает капли крови во флакон. Любимым делом были картинки для раскрашивания и переводные, которые надо было намочить и потереть, чтобы изображение перешло на бумагу или ткань.

Все прелести базаров Австрии и польской Варшавы в этом сундучке, весящем более двух пудов. И разные ожерелья, в особенности гранатовые, и кораллы, и разноцветные нитки, и платки, и картинки, пахнущие свежею краскою. А также образы катехизиса, мишурные букеты, печатные изображения Пречистой Девы, пейзажи Швейцарии, норвежские фиорды, открытки с райскими птицами и лошадьми с крыльями на загривке Тут тебе и карандаши - синие, желтые, красные, и губные гармошки и бездна материй и украшений - на зависть дивчат и парубков.

ЧитатьТимоха научился по букварю и лубочным картинкам с нарисованными дамами и гусарами, кавалерами и барышнями, ухарями и молодухами, сопутствующими каждой букве. Его первым чтением были сказки и Библия. Эти лихорадочные монологи носили характер игры и шалости, но в его голове с тех пор засела мучительная мысль, что он никогда не будет понят другими.

Он обучил фразам скворца, мычаньем изводил коров. Днями то хрюкал свиньёй, то блеял овцой - животные лишь удивлённо круглили глаза.

Нюхая цветы, улавливал тихий лепет. Провалы мучительного ритма он заполнял мимикой и телодвижениями. После вспышек шаманского краснобайства, Тимофей впадал в тревожно- сладкую меланхолию.

Отец принуждал его к освоению ремесла, и, когда не надо было нянчить сестру Марию и присматривать за Владимиром, Тимофей копировал орнаменты. Но чаще мальчик шастал по селу, заглядывая в чужие дворы, или охотился на крыс в свинарнике, вооружась палкой с забитым в торце гвоздём.

Однажды он спас пьяного односельчанина, упавшего лицом в лужу и придавленного стремянкой, другой раз привёл в хату замерзающего бродягу - дезертира. Как-то его обвинили в краже молотильного цепа. Тимофея отдали в начальную земскую школу. Он легко одолевал школьные премудрости. Когда родилась сестра Ганнуся, дом оскудел. К тому времени помер от туберкулёза горбатый пастух Михайло, и Тимоху решено было приставить к хуторскому стаду коров.

Земля расстилается перед его взглядом - вспаханная, она напоминает громадного вороного коня, пробудившегося под лучами солнца. Поля волнуются разноцветными травами, вдали под ветром бушует одинокий дуб. Перистые облака устилают розовое небо, и всадник, устремлённый на запад, вкладывает в ножны медно-оранжевые лучи. Во время грозы срываются копья молний, и цепи дождя со звоном падают на землю, освобождая бегущие тучи.

В пойму усыхающей реки сбегают огороды, пестрящие всходами гречихи, кукурузы, свеклы, а наносы ила не обрывают ещё дыхание ручьёв.

Ветер гонит перед собой стада заблудившегося зноя. В снопах пыли сверкнёт расплавлено - рыжий гурт коров — м - у — у — разнесется сипло, разноголосо. Дряхлая яблоня, нарядившаяся в истлевший флер — д,оранж, вдруг зарыдает белым дождём - к ней приблизились бессмертные, пляшущие под звуки авлоса.

Утренние цветы раскрываются, как снизошедшие звезды, и мириады дальних миров, теснящиеся в уходящей ночи, тревожат пастушка. Он лежит на траве, подперев щеку рукой. Разгибает спину хлебопашец и глядит ввысь. Пастухи неба погоняют сумрак, и ущербный месяц, поводырь тьмы, вот-вот выглянет из-за туч.

Но ещё кружит коршун, когтя струны янтарных лучей, упреждая стремительной тенью место своего налета. Зоркий аист прекращает охоту на болоте и парит, пока ещё освещённый солнцем, поджидая свою подругу.

Он торопится ещё засветло, расположившись в плетёнке, водрузить круглые очки и почитать Библию. А затем повертеть сторожевой трещоткой. Всполошились птицы в пухлых деревьях. Умножился лай худопородных собак, различима истерика комнатной болонки, прибившейся к стае. А коты зато, просто диву даёшься, - трехцветные, пушистые — хоть сразу на ярмарку в Сорочинцы.

Жгут солому и стерню на полях, и вихри пепла с гарью пожарищ оседают затем на кустах и деревьях, и те пахнут, как отцовские усы, пропитанные самосадом.

Нежно улыбаются девушки, собирающие яблоки в подол, зазывно и хрипло хохочет скотница на ферме в кожаном фартуке и резиновых сапогах. В бескрайности равнин, неоглядности степей, в небе, распахнутом до горизонта, невесомо затеряться крошечной точкой.

Душа обретает оболочку в муке одиночества. Близкие холмы, лес и облака чудесным образом останавливают тревожное стремление к бесконечности и исчезновению. И пастушок рисует на земле, уподобленной небу. Из Корсуня пришло известие о предложении руки и сердца Катерине, сделанном чиновником почт и телеграфов Михаилом Морозовым. На фотографии все нашли его симпатичным. Мундир с галунами на воротнике и небольшими квадратными погонами вызвал восхищение. Сложения Морозов был хрупкого, едва ли не тщедушного.

В меланхолически — страстных карих глазах его таилась светлая рыжинка. Оттуда, казалось, она перешла на небольшую бородку и узкие бакенбарды, не затронув только густых вьющихся каштановых волос, расчесанных на прямой пробор. Выражался он просто и дельно, чуть останавливаясь в словесном заторе, но без напряжения заики. При этом жесты его были деликатны, а взгляд живым и внимательным. Юзефа нашла сестру сильно изменившейся.

Килына выглядела рыхлой и болезненной, в движеньях появилась неуверенность. Иногда её черты искажались, взгляд блуждал по сторонам. Сам же особого внимания на это не обращал, а все последнее время занимался тем, что отыскивал людей с талантами.

Он свёл знакомство с народным рапсодом, слепцом-кобзарём Вересом Микишем, внимая ему благоговейно. Хозяйство велось из рук вон плохо, семья из долгов не выбиралась.

Ефим отказался занятостью и передал поздравления и подарок - фамильную золотую цепь на шею. Они жили в двух шагах от Дуная. Лучи солнца просевают золотую муть. Дно реки кажется усыпанным золотыми динариями, Дунай напоминает роскошную Данаю. В Рени пестрят и галдят молдаване, евреи, румыны. На воскресные базары в Измаил съезжаются торговцы. Тогда в станционном буфете прибавляется работы. Олеся показала фотографию своего второго ребёнка Николая, который уже держал головку. У неё милое матово-смуглое личико с рассеянным лучистым взглядом.

Если следующая будет девочка, она назовёт её Вандой. И Олеся благоутробно приложила руки к животу. Проездом остановился родственник из Петербурга, Пётр Лысенков, профессор математики и статский советник.

Кроме успешной карьеры у него была уйма достоинств. Быстрая колко-любезная манера говорить, всеохватные суждения, сановитый бас, цепкий благожелательный взгляд, - всё это околдовывало провинциалов.

Из-за длинного с горбинкой носа дядя Николай прозвал её Гоголем. Они с мужем решили проехать по стопам Оноре де Бальзака и из Бердичева посещали Киев. Дядя Пётр брал Тимофея с собой, прогуливая будочного цепного пса Кару. Пёс словно вслушивался в разговор, вскидывал голову, перебегая глазами с одного на другого.

Тогда впервые Тимофей услыхал о том, что талант художника - от Бога. Венчание состоялось в церкви Петра и Павла. Зазвонили колокола, спугнув птиц, нищие заспешили к паперти. Морозов держал невесту за руку и бросал на неё умильные взгляды. Игнаций, приходившийся Катерине крестным. Кучер графини Браницкой на рессорной коляске отвёз молодых домой. Гостей ждал стол, накрытый белоснежной перекрахмаленной скатертью.

Приправленные душистой зеленью, на блюдах застыли зажаренные поросята, индейки, куры в хрустящей прозрачной корочке. Всё это подавалось разом. Ели, смакуя каждое блюдо. Разговоры и шутки умолкали, иногда повисала полная тишина. Тогда кто-нибудь обязательно говорил: Танцевали мазурку, краковяк, фрейлес, полонез и кадриль. Выкаблучивали с многозначительной важностью, смешно приседая, тряся кургузыми задами.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress