Разговор о Блоке Николай Крыщук

У нас вы можете скачать книгу Разговор о Блоке Николай Крыщук в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Значит, и тебе надо быть скромнее. Визит, который уж по счету, к главному редактору Наталье Кирилловне Неуйминой. Она напоминает мне актрису Маргариту Терехову — такие же глаза с поволокой, интонации с влажными затяжками, томные движения. Несмотря на просительность и совещательность тона, властность, всегда включенное чувство вертикальной ответственности — несомненны. Дурачок расслабится и потеряется в душевности. Я прислушался к этому совету, хотя и не всегда мне удавалось ему следовать.

Через года два А. Власов, чудный человек, киносценарист и не слишком удачливый прозаик, надписал мне книжку, над которой мы вместе долго бились: Это привет Наталье Кирилловне. Первая книжка, которую я подписал к печати, была почти готовая книжка басен, сказок и притч молодого талантливого автора из рабочих Юрия Степанова.

Оставалось завершить составительский отбор и утвердить название. С последним и вышла история. Я предложил вынести это название в заголовок книги. Вполне простодушно, не подозревая о существовании подводных камней.

Вопрос был неожиданный и совершенно непонятный. Но тревога ведь передается и поверх смысла. Я почувствовал ее, однако по молодости лет мог ответить только утвердительно. Книга Юрия Степанова вышла под этим названием. В названии был англоязычный, западноевропейский привкус: Патриотические чувства требовали заголовков коротких, с локальным смыслом.

Как у русских классиков: Или как у отечественных классиков детской литературы: Подражать Западу мы не должны. Был в названии момент и еще более опасный. Это уже тянуло на идеологическую провокацию. Тем более , что речь шла о книге притч. Идиотизм в стране уже зашкаливал. Нюх бдительной системы начинал притупляться. На тонкости не хватало зарплаты и литературного вкуса. Но для меня во всей этой истории был и урок, нет, не урок бдительности, а урок доверия молодому редактору, доверия, ничем еще тогда не оплаченного.

Кстати, с названием моей собственной книги проскочить не удалось. Автора к тому времени успели выслать за рубеж, а книгу запретить. Моя книга стала называться цитатой из Блока: Но все это пока в будущем.

Лазутчик, или Автор и редактор на параллельном телефоне Уроки десятый, одиннадцатый и двенадцатый. Наши со Светланой Михайловной кабинеты оказались рядом, и телефон один — параллельный. Опасности, которую таит в себе это приятное соседство, я, конечно, не сознавал, на то она и опасность. Положение вообще, надо сказать, было не столько двусмысленное, сколько неопределенное, какие случаются только во сне или, быть может, в романах Кафки.

Я чувствовал себя лазутчиком в неприятельском стане, не имея при этом соответствующей легенды, то есть со своим именем и биографией. Но я был и сам частью этого племени редакторов, обрастал связями, в совершенстве знал язык и обычаи, и все это не по заданию одной из разведок, а просто по положению вещей. Я не должен был таиться, но и в том и в другом стане мне было что утаивать; никому не давал обязательств, но кругом был обязан; интриги, не таясь, плели у меня на глазах, составлялись заговоры, и обе стороны охотно доверяли мне ключи от потайных дверей, открывали коды и планы секретных операций.

Автор и редактор в одном лице. Перед каждым редакционным совещанием администрация предупреждала о строжайшем соблюдении редакционной тайны и всегда напрасно. В тот же день автор таинственным образом узнавал, кем и что было сказано о его рукописи и каких репрессивных мер ему стоит опасаться. Странно, что подозрение ни разу не пало на меня. Сегодня признаюсь как на духу: Были вещи и более тонкого, интимного почти свойства, таившие, стало быть, в себе еще бЛльшую силу соблазна. В редакции ведь мы общались не только по работе — каждый день были чаепития, устраивались праздничные застолья, отмечались дни рождения.

И разговоры, особенно после спиртного, которое обычно разливалось в чашки, становились все более раскованными, с уклоном в гротеск и карикатуру, и в первую очередь, конечно, о любимых авторах.

Чем более удачна была шутка или история, тем больше было соблазна ее кому-нибудь пересказать, просто из любви к искусству.

Страшно признаться, мы ведь и стихи друг другу писали, персонажами которых тоже становились авторы. Помню, в стихах на день рождения Оли Москалевой были такие строчки: Тебе бы на балу быть мисс.

Или валять пред мужем фею,. А ты, мой бог, пришла в Детгиз ,. И Шейкин сел тебе на шею. Что, если бы узнал тогда об этих стихах Аскольд Львович Шейкин? Смог бы ему кто-нибудь объяснить, что мы просто дурачились, и нет тут для него ничего обидного, и никак это не повлияет на дальнейшие его отношения с издательством? Всякий человек на свой счет невероятно подозрителен.

Страшнее всего, как известно, не то, что сказано в глаза, а то, что за глаза, тем более в ироническом ключе. Особенность же моей ситуации заключалась еще и в том, что уже вечером этого дня я вполне мог оказаться в писательской компании, где тоже выпивали, только еще более азартно, а иногда и свирепо, тоже шутили, только еще более зло и метко, и перемывали косточки, только на этот раз уже редакторские. Сегодня я думаю, как удалось мне выйти из этой невероятной ситуации, не повредив своей репутации?

Я ведь совсем не был беспристрастен, а значит, всегда держал чью-то сторону и не мог не пользоваться информацией, которой обладал в силу своего двойного подданства.

Находясь в центре интриг, я неизбежно становился их участником. Не испытывал по этому поводу беспокойства тогда, не чувствую дискомфорта и сейчас, вспоминая. Меня спасло то, что и в среде редакторов, и в среде писателей я был человеком новым. К должности редактора привело меня не восхождение по карьерной лестнице, а случай — никому не обязан.

С другой стороны, ни с одним из писателей у меня не было к тому времени долгой истории отношений и общих воспоминаний, которые с годами неизбежно перерастают в моральные обязательства. В ситуации выбора мне было проще. Говорить об однородности писательской или редакторской среды так же глупо, как говорить о некой умопостигаемой идее народа. В любом сообществе есть свои завистники и негодяи , свои гении и бездари, унылые слуги и веселые мастера. О каких корпоративных интересах могла идти тут речь?

Если на совещании обсуждалась заявка полуграмотного литератора горьковского еще призыва, я выступал против и часто оставался в меньшинстве. Если пытались зарубить рукопись талантливого автора по идеологическим соображениям или по национальному признаку, я выступал в его поддержку. Но тут уже я имел шанс помочь автору, что и старался делать. Однако это была не внутриредакционная борьба, а противостояние редактора руководству.

То есть использовал-таки служебную информацию и свое служебное положение? Но чаще всего в том лишь смысле, что старался защитить автора и себя от подлости администрации. Ничего уникального здесь не было, свою историю противостояния может рассказать любой совслужащий.

Никогда не обманывался при этом по поводу конечного исхода серии таких боев. Можно было выиграть один-другой бой, войну в целом выиграть было невозможно. За ними была власть и система, за мной — только чувство долга и талант защищаемого мною автора. О том, как это происходило, речь впереди.

А сейчас пора вернуться к параллельному телефону. Меня подвела элементарная невнимательность и элементарное не любопытство. А также стереотипность представлений. Ну кто может звонить редактору в издательство? И вот один и тот же автор спрашивает С. В кабинете у директора, обедает, отлучилась в магазин — откуда я знаю?

На третий раз отвечаю довольно раздраженно. Заглядывает ко мне в кабинет: Должно быть, какой-то болван, — отвечаю я сочувственно. В тот же день узнаю, что фамилия у С. В том, что представлялся адмиралом, ничего странного, как тут же понял, нет — служебная привычка. Почему до сих пор не удосужился узнать фамилию своего собственного редактора?

Ведь она, небось , и в договоре стояла? И как теперь быть? Извиняться поздно, да и нелепо. А работа над книгой в самом начале. Ну теперь-то, думаю, я эту фамилию никогда не забуду — единственное приобретение — и впросак больше не попаду. Из страны изгоняют Солженицына. Кроме письма Лидии Корнеевны Чуковской, к тому времени уже исключенной из Союза писателей, и театрально-трагического послания Евтушенко Брежневу, остальные деятели культуры происшествия как бы не замечают. Интеллигенция ропщет на кухнях.

Мы в редакции, конечно, тоже обсуждаем. Сидим вдвоем в кабинете у С. Я говорю что-то вроде того, что как же, мол, Шолохов не вступился? Совсем продал душу Кремлю и Бахусу. Через несколько дней случайно в разговоре узнаю, что девичья фамилия С. А мы продолжаем с С. Сдаю частями, делаю варианты. Главная претензия — слишком взросло, дети не поймут. А я для детей писать и не умею, до сих пор не научился. Но могу ли я надеяться после этих двух нелепых случаев, что редактор меня защитит?

Тем более , что мой импрессионизм и стремление к притчеобразности ей явно не по вкусу, она воспитывалась на другой литературе. А у руля Детгиза уже давно стоит Евгений Васильевич Стукалин , который мечтает от меня избавиться. По разным, самым нелепым поводам я написал ему объяснительных записок больше, чем глав в книгу.

Опуская подробности, перехожу к урокам. Не стоит редактору печататься в том издательстве, где он служит. У меня так сложилось, но лучше этого избегать. Со стороны кажется, что дело обстоит прямо наоборот — своему человечку всегда помогут.

Иногда это действительно так. Но если ты хочешь хорошо делать свое дело, конфликты неизбежны, и рукопись правильнее отнести другим людям. Тем более, если ты еще и написал хорошо, то в своем издательстве неизбежно образуются конфликты. Сейчас эти соображения кажутся устаревшими, но запомните их на всякий случай — жизнь так упоенно стремится вспять. Благородный, во всех словарях, значит согласный с правилами чести и чистой нравственности, иногда в ущерб личным пристрастиям и интересам.

Если бы в сложившейся ситуации нашего с директором противостояния С. Вот и урок, бесценный: Радий Погодин и все-все-все… Уроки с тринадцатого по двадцать первый. Радий Петрович Погодин не похож был, конечно, на Винни-Пуха. Он был похож на лесовика, который вычесывает пальцами слова из своей, устремленной к собеседнику, бороды. В его светлых глазах сверкал иногда зеленый, вовсе не безобидный огонь леса, живущего такой же таинственной, не доступной для постороннего жизнью, какой живет художник.

Я уже заканчивал школу , когда открыл книжку и на первой левой странице, где обычно печатаются аннотации, прочитал такой текст: Над морем только ясная полоса. В это время — заметили? И все предметы вокруг стоят тесно. Солнце над морем поднимается розовое и нежаркое. Все зримое — заметили? Утренний берег — детство. Но время двигает солнце к зениту. Погодину эта замечательная притча представлялась, видимо, чем-то вроде лирической аннотации. Потому что нигде и никогда он ее больше не перепечатывал.

Такая не бережливость — один из признаков огромного таланта. Я получу подтверждение этому спустя десять с лишним лет. А сейчас Погодин представляется мне классиком не меньше, чем Андерсен или Гайдар. Кажется, если случится увидеть его — сердце разорвется. И вот он входит в редакцию. Нас представила друг другу Лена Шнитникова. Радий Петрович протянул руку, сказал весело: Он немного заикался, и мне представлялось это милосердным изобретением природы.

Собеседник же успевал прийти в себя и догнать Погодина на новом повороте мысли. Еще он во время разговора негромко прихохатывал и смеялся.

Это тоже как-то помогало. У талантливого человека не бывает простоев. Разговор — та же форма творчества. Погодину нравился в разговоре азарт, рождение красивого смысла. Он чрезвычайно быстро определялся в любви и ненависти, иногда, как мне казалось, и то и другое отправляя по неверному адресу. Но равнодушие ему не давалось. Наши отношения быстро и незаметно для меня сложились в дружеские, в той мере, конечно, в какой можно говорить о дружбе между людьми, сидящими по разные стороны редакторского стола, разница в возрасте у которых к тому же почти двадцать лет.

В тот день, протягивая мне из кресла папку с рукописью, Р. Даже на фоне высокогорной погодинской прозы — одна из самых высоких и блистательных вершин. Ума не приложу, какие замечания и предложения могли появиться у меня в ходе работы над рукописью. До того мне уже приходилось работать с авторами — очень нервный процесс. И сейчас стоит в ушах чье-нибудь: Сколько дней и ночей ушло у автора на приноравливание одного слова к другому.

И вот приходит чужой человек, пачкает страницы своим карандашом, требует переделать, убрать. Хорошо, если с искренним желанием текст улучшить, хорошо, если по праву ума, вкуса, а то ведь бывает, что только по праву должности. Многие с редактором заискивают, некоторые пытаются вступить в криминальные отношения.

Однажды обнаружил в папке взятку в размере ста рублей. Пришлось потратиться, чтобы отправить деньги обратно переводом. Дальнейшая работа с автором не сложилась. Вообще, отношения советского автора и советского редактора редко бывали искренними.

Даже для самого талантливого, знаменитого, амбициозного автора редактор — вроде начальника. Мало ему доверия, и очень много от него зависит. Помню эпизод, происшедший с прозаиком Т. Он написал неплохую повесть, но принес в редакцию рукопись сырую — торопился попасть в план. Остроумие тонуло в много-речивости, динамика сюжета тормозилась многочисленными отступлениями. Сейчас они превратились в сплошную м у ку и жалобу.

Я ему искренне сочувствовал — каждому автору больно, когда правят его текст. И вот мы сели с Р. Вернее, сидел я, он нервно ходил по редакции, сверкал одним, обращенным ко мне глазом, и поглаживал бороду. Погодин правил рукопись часа три. Его несло, вернее, он просто работал, произносил исправленное вслух, проверяя на мне. Мои карандашные пометки были хворостом, на который набросился его огонь.

Правились уже и те страницы, на которых карандаша не было вовсе. На последнюю исправленную страницу он посмотрел прищурившись, как смотрел потом на свои картины: Вот и весь урок: Пришла пора верстки с правкой техреда. Техреду и автор и редактор подчинялись беспрекословно: Сейчас, когда все делает компьютер, в эту варварскую технологию трудно поверить. Работа необременительная, но скучная: Вдруг Погодин смотрит на часы: Ну, тут осталось всего две строчки дописать. В стихах же главное не рифмы, а ритм.

Как вписать две строчки, не нарушив ритма, не выпав из стиля? Что это вообще за безответственность и легкомыслие! Ведь потом поправить будет уже ничего нельзя: И хотя состоит она из одних географических названий, все равно меня греет мысль, что две строчки в погодинской повести принадлежат мне: То ли по моей вине, то ли по вине корректора, но из одного издания в другое воспроизводится в этом месте опечатка: Просьба ко всем издателям: Я ведь и в атласе их нашел потому, что речь у Погодина идет о командире партизанского отряда товарище Гуляеве.

А урока из этой истории я извлечь не способен. Сам бы никогда на такое не решился. Так получилось, что репутации приходящих в редакцию авторов мне были в большинстве своем не известны. Чистое общение с текстом. Геннадий Черкашин принес рукопись своего романа о лейтенанте Шмидте. Пухлую папку в пятьсот с лишним страниц, состоящую в основном из документов. Эти документы разрывали повествовательную ткань, потом топили ее, авторский голос почти не был слышен.

Подобную стадию проходит всякая рукопись на историческую тему, другое дело, что этот период автор проживает обычно в одиночестве, до показа рукописи в издательстве. Но тут по договору подходил срок сдачи, надо было что-то показать.

Поэтому, когда я сказал, что вот, мол, накоплен большой материал, теперь можно начинать писать роман, автор романа, красивый, похожий то ли на валета, то ли на морского офицера царских времен, не только не обиделся, но легко со мной согласился.

Отношения сразу стали простыми. Во-первых, держит удар, во-вторых, человек самоотчетный. В сущности, это не я его проверял, а он меня. Потом уже мы намучились не столько с выстраиванием романа, сколько в борьбе с рецензентами, администрацией и цензурой, а такая борьба сближает. Тогда же мне нужно было выяснить для себя: И я нашел фразу, которую помню до сих пор: Так мог написать только хороший прозаик.

По-разному реагируют авторы на редакторскую правку. И хотя имя автора мне тогда ничего не говорило, в самой заявке был уже состав прозы, притом замечательной. Валерий жил тогда без телефона.

Я послал телеграмму с просьбой позвонить. По телефону сказал, что заявка мне понравилась, к работе прошу его приступить немедленно, потому что есть возможность поставить рукопись вне плана. Он посвистел в трубку: Я как раз купил новую машинку.

Рукопись он представил месяца через три. Заявка меня не обманула. За-глядывающим на огонек коллегам я зачитывал куски рукописи, и мы все смеялись, хотя давно вышли из среднего школьного возраста. Но и замечаний у меня было много. Валерий внимательно рассматривал мои карандашные пометки, слушал объяснения, согласно кивал головой.

Просматривая возвращенную рукопись, я увидел, что почти все мои замечания автор оставил без внимания. Даже не потрудился стереть их, что обычно делают авторы, заметая следы своего саботажа. Я почувствовал, конечно, некоторую досаду, но выяснять отношения и настаивать на своем не стал. Стер замечания сам и послал рукопись в набор. И ничего, отличная вышла книга. Мои сыновья перечитали ее раз по десять. Если в редакцию пришел талантливый автор, последнее слово всегда за ним.

Ну, ругательство у него такое. Это мы с тобой знаем, что одно ругательство заменить на другое очень трудно, да невозможно практически.

Ведь тут даже и пожаловаться не на что. И отнес-таки, кажется, Доре Борисовне Колпаковой в редакцию литературы для детей дошкольного возраста. Хотя и не совсем по профилю, зато с юмором там, надо полагать, все в порядке.

У редактора обязательно должно быть чувство юмора, и чем больше давит на него начальство и цензура, тем больше. Работа с Виктором Викторовичем Конецким с точки зрения редактуры была минимальной.

Ничего специально для Детгиза он не писал, нужно было только отобрать рассказы. Это послесловие, кстати, и стало моей первой публикацией. К неудовольствию нового директора Стукалина. Но препятствовать он не мог — Конецкий сам по этому поводу приходил к нему. Стукалин — маленький зеленолицый человечек, с немного сдвинутой в одну сторону гримасой партийной справедливости, какая бывает у кинематографических секретарей райкома.

Глаза наполнены молочной сывороткой, то есть совершенно непроницаемы. Входя в кабинет к директору, ты, считай, попадал прямо к министру. Ощущение неприятное, бесправное и ответственное. Лицо у Стукалина какое-то стертое от непомерных, должно быть, обязанностей и связанных с ними переживаний. Всякий раз, когда мы проходим с В. В щуплый, ходит вразвалку, любая плоскость для него — палуба , Стукалин уважительно здоровается с известным писателем, а тот всякий раз смотрит ему вслед и спрашивает меня: Но через неделю все повторяется вновь.

И вот, приехал я со своим текстом к В. В квартире беспорядок, какой бывает у гражданского моряка и холостяка. На стене большая морская карта, ностальгические пейзажи хозяина.

На столе — сизые бокалы, раскрытые консервы, чай в пакетиках увидел впервые, неприятно — зачем же бумагу в стакан? Сам маринист — в майке и тренировочных штанах. Послесловие ему нравится, и он тут же наливает по первой. Разговор набирает темп и одновременно глубину. А класс писателя проявляется только в том, насколько он умеет описать лицо человека.

Точно то же и в живописи. И главное, до сих пор ни строчки не написал он о своей любви к морю. Он отмахивается — все не то. Сегодня только впервые попробовал написать по-настоящему показывает рукописные листочки. Заклеенный конвертик с неразборчивым текстом Конецкого до сих пор хранится где-то у меня в архиве. Вызванный по телефону, приходит брат В. Он может на ста страницах описывать дерево и еще на ста страницах — петуха. Показывая то на бармена, то на официанта, Конецкий спрашивает: Для меня внове, что вся ресторанная обслуга состоит на службе в КГБ.

Хотя, мне кажется, не в кафе такого ранга все же. Встревоженный, я звоню ему домой и слышу усталый голос: Ему тогда еще не было пятидесяти. Исповедь — обязывает, а фамильярные отношения, напротив, предполагают деловую необязательность.

В чем я не раз, к сожалению, убеждался. В работе редактора и врача, особенно психиатра, есть общее: Это не всегда получается. Отрицательный отзыв на его рукопись я отослал по почте, избегая физического контакта. Лурье сказал, как продиктовал: Он войдет и сразу начнет кричать. Тогда он схватит стул и замахнется им на вас.

Вы поднимите телефонную трубку и скажите спокойно: Именно так все и случилось. Затеяли мы издать в Детгизе сборник Анны Ахматовой. А имя Ахматовой все еще было на подозрении. Нужно было заказать предисловие человеку, которого в обкоме считали своим.

Остановились на литературоведе Н. Поэзию Ахматовой, я думаю, он не понимал, да и не любил, но за работу взялся. В меру покритиковал, в меру отметил гражданские мотивы, патриотическую любовь к родине, сравнивая то и дело Ахматову с Некрасовым, специалистом по которому был.

Текст получился суконным, лучшего сукна — годов. С добавлением, как полагается, брежневской мягкой синтетики. Критиковать по существу доктора наук, без пяти минут академика — невозможно. Вариант отказа был выбран такой: Такого ранга ученый нам не по зубам. Столько тонкого анализа, такая глубина исторической перспективы, такая широта ассоциаций — нашему полуграмотному школьнику этого не осилить.

Нам надо что-нибудь популярное, с комбинацией не больше, чем на два хода. Какие были у него основания полагать, что я несколько преувеличил достоинства его статьи? Но он ничуть не изменился, оставаясь верен литературным традициям своей юности.

То, что сегодня сошло бы как среднего качества юмор на юмористической странице, в то время под видом психологической прозы поставлялось в издательство. Застой — время остановилось. Сложное переплетение трудовых интересов и интимной жизни героя автор показывал так: Философия повествователя легко укладывалась в летучии афоризмы: До детей, героев повести, Ж. В силу нездоровья ли, а может быть, по причине этого безразличия он не мог запомнить даже их имена, что уж говорить о лицах и характерах.

При этом сначала Люба-Лиза работала директором универмага, а потом вдруг стала посудомойкой. Вероятно, понизили в должности. С детства еще началось. Свое педагогическое кредо Ж. А ежели трое — уже компания. В общем, подходить к воспитанию надо индивидуально, лучше сразу в камерах-одиночках. Сейчас это невозможно представить, но вернуть такую рукопись было делом чрезвычайно трудоемким. Необходимо было делать реверансы по поводу того, что автор прекрасно знает жизнь села и производственные технологии, а также быт и нужды сельского труженика.

Пришлось бы писать объяснительные записки, что мне не раз приходилось делать. Шутка ли, заслуженный человек с почти пятидесятилетним литературным и, вероятно, партийным стажем. Проще всего было бы сказать: Но социализм, стремящийся, вообще говоря, к упрощению, в нашем деле простых формулировок не допускал.

Дело, впрочем, не только в социализме. Подобного рода простая формулировка — смертельный диагноз. Не всякий редактор решится его поставить, а автор — выдержать.

Но рукопись, которая легла ко мне на стол, напечатана быть не могла — это я понимал ясно. Нужно было искать рецензента. Николай Андреевич Внуков отказался сразу, написав: После рецензии я с ним поссорюсь , а мне этого не хочется. Очень не нравится повесть. Но при желании вычислить ее всегда было можно — Внуков не зря боялся.

Он уезжал отдыхать на юг и взял рукопись с собой. К рукописи я приложил записку: Получил рукопись и рецензию с ответной запиской: Однако ни доводы В. Т, ни мои доводы на Р. Новая книга петербургского писателя Николая Крыщука, автора книг "Кругами рая", "Разговор о Блоке", "Ваша жизнь больше не прекрасна" и многих других, представляет собой сборник прозы разных лет - от… — Лимбус-Пресс, формат: В Петербурге летом жить можно Новая книга петербургского писателя Николая Крыщука, автора книг "Кругами рая", "Разговор о Блоке", "Ваша жизнь больше не прекрасна" и многих других, представляет собой сборник прозы разных лет - от… — Лимбус Пресс, формат: Паперный Птичка голосиста Зиновий Палерный - автор публикуемых фельетонов - на протяжении многих лет предавался двум занятиям: За первое он был удостоен ученой степени доктора филологических наук… — Правда, формат: Русская литература — I.

Периодизация истории устной поэзии Б. Развитие старинной устной поэзии 1. Древнейшие истоки устной поэзии. В окончил естеств. Путин, Владимир — Президент Российской Федерации Президент Российской Федерации с мая года, ранее занимал эту должность в годах.

В годах премьер министр РФ и председатель партии Единая Россия , беспартийный. Система автоматизированной телефонной связи общегосударственная. Термины и определения оригинал документа: Circuit group telephone network traffic capacity 68 Определения термина из разных документов: Левковские — Герб Трубы Описание герба: Мы используем куки для наилучшего представления нашего сайта.

Продолжая использовать данный сайт, вы соглашаетесь с этим. Проставить шаблон-карточку, который существует для предмета статьи. Пример использования шаблона есть в статьях на похожую тематику. Найти и оформить в виде сносок ссылки на авторитетные источники, подтверждающие написанное.

Экспорт словарей на сайты , сделанные на PHP,. Пометить текст и поделиться Искать во всех словарях Искать в переводах Искать в Интернете.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress