Петр Ильич Чайковский. Патетическая симфония Клаус Манн

У нас вы можете скачать книгу Петр Ильич Чайковский. Патетическая симфония Клаус Манн в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Не глядя на кельнера, он жестом дал ему понять, что тот может идти. Кельнер удалился, беззвучно затворив за собой дверь. Человек в постели лежал неподвижно с закрытыми глазами. Почему я не там, где мне положено быть, Господь непостижимый, почему я не дома? Здесь я ни души не знаю, и меня почти никто не знает. Из меня же хотят посмешище сделать. Это заговор против моей несчастной особы. Как бы то ни было, он все-таки зашевелился.

Он сел и налил себе чаю. Однако, прежде чем поднести чашку к губам, он раскрыл утреннюю газету от 29 декабря года. Он пролистал ее и обнаружил на третьей странице следующую заметку:. Петр Ильич скомкал газету и швырнул ее на пол. Он сидел на постели и рычал от ярости. Его лицо побагровело, на высоком лбу его угрожающе выступили набухшие вены.

Он бранился себе под нос, как бранятся извозчики и солдаты дома, в России. Он кулаками бил по одеялу, чтобы дать отдушину своей ярости. Постепенно неразборчивые ругательства перешли в связную гневную речь.

Что за мерзкая выходка! Меня хотят скомпрометировать, это все умышленно! Уж это мне агентское отродье! Этот проклятый Зигфрид Нойгебауэр! При упоминании имени агента ярость его достигла такой степени, что он не смог усидеть на месте. Пересев на край постели, он стал шарить пальцами ног под кроватью в поисках домашних туфель. Так и не обнаружив их, он коснулся босыми ступнями расстеленного перед кроватью пыльного коврика, имитирующего шкуру белого медведя, и на какое-то мгновение был охвачен чувством отвращения, но в гневе своем тут же забыл о брезгливости и босиком зашагал по комнате.

Его длинная ночная рубашка из белого шелка развевалась. Жестикулируя и возмущаясь, он метался между окном и дверью, и стремительные шаги его казались одновременно тяжелыми и окрыленными. Босой, бородатый, в развевающихся белых одеждах, он напоминал охваченного священным гневом отшельника, который мечется в своей келье, как в клетке, возмущаясь мирской подлостью и низостью.

Они поместили это в газету, будь она проклята, только для того, чтобы меня скомпрометировать! На самом деле меня здесь ни одна собака не знает, ни одна собака; я здесь совсем чужой. И откуда они знают, что я сегодня в Берлине? Я же здесь только проездом, я рассчитывал на день отдыха, я хотел скрыться. Должно быть, этот господин Нойгебауэр нанял шпионов в Москве и в Петербурге.

Он выведал, в какой день я сюда прибуду. Уж этот мне Нойгебауэр! Поскольку господина Нойгебауэра под рукой не было, он начал топтать ногами скомканную утреннюю газету. Книги похожие на "Петр Ильич Чайковский.

Патетическая симфония" читать онлайн или скачать бесплатно полные версии. В романе отражены сложные отношения композитора с коллегами, с обществом, с членами семьи, его впечатления от многочисленных поездок и воспоминания детства.

Кроме того, в книге передан дух XIX-го столетия, его блеск и творческий подъем, описана жизнь в столицах и в провинции. В комнате было темно, только от двери тянулась тонкая полоса света. Полоса света исчезла, когда кельнер беззвучно закрыл за собой дверь. Прошло несколько секунд, но из темноты не было слышно ни звука. Кельнер остановился в нескольких шагах от двери в выжидательной позе. После того как он деликатно, но все же настойчиво откашлялся, неподвижно лежащий в постели господин, до подбородка укрытый одеялом, ответил:.

Он говорил по-немецки мягко, с певучим акцентом. Ему нравилось обслуживать иностранцев. То, что они с трудом изъяснялись на языке, которым он владел свободно, наполняло его приятным чувством превосходства.

Он сделал пару шагов к постели и, придвинув круглый столик, поставил на него поднос. Тот в свою очередь принялся плавными движениями, напоминающими движения человека, ухаживающего за больным, раздвигать тяжелые бархатные шторы.

Комната наполнилась светом, и господин в постели непроизвольно зажмурился. Прищуренный взгляд его окинул царящий в этом незнакомом гостиничном номере беспорядок: Это не было хорошо знакомое кельнеру строгое и недружелюбное молчание, скорее печальное, беспомощное, чуть ли не робкое.

На этом основании кельнер решил обращаться с приезжим как с ребенком. Он энергично и поучительно произнес:. Гайдн, Моцарт, Бетховен, Шуман, Мендельсон. Им иногда хватает смелости на Вагнера, Берлиоза и Листа — и это уже скромная дань современной музыке, которая вообще-то относится к кругу полномочий общества Листа, о котором с уверенностью можно сказать, что программа у него всегда интересная.

Вас здесь считают представителем ультрарадикального направления. Мне неловко не только перед всеми присутствующими, но и перед ними, перед великими мастерами. Он еще при жизни приложил все усилия к тому, чтобы стать легендой. Моими произведениями он, как мне рассказывали, интересовался мало…. Они продолжали говорить о Листе, о его знаменитых любовных похождениях, его путешествиях, о его жизни в роскоши и достатке между Римом, Парижем, Веймаром и Будапештом; о характерном для него вызывающем сочетании светского азарта и набожности; о его неустанной, требовательной, первооткрывательской, стимулирующей педагогической деятельности.

Он был одного масштаба с Паганини. Интересно, передал ли он кому-нибудь свои тайны? Чайковский остановился у камина спиной к присутствующим. Да, я ценю его качества, разумеется, я считаю его серьезным, содержательным и даже выдающимся. Он солидный и изысканный, никогда не злоупотребляет грубыми внешними эффектами, как некоторые его современники, например ваш покорный слуга. Но вот полюбить его я не способен, как бы я ни старался. Во всем, что он творит, чувствуется пристрастие к неимоверному, которое мне отвратительно — простите за грубое выражение.

Его музыка не согревает сердца, наоборот, от нее веет холодом, да, меня от нее просто бросает в озноб. Мне чего-то не хватает — мне не хватает красоты, мелодичности. Он никогда не доводит музыкальную тему до конца. Только начинает вырисовываться музыкальная фраза, как на ней сразу разрастаются всякие модуляции, вычурные и таинственные. Как будто композитор поставил себе целью казаться непостижимым и глубокомысленным, причем любой ценой, даже рискуя наскучить.

Я часто задавал себе вопрос: Глубок в каждом фрагменте и в каждой фразе? Или же он просто кокетничает, прикрывая глубиной бедность и сухость своего воображения?

На этот вопрос, естественно, ответить невозможно. Подлинны ли глубина и величие его произведений или притворны — это не важно; в любом случае они оставляют меня равнодушным, души моей затронуть им не дано. Ну, прозрение не состоялось. И между прочим, я рад, что оно не состоялось! Мне, например, недавно попала в руки партитура одного молодого итальянца, Ферруччо Бузони.

Бесспорно, молодой обладатель большого таланта и благородного тщеславия. Но как он изменяет своим собственным традициям, богатым и священным традициям итальянской музыки!

При этом в самой этой традиции, без всяких отклонений в сторону германской культуры, проложен путь к новой музыке: Ну, если мне придется выбирать из этих двоих, то я выберу Моцарта. Все рассмеялись, и напряжение, которое за последние минуты овладело всеми присутствующими, вдруг рассеялось. Он завтра у нас играет. Ты не хочешь доставить мне радость и присоединиться к нам?

Разумеется, я с удовольствием приду. Госпожа Бродская с его согласия налила ему вторую рюмку водки. Артур Фридхайм справлялся о различных знакомых в России. Потом стали рассказывать анекдоты о Римском-Корсакове и Цезаре Кюи, о виртуозах, музыкальных критиках и певцах. Четверо русских даже не заметили, что уже давно ведут беседу на родном языке.

Музыкальный критик Краузе сначала сидел с обиженным видом, а потом завел беседу с дамами на тему Лейпцигского оперного театра. Обе группы, как русскоговорящая, так и немецкоговорящая, периодически разражались взрывами хохота. Кто-то из присутствующих заметил, что уже почти полночь, и все были чрезвычайно удивлены.

Когда в тесной прихожей гости помогали друг другу надевать пальто, Петр Ильич пригласил молодого Зилоти на следующий день зайти к нему на обед. Друга Бродского он расцеловал в обе щеки, а дам, лица которых пылали от алкоголя, он неловко осыпал безмерными комплиментами. Мне очень страшно оставаться здесь одному…. Они сидели за чашечкой кофе в вестибюле гостиницы, сверкающем поддельным мрамором, позолоченной лепкой и прочим аляповатым убранством.

Рядом со столиком, за которым они расположились, прямо из желтой с черным колонны из поддельного мрамора вырастал огромный белый гипсовый ангел. Из-под копны кучерявых волос ангела виднелся низкий лоб и раздутые полушария щек: Инструмент этот угрожающе возвышался над головами обоих музыкантов.

Молодой Зилоти кивнул, и на безукоризненном лице его появилась серьезная и вежливая улыбка. Петр Ильич раскраснелся от многочисленных блюд и напитков из бесконечного меню гостиничного ресторана, а лоб и щеки Зилоти по-прежнему были цвета слоновой кости, и черные брови его казались выведенными тушью на бледном лице. Я все-таки слишком много на себя взял. Я страшно боюсь концерта в Лейпцигском концертном зале.

Я в первый раз дирижирую за рубежом. Я все провалю, я точно это знаю…. О чем он думает? О себе и о своей молодой славе? Досадно, что невозможно даже представить себе, о чем думают другие. Что представляет из себя начинающий скромный пианист? Он ничтожный посредник… А что такое слава, настоящая слава, это вы мне должны рассказать.

Меня она утомляет, ваша так называемая слава. Кроме того, ко мне она пришла поздновато. Я измотан, мои возможности исчерпаны, я исписался. Все считают, что я повторяюсь. Я старик, а старость никого не интересует.

Вот ты молод, целеустремлен, и этому можно только позавидовать! Мне кажется, что во всем мире не хватит славы, чтобы утолить твои запросы и твои надежды. Мы все в ней нуждаемся. Петр Ильич, сидящий с опущенной головой между двумя музыкальными божествами: Да, возможно, я был не совсем откровенен. Мы все в ней нуждаемся — но зачем? Взамен на что, Зилоти? Он принял соды и валерьянки. Зилоти он предложил кресло, придвинув его к кушетке, на которую прилег сам.

Юный пианист пробыл у Чайковского до вечера. Их беседа прерывалась долгими паузами. Один раз Петр Ильич пролежал четверть часа с закрытыми глазами. Было неясно, спит он или нет, и Зилоти старался не шуметь. Потом они возобновили свою беседу все в том же тихом и дружелюбном тоне, о чем бы ни шла речь — о сплетнях музыкального мира или о трогательных воспоминаниях о Николае Рубинштейне или о каком-нибудь другом общем знакомом.

Вновь и вновь Петр Ильич расспрашивал Александра Зилоти о его планах. Ему нравился сдержанный и в то же время вибрирующий от честолюбия голос юноши, повествующего о гастрольных поездках и концертных программах, которые сделают его знаменитым. Когда в номере стало совсем темно они забыли зажечь лампу , Зилоти объяснил, что ему пора уходить, чтобы успеть переодеться к вечеринке у Бродского.

Мне жутко появляться в обществе одному, особенно сегодня вечером. Мне страшно, потому что мне предстоит встреча с великим Брамсом. До него наверняка уже дошли слухи, что я недостаточно уважительно о нем отзываюсь. Спустя час они вместе шагали по заснеженным улицам. Было еще холоднее, чем в предыдущий вечер. Несмотря на это, Петр Ильич настоял на том, чтобы всю дорогу идти пешком.

Безутешный взгляд широко раскрытых глаз его был обращен к ночному звездному небу. Этот как будто от ужаса ослепший взгляд, оторвавшись от сверкающей ледяной пустоты зимнего неба, пал на юного спутника. Потом он снова опустил руку, причем так же медленно, как и поднял, даже не коснувшись плеча сопровождающего его юноши. Это означает только одно: Он остановился, слегка сгорбившись, и вдруг стал походить на глубокого старца.

Я не знаю почему… Меня это ужасает каждый раз…. Свояченица нарядилась в не менее вычурное платье из зеленой тафты. Обе дамы не выпускали изо рта длинных сигарет. Петру Ильичу пришлось обнять госпожу Бродскую. Ее грудь колыхалась, она сильно благоухала восточными духами с мускусом. К ним присоединился профессор Бродский. Он был одет в праздничный черный сюртук, щеки его горели, он был заметно взволнован.

В гостиной стоял гул голосов. В мерцающем свете, как и в прошлый раз исходившем от елочных свечей, Петр Ильич с трудом различал лица. Его приветствовали многочисленными рукопожатиями. Пожилой господин, приветствовавший его с особой сердечностью, оказался Карлом Райнеке, почтенным руководителем оркестра Лейпцигского концертного зала.

Петр Ильич благодарно поклонился. К ним присоединился еще один господин не менее солидного вида, с умными и добродушными глазами. Это был Йоахим, великий скрипач, старый друг с минуты на минуту ожидаемого композитора.

Петр Ильич с удовольствием побеседовал бы с двумя почтенными и опытными музыкантами, но ему не удалось скрыться от приближающейся к нему высокой и худой дамы. Ее серый костюм спортивного покроя, напоминающий узко скроенное охотничье платье, никак не вписывался в общую картину, выделяясь на фоне по-мещански расфуфыренного общества.

На коротком поводке она тянула за собой худую и злобно озирающуюся борзую. С первого же произнесенного ею немецкого слова было ясно, что она англичанка. Я хотя с вашими произведениями не знакома, но мне о вас много рассказывали.

Я мисс Смит, ваша коллега. Да, я тоже пишу музыку. Петру Ильичу захотелось повернуться к ней спиной, но он из вежливости сдержался, и она продолжала болтать.

В сердцах он отвел свой взгляд от ее длинного, желтого, сморщенного, как смятый пергамент, стародевического лица. Он заметил, что к нему приближается Бродский. Вместе с Бродским приближался мелкими шажками хрупкий, несколько худощавый молодой человек.

Этот низкорослый юноша остановился перед Чайковским. Волосы его ниспадали светлыми и довольно редкими кудрями. Когда он приблизился, стало видно, что вокруг его прозрачных, трогательно чистых и невинных глаз уже ютятся многочисленные мелкие морщинки. Бродский положил руку на плечо Петра Ильича. Я бы тогда целый день мог радоваться предстоящей встрече.

Они пожали друг другу руки. Григ стоял в скованной позе, неловко приподняв одно плечо. Он говорил по-немецки с приятным, щебечущим норвежским акцентом. Он был странным образом тронут и очарован внешностью этого скромного молодого человека, почти юноши, известные мелодии которого, полные незатейливой свежести и обаяния, он хорошо знал и любил. Вы простите меня, что я так открыто об этом говорю, но, если я не ошибаюсь, я не намного старше вас. Григ — мой ровесник, а вы просто юноша! Я тебя познакомлю с Петром Ильичом Чайковским.

Из угла комнаты ответил чистый и высокий голос, сильно напоминающий его собственный: Она семенила при ходьбе, как и ее муж, она была маленького роста, как и ее муж, и лицо ее тоже было очень похоже на лицо мужа, только волосы у нее были уже совсем седые.

Обо всех остальных присутствующих он просто забыл. Он вспомнил о собравшемся обществе только тогда, когда гул голосов и смех затихли. Внезапно в комнате воцарилась благоговейная тишина.

Петр Ильич уже заметил у двери его громоздкую коренастую фигуру, но продолжал вести себя так, как будто его не видит. В неожиданной тишине он очень громко произнес, обращаясь к госпоже Хагеруп-Григ:. При этом Брамс уже стоял перед ним. Громче всех смеялся музыкальный критик Краузе, которого Петр Ильич только сейчас заметил среди гостей. Брамс стоял, широко расставив ноги. Руки он держал на некотором расстоянии от громоздкого тела, и это придавало ему неуклюжий вид. Я чувствую себя почти как дома.

Брамс говорил с сильным северным акцентом, несколько отрывисто, резко выделяя первый слог каждого слова. Между прочим, округленные и мягкие линии его лица совсем не вяжутся с этой резкой манерой говорить. Его лицо напоминает мне лицо попа, с густой бородой с проседью, с длинными седыми волосами — красивыми волосами, хотя и редковатыми. Даже в его длинном черном сюртуке есть что-то поповское.

Наверное, я когда-то был знаком со священником, похожим на него. Но почему брюки у него такие короткие? Вдруг Петр Ильич вспомнил, что ему рассказывали, что Брамс целый день пьет крепкий кофе: Все в комнате в напряжении ожидали, как он отреагирует на этот достаточно прямой, достаточно однозначный вызов великого мастера, и теперь они все, наверное, были разочарованы. Ваша матушка ведь была француженкой? Еще несколько минут, и все закончится неловким и непоправимым приступом ярости с его стороны.

Брамс, видимо, тоже почувствовал нечто подобное, потому что прекратил этот разговор, как правитель, завершающий аудиенцию. Петр Ильич нашел Грига, который вместе со своей Ниной устроился в углу комнаты. Со вздохом он опустился на диван между ними. Ночью Петр Ильич так плохо спал, что целый день чувствовал себя разбитым, все суставы у него болели.

Он отменил все встречи и остался в постели. Его снова терзали опасения, что все неприятности из-за сердца. Его преследовала смутная, но навязчивая идея, что он страдает болезнью сердца, которую врачи, эти коварные сумасброды, никак не хотят диагностировать и которая именно поэтому в один прекрасный день принесет ему неминуемую и мучительную смерть. Это не мешало ему целый день курить сигареты.

Даже сегодня, когда он собирался отлежаться в постели, в пепельнице, стоящей рядом с ним, росла гора окурков. Петр Ильич лежал на спине. Он пытался вспомнить сны, которые мучили его всю эту ужасную ночь. Но сны не вспоминались. В них присутствовала его мать, это он еще помнил. Она была к нему очень недоброжелательна.

Зачем только снятся такие мерзости? Да, он стоял на каком-то столе или даже на шкафу, а мать хотела столкнуть его вниз. Она потешалась над его страхом.

Откуда только берутся такие сны? К обеду, который принес ему кельнер, он даже не притронулся. Около четырех часов он заказал бутылку коньяка. Он пил и курил. Петр Ильич с ужасом заметил, что стало темнеть. Я сегодня вечером обязательно должен быть в концертном зале, на концерте Брамса. Это большой праздничный новогодний концерт, там будет весь музыкальный Лейпциг.

Вечером за ним зашли Бродский и Зилоти. Они взяли пролетку до концертного зала. В фойе группой собрались почти все те, кто был на музыкальной вечеринке у Бродского в предыдущий вечер. Петр Ильич услышал, как мисс Смит объявила: Я чувствую, что он — это сама суть! Бах — Бетховен — Брамс. Но первые двое были всего лишь подготовкой к третьему и величайшему — да, даже Бетховен еще не был совершенством. А что касается Вагнера, этой уродливой подделки, то он был даже не подготовкой, а просто нашумевшим заблуждением.

Это неоспоримо, суть — это Брамс! Ее считали странноватой, но не легкомысленной. Поскольку великий мастер благодушно терпел ее безудержное восхищение, ее стали причислять к кругу избранных. Все привыкли к тому, что она присутствовала на всех концертах и на всех музыкальных мероприятиях.

Когда она отсутствовала, было ясно, что она уехала в Англию, на охоту, поскольку кроме Брамса у нее было еще два пристрастия: Вашему удивлению не будет предела, любезнейший! Петр Ильич полюбовался залом и заверил всех присутствующих, что это самый восхитительный концертный зал, который ему когда-либо приходилось видеть. Строгое, несколько монотонное и ангельски чистое звучание детских голосов взволновало Петра Ильича, он был тронут напряженным, отрешенным и при этом озабоченно-усердным выражением детских лиц, сосредоточенно наморщенными лбами и широко раскрытыми ртами.

Ноты они держали на расстоянии вытянутой руки, как будто все они страдали дальнозоркостью. Они напоминали группу поющих ангелов, ублажающих слух самого Господа Бога. Когда Брамс поднялся к дирижерскому пульту, его приветствовали аплодисментами, в которых было больше уважения, чем энтузиазма.

А когда он подал знак к началу, встав в скованную неуклюжую позу с поднятой дирижерской палочкой, тишина в зале воцарилась полнейшая, как перед началом сакрального ритуала. Партию скрипки исполнял Йоахим, а в качестве виолончелиста был приглашен Хаусманн из Берлина.

Петр Ильич глубокомысленно внимал чистому и динамичному звучанию скрипичных инструментов. С напряженным и даже деловым вниманием он следил за движениями дирижера-композитора, за его тяжеловатыми, почти неловкими, наполненными силой и эмоциями жестами: Петр Ильич с трудом пытался сосредоточить свое внимание на музыке.

Мысли его были заняты репетицией с оркестром, которую ему предстояло вести на следующий день в этом самом зале. Когда на следующее утро русский композитор был представлен оркестру капельмейстером Райнеке, вид у него был бледный и растерянный, и только периодически, в редких случаях, лицо его заливалось краской. Его мягковатые губы дрожали под нависающими над ними седыми усами. Великий композитор, дирижер и человек Чайковский, оцепеневший от страха и смущения, вступил за дирижерский пульт.

Скрипачи, альтисты и виолончелисты в знак приветствия застучали смычками по своим инструментам, но вид у них при этом был недовольный: Петр Ильич обвел застенчивым взглядом эти холодные и замкнутые лица. Концертмейстер, сидящий рядом с Чайковским, едва сдержал усмешку. Чайковский, неожиданно выпрямившись, постучал дирижерской палочкой по пульту:. Петр Ильич работал увлеченно. Он часто прерывал музыкантов и просил повторить, но при этом не проявлял ни нетерпения, ни раздражения.

Он вел себя по отношению к оркестру чрезвычайно галантно, как будто стараясь завоевать его расположение. В самом начале оба фагота должны были сыграть вступление в унисон, но им не удавались высокие ноты, и Петру Ильичу пришлось несколько раз заставлять их повторить.

Он осторожно присел в последнем ряду партера. Петр Ильич сразу заметил его появление. Да, новизна состоит в том, что я соединил наши народные мелодии наши грустные и всеми любимые мелодии, с ритмами немецкого вальса. В результате получился не просто грустный вальс, а вальс трагический.

Это изящество и скорбь — изящные причитания. Вы понимаете, что это значит, господин Брамс? Музыканты успели войти во вкус. Сильная увлеченность и усердие зарубежного композитора подхлестывали их честолюбие, а от его галантного обращения они были в приподнятом настроении. Он знал, что Брамс, сидящий там, в полутьме, скорчит пренебрежительную гримасу.

Зачем отказываться от гарантированного успеха? Была занята только небольшая часть оркестра: В то время как жесты его становились все более игривыми и непринужденными, он выкрикивал:. После репетиции Петр Ильич сказал несколько сердечных слов благодарности в адрес оркестра. Эта часть должна быть совсем невесомой!

Старик Райнеке пожимал ему руку, делал комплименты и замечания. Из темноты выступил коренастый силуэт Брамса. Он подошел к ним и поприветствовал Чайковского со сдержанной любезностью. Оркестровую сюиту он не упомянул ни одним словом. Он вел себя так, как будто вообще никакой сюиты не слышал. Петр Ильич после репетиции вынужден был признать, что для душащего, парализующего страха повода не было: Несмотря на это, он на следующий день пришел на генеральную репетицию, которая была публичной, запуганным и сгорбившимся.

Всю ночь ему мерещилось, что Брамс или его поклонники ведут против него в Лейпциге враждебную кампанию и даже могут подослать дебоширов со свистками и зловонными снарядами. Однако утренняя репетиция прошла весьма дружелюбно. Большой зал был заполнен слушателями, наверное, раздавали бесплатные билеты.

Петр Ильич заметил в зале несколько больших групп русских студентов. Именно им он и был обязан бурными аплодисментами. Русская молодежь приветствовала своего соотечественника возгласами одобрения и восхищения. Он благодарил их и махал им рукой, чувствуя, как снова подступают слезы — слезы умиления, гордости, тоски по дому и усталости.

Он почувствовал радостное облегчение, когда наконец оказался один в пролетке, везущей его в гостиницу. Швейцар вручил ему записку, которая только что была для него оставлена. Он улыбался, и ему было неловко перед усатым швейцаром, что по щекам его текут крупные слезы. Записку он спрятал в нагрудный карман и взял ее с собой в качестве талисмана, когда на следующий вечер поехал на концерт. Его предупреждали, что серьезная немецкая публика не склонна к преувеличенным и преждевременным овациям.

Несмотря на это, он растерялся, когда при его появлении за пультом ни одна рука не шевельнулась. В этот вечер в зале не было русских студентов.

Петр Ильич неловко поклонился. Высокомерная публика постепенно смягчилась: Петру Ильичу пришлось два раза выйти на поклон, что, как его уверяли, было для Лейпцига уже чем-то из ряда вон выходящим. О чем я тогда буду думать? Надеюсь, что мои мысли улягутся и не будут меня больше терзать… А почему же нет Зилоти? Я за весь вечер Зилоти ни разу не видел. Неужели его не было на концерте?

На следующее утро Петра Ильича разбудили рано. Не было еще и семи часов, когда в дверь громко постучали. Администратор гостиницы вбежал в номер и, запыхавшись, объявил:. Военный оркестр играет в вашу честь! Вы должны из окна их послушать. Это большая честь, господин Чайковский!

С поклоном он вручил ему программу. Она была написана толстым пером на жесткой бумаге и напоминала изысканное меню. Потом следовали искусно оформленные и обрамленные гирляндой роз названия восьми музыкальных пьес. Прежде чем Петр Ильич успел разобрать их названия, духовой оркестр внизу заиграл гимн России. Администратор подал Петру Ильичу длинный фланелевый халат; Петр Ильич надел его и подошел к окну.

Он открыл окно, и в номере повеяло свежим утренним воздухом. Внизу, в заснеженном дворе, изо всех сил старался военный оркестр.

Дирижер отдал салют Петру Ильичу, который вежливо ответил на приветствие. Ему казалось, что ужасно холодно; его дыхание клубами пара зависало в чистом морозном воздухе. Он обеими руками запахивал на груди коричневый халат.

К тому времени как гимн России с оглушительным грохотом подошел к завершению, из каждого окна гостиницы, прямоугольником обрамляющей двор, уже выглядывали обеспокоенные постояльцы. Они накинули шубы и шерстяные платки прямо на пижамы и ночные сорочки. Они не могли толком понять, что там внизу происходит, но радовались свежему утреннему воздуху и военной музыке.

Одна полнотелая дама с папильотками в волосах, аплодируя оркестру, перевесилась через подоконник, и зрелище это вызывало тревогу, поскольку дама была увесистой и неловкой и могла упасть. Официанты, уборщицы и повара в белых колпаках вместе с поварятами высыпали во двор, чтобы иметь возможность наблюдать за происходящим с самого близкого расстояния.

Некоторые официанты пели, широко разевая рот, вытянув руки по швам: Петр Ильич, так и не узнанный публикой, собравшейся во дворе и у окон гостиницы, жестами выразил свою признательность музыкантам и отошел от окна. Спустя две минуты к нему прибыл военный капельмейстер, который, когда дирижировал, был похож на вычурную марионетку.

Добродушно-брюзгливым седобородым лицом своим он напоминал старого пса. Его военная форма с большими блестящими погонами по роскоши не уступала генеральской, а на груди его сверкали многочисленные медали. Администратор гостиницы последовал за ним.

Прежде чем затворить за собой дверь, он поклонился Петру Ильичу. Его бледное, заспанное лицо было очень серьезным. Оставшись один, Петр Ильич замер посреди комнаты. Неожиданно его разобрал смех. Как в судорогах, он буквально трясся от хохота. Голова его была запрокинута назад, а рот широко раскрыт, как будто в стенаниях. Петр Ильич еще несколько дней пробыл в Лейпциге.

И день оказывался шумным и утомительным. Лицо его раскраснелось от свежего воздуха, частицу которого он, казалось, принес с собой. Так же честно мы признаемся в том, что не без некоторого ужаса ожидали упомянутой в программе сюиты, поскольку опасались, что нашему вниманию представят нечто чудовищное, искаженное и извращенное.

Но все оказалось иначе: Чайковский в своем новом произведении проявил себя более сдержанным и уравновешенным, он почти не прибегает к помощи излишеств и сумасбродств и не пытается выдавать барокко за диковинку. Это одно из самых странных наших качеств — каждый раз принимать все близко к сердцу…. Днем у Райнеке собралось небольшое общество. Петр Ильич сидел рядом с молодым Феруччио Бузони. Его ангельски чистое, аскетически худое, мучительно серьезное и одновременно одухотворенное лицо глубоко впечатлило композитора, приведя его в смущение и замешательство.

У них никак не ладилась легкая светская беседа, и, поскольку серьезный и глубокомысленный разговор был неуместен, их общение носило многозначительно-сдержанный характер. На вечер была забронирована ложа в оперном театре. После увертюры Петр Ильич обратился к Райнеке:. Он как будто колдовством подчиняет себе оркестр. Боже мой, он же при этом почти не двигается! Не то что старый дилетант вроде меня, который мучается, дергается, прыгает и пританцовывает. Он не делает ни одного лишнего движения, он ведет себя совершенно спокойно, захватывающе спокойно, и при этом заставляет оркестр то греметь, как тысяча иерихонских труб, то нежно ворковать, как… ну как?

Как голубка, и потом утихать с такой сладостью… От этого же дух захватывает! Вы вообще понимаете, как вам с ним повезло? Артур Никиш хранит священное спокойствие. В антракте Петр Ильич попросил отвести его к дирижеру. Никишу было от силы лет тридцать от роду, он был хрупкого телосложения, с бледным лицом и сияющими глазами.

Да, у меня хватило наглости выступить перед публикой в качестве дирижера. Вот вы — вы настоящий дирижер! Молодой дирижер Артур Никиш, бледное лицо которого обрамляли темные волосы и темная борода, ответил Петру Ильичу низким поклоном.

Медленно выпрямляясь, он произнес:. Прощаясь с Никишем, Петр Ильич почувствовал, что пожимает руку другу, причем не одному из тех друзей, которых приобретаешь и теряешь в быстротечной смене симпатий и пристрастий, которые неожиданно появляются и могут так же неожиданно исчезнуть, а настоящему другу, другу по работе, то есть связанному с конструктивно прочной, не подвластной случаю, неизменной стороной личности Петра Ильича.

Это было не особенно представительное помещение, выделенное для нужд современного искусства в Лейпциге, поскольку область деятельности общества Листа охватывала все смелое, новое, еще не ставшее классическим. Однако критик Краузе с гордостью сообщил Петру Ильичу, когда тот снимал шубу в артистической: Критик Краузе считался наряду с Артуром Никишем и Александром Зилоти одним из основных покровителей общества. На посвященный Чайковскому вечер был приглашен скрипач Халир из Веймара.

Он исполнял тот самый концерт ре-мажор, который был отвергнут Ауэром и за который заступился Бродский. Когда после вступительной части зал разразился бурными аплодисментами, Петр Ильич, занявший место рядом с оркестром, шепотом на ухо повторил текст всем известной и ненавистной рецензии своему соседу, а соседом этим был Григ. Триумф скрипача Халира стал неоспоримым после блестящей каденции, являющейся кульминацией первой части, в которой смело выделяющийся в сольной партии инструмент одерживает блестящую победу в пылкой схватке с коллективом оркестра.

Успех всего концерта был обеспечен бурным триумфом первой части. Публика аплодировала стоя, восторженно подняв вверх руки. Лакей внес в зал огромный венок. Петр Ильич не знал, куда его девать. На широкой красной ленте золотыми буквами были выведены слова: Нет, эта молодая требовательная немецкая публика не сочла игривую легкость быстрых мелодий и печальную лирику медленных мотивов тривиальной и несерьезной.

Их не смутило ни щебетание флейты и кларнета во второй части, ни озорная легкость финала. В городе, где царят торжественно-серьезные музыкальные традиции, люди все-таки способны к восприятию этой пока еще полумеланхолической, но уже окрыленной новизной исцеления музыки. Ведь Чайковский писал скрипичный концерт в момент исцеления. Ах, как обуревали его сердце бесчисленные воспоминания, когда он смущенно раскланивался в благодарность за необыкновенный прием, оказанный ему восторженной молодежью в чужой стране!

Сколько всего случилось, прежде чем он начал работать над скрипичным концертом — но не нужно об этом! Не нужно вспоминать о мучительной катастрофе непродолжительного брака — он был всего лишь прелюдией.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress