Морское братство Александр Зонин

У нас вы можете скачать книгу Морское братство Александр Зонин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Во всех случаях его морской глаз был безошибочен: И все же он не был удовлетворен и не мог быть удовлетворен. В опыте корабля еще не было самого главного — боевой торпедной атаки. Да, конечно, на миноносце творческий взлет командирского искусства, тактическая дерзость, использование всех способностей людей и боевой техники — в торпедной атаке. Но гитлеровцы избегали встреч в море и держали свои надводные корабли возле защищенных фиордов.

Как и чем вынудить врага к бою? Оставалась, как полагали многие, надежда на случай, но Долганов верил в то, что ходом войны можно управлять, надежды на случай его возмущали.

И все-таки сейчас он страстно мечтал, чтобы случай не ушел. Немецкие рейдеры появляются в Баренцевом море вдали от баз раза два в году. Игнатов, искусно балансируя, перебежал на ют к бомбометам, пошутил с вахтенным, поглядел на приготовленный и закрытый брезентом боезапас и с беззаботным видом отправился в буфет.

Игнатов мотал головой, фыркал и, опираясь локтями о переборку, чтобы удержаться при крене, журил:. Мы знаем, если качает, у вас аппетит растет. Вестовые любили старшего лейтенанта Игнатова за то, что он, будучи дежурным командиром, избавлял их от лишних хлопот. Совершенно так же любили Игнатова бойцы его части, которых он ревниво представлял к наградам, справедливо распределял в увольнение, требовательно учил и был хорошим товарищем в неслужебные часы.

Его любили за открытую веселую силу здорового, жизнерадостного человека, распространявшего вокруг себя ощущение надежности и уверенности в том, что все будет хорошо. На долгий, пронзительный звон колоколов громкого боя все палубы и трапы корабля отозвались неистовым грохотом сапог, и сердце Игнатова сжалось. Отряд соединился с конвоем. Сигнальщики писали прожекторами позывные, и на горизонте всплывали ответные сигналы. Они шли четырьмя колоннами, и когда эти колонны начали очередной поворот, на серой воде развернулась панорама гигантского плавучего города.

Мимо них быстро скользили фрегаты и корветы, отворачивая для перестроения в обратный путь. В дальнем конце плавучего города маячили длинные, приникшие палубами к воде и возвышавшиеся лишь боевыми башнями крейсера и авианосцы эскортной эскадры.

Повсюду к клотикам взвивались сигнальные флаги, прорезали морозный воздух лучи прожекторов. Это было величественное зрелище, но Игнатов продолжал бормотать соседу нехорошие слова. Опять у фашистов оказалась кишка тонка. Не в кого честно и открыто отправить торпеду! Зачем он согласился уйти с катеров? Чтобы стать преподавателем в маленьком торпедном классе на миноносце?

Бросать глубинки матросы могут и без него! Отряд начал перестраиваться в ордер охранения транспортов, назначенных сдавать грузы в Мурманске. Долганов повел корабль на место, заранее определенное инструкцией. Он вытащил трубку, но не закурил и уминал табак большим пальцем. Он тоже досадовал, что немцы повернули к норвежским базам и снова предстояла будничная конвойная работа.

Немецким рейдерам помешал подобраться к конвою Петрушенко. Он воспитал ее с детских лет, когда упрямым беспризорным мальчишкой задумал стать моряком дальнего плавания. И он стал моряком, хотя теоретические занятия в Морском техникуме сперва давались ему с трудом. У него не было элементарной общей подготовки, и в комсомольской организации считали, что Федору лучше всего начать практическую службу юнгой. Парень в сажень ростом, лапищи богатыря — будет боцманом по всем правилам.

Сомневались в нем также и преподаватели. Один он верил в себя и победил. С годами страсть к морю и самолюбие росли. Он хотел первенствовать среди штурманов, чтобы вести пароходы в самые ответственные рейсы, и добился того, что капитаны дрались за него в Совторгфлоте.

А когда сдал экзамены на капитана дальнего плавания, то разные пароходства отвоевывали его у наркомата. Получив предложение командовать либо арктическим ледоколом, либо учебным парусником, Петрушенко неожиданно согласился принять парусник. Это решение удивило всех, кто видел в Петрушенко человека, быстро делающего карьеру, кто считал его расчетливым честолюбцем. Но в действительности он стремился к трудностям. Парусник шел в кругосветное плавание. Предстояло испытать свои морские познания в борьбе с пассатами, муссонами, противными ветрами Магелланова пролива, и все это в представлении Петрушенко было значительнее будничных зимовок во льдах.

Федор Силыч пожалел, что не попал на Север, когда начались экспедиции, сломавшие все представления о недоступности ледовых морей, когда наши капитаны освоили тысячемильное побережье Северного океана с устьями великих сибирских рек. Петрушенко раздумывал о переходе на флот Северного морского пути, но вдруг его судьба решилась совсем по-иному. Он был мобилизован на пополнение офицерских кадров подводного флота и снова стал учиться. Только перед этим Федор Силыч женился.

И сам удивился, что вскоре ощутил неполноту существования без Клавдии Андреевны. Он был тот же Федор Силыч Петрушенко, морской волк, будто привыкший к одиночеству, но теперь это одиночество давило, о своих мыслях ему нужно было непременно рассказывать Клавдии Андреевне, и не только рассказывать, но и знать, что она их одобряет. Петрушенко попытался не встречаться с Клавдией Андреевной — он был испуган этой внезапной утратой свободы. Но тогда стало совсем скверно, и он понял, что любит. В нем поднималось ревнивое, враждебное чувство ко всем посетителям театра, заявлявшим свое право слушать Клавдию Андреевну, смотреть на нее, любоваться ею.

Не спешите отделаться от меня. Она не захотела отказаться от новых встреч. Стала петь для него одного, и он слушал, прикрыв тяжелыми веками очень светлые и очень проницательные глаза.

Она заставляла себя думать, что не может полюбить этого грузного человека с капризными пухлыми губами и крупным вздернутым носом на широком и нескладном лицо. А чувствовала, что уже любит его и хочет странствовать в морях на его корабле, и петь только для него — так велико было обаяние силы Федора Петрушенко, странно сочетавшейся с тончайшей нежностью и необычайными суждениями обо всем, что его занимало.

Клавдии Андреевне поначалу муж казался сродни героям Лондона и Конрада. И она была уверена, что Федор Силыч постарается избегнуть перспективы стать военным моряком. А он посмеялся над ее словами об утрате внутренней свободы и о скуке плаваний в ограниченном районе. Но ведь это как раз то, что ему нужно!

Как он раньше не подумал об этом сам? Он чувствовал, что на военном корабле сможет проявить всю свою силу. Федор Силыч выбрал службу на Севере. Проницательные, они были непроницаемы для других, и в них нельзя было подглядеть то, о чем не хотел сказать Петрушенко. На молодом Северном флоте скоро о нем заговорили. Он показал себя здесь блестящим морским практиком, мастером подводного оружия и в течение двух лет прошел все ступени к самостоятельному командованию.

Главная работа подводников заключалась в том, чтобы перерезать вражеские коммуникации и отправлять тоннаж с солдатами, с грузами на морское дно. Петрушенко делал то же, что и другие командиры лодок. К тому времени, когда ему сообщили о германском рейдере, он успел уже потопить в девяти походах свыше десятка транспортов и боевых кораблей.

Но это было его рядовой работой. Корабль Петрушенко всплыл тогда в фиорде и полным ходом направился прямо к причалам. Береговые посты спрашивали позывные и что-то сообщали, и Федор Силыч приказал в ответ повторить немецкие сигналы. Ответы, конечно, озадачили фашистов, но не сразу вызвали подозрения. Противник не мог вообразить, что советские моряки лезут в ловушку, густо уставленную батареями.

А на это и надеялся Петрушенко. Шесть торпед ударили неожиданно по пристани, у которой теснились мелкие корабли. Так были потоплены торпедные катера и буксиры, сожжены береговые склады. Над фиордом долго стояло зарево пожаров, а Петрушенко шел дальше на юг Норвежского моря топить транспорты…. Когда Федор Силыч получил приказание приступить к поиску крейсера, появились только первые признаки ухудшения погоды. Он сделал зарядку и вентилировал отсеки, пользуясь пустынностью моря, и заключил, что лучше идти сейчас вперед на полном надводном ходу.

Вот почему он двинулся на новую позицию в надводном положении и приблизился к ней на много часов раньше, чем рассчитывал Сенцов. У Петрушенко не было сомнений в успехе, и он не стал делать особых приготовлений к бою — только остался на верхней палубе на время утомительного и опасного перехода.

Стоял перед козырьком мостика, опираясь на ствол перископа, смотрел вперед на текучие свинцовые горы воды и думал о том, сколько русских людей в продолжение столетий бороздило море до Груманта.

Знаешь, не то сказал тогда. Не надо было ограничиваться сегодняшним днем. Прошлое — ради будущего… Боевое братство русских моряков с южными славянами в защите Зары, Фиуме и Черной Горы. Это не просто наше русское прошлое. Это для нас, советских моряков, самая светлая традиция — защищать независимость и свободу. Как взгляну на карту, все во мне переворачивается… Петсамо? Да, черт возьми, сколько столетий жили и работали в Печенге русские люди, и вот, нате — какое-то Петсамо!.. Из люка крикнул штурман, что лодка входит в квадрат новой позиции.

Петрушенко решил погрузиться, не давая радиограммы штабу. Когда лодка погрузилась, Федор Силыч проверил дифферентовку, сделал распоряжения по акустической вахте, о порядке наблюдения в перископ и лег в каюте с томом истории Соловьева.

За двадцать лет морской службы Федор Силыч наловчился читать при любой болтанке. Он занимался на подвесной койке в полутемных кубриках, проходя матросский искус, и даже океанская волна редко выбивала его из формы. И сейчас, хотя узкий корпус лодки ходил с борта на борт, книга в больших руках Петрушенко равномерно качалась вместе со всем телом, упиравшимся спиной и ногами в переборку. И глаза без труда выбирали нужные строки. Так шли часы, пока вестовой не начал сервировать в кают-компании вечерний чай.

Заслышав осторожные звуки, Петрушенко отложил книгу и сел бриться. У него был набор из семи бритв, и на каждой бритве был выгравирован день недели. С ночи помнил, а переполошили нас сообщением о рейдере — и забыл…. Редакция оформляет боевой листок, и агитаторы по отсекам провели уже беседу. Парторг вам докладывал третьего дня наш план.

Ты знаешь, что такое холодный сапожник, стареем? Без чутья и без размаха, друзья-товарищи… Прикажи сейчас всему личному составу надеть ордена, и пусть баталер с доктором раздадут красное и закуску к чаю повкуснее.

И сам приведи себя в порядок. Помощник не обиделся на ворчливый тон командира. Хуже бывало, если Федор Силыч становился изысканно вежливым, потому что за этим следовал разнос по всем статьям.

Помощник не только не обиделся, но даже упрекнул себя и парторга, что вот им не пришла правильная мысль связать празднование с предстоящим ударом по врагу. Они хотели отложить празднество до прихода в базу. А Федор Силыч, не торопясь, надел парадную тужурку с советскими и союзными орденами, лакированные ботинки и отлично выглаженные брюки.

Он поправлял галстук перед зеркалом, причесывался и брызгал одеколоном, будто собирался на дипломатический банкет. И почему, в самом деле, он должен был оказывать меньшее уважение людям, которые два года были с ним под сотнями глубинных бомб, с ним слушали, как шуршат минрепы по борту лодки! Без мужественной исполнительности электриков, мотористов, торпедистов, сигнальщиков, трюмных не было бы побед гвардейского экипажа. Командир прошел по кораблю от носового отсека до кормы.

Он поздравлял и пожимал руки старшинам и матросам с торжественностью, которая волновала сердца. Торпедисты сказали, что торпеды пойдут по-гвардейски. Броня рейдера, конечно, не спасет его от пробоины. Но вот сколько воды фашист может принять, сохраняя плавучесть, этого они не знали. И Петрушенко перечислил им средства живучести противника и сделал расчет, что надо попасть пятью — шестью торпедами ниже ватерлиния или счастливо угодить в боезапас.

А вы знаете, что от вас требуется. Тут был боцман, в атаках стоявший вахту на горизонтальных рулях. Петрушенко внимательно посмотрел на парня, схватил его руки в кисти и крепко сжал, подняв вверх. Они будут сегодня делать историю. Да, да, ведь твои руки обеспечивают нашу скрытность, нашу живучесть. Это сказал кто-то из группы торпедистов с усмешкой. Но Петрушенко не хотел сейчас шутить. Всех нас потомки будут показывать в музее военной славы, если победим. Помните это, выпуская торпеды, борясь за живучесть корабля.

Я вам без стеснения говорю — хочу надеяться, что через много лет будут рассказывать о нас капитаны — матросам, отцы — сыновьям, учителя — школьникам. Боцман смотрел на свои руки. Рабочие, мозолистые ладони, не очень гибкие, толстые пальцы. Он всаживал ими гвозди. А они, оказывается, делают историю. Дизелисты и электрики у Петрушенко были на подбор — москвичи, ленинградцы, харьковчане, горьковчане.

Он всегда их называл депутатами столиц и индустрии. Он говорил им, что они не просто военнослужащие, а делегаты заводов, на которых растет советская культура.

Сейчас он тоже сказал:. Или кто думает иначе? Почти все имели по три награды — ордена и медали. Он гордился бойцами, а всем представлялось, что командирские пытливые глаза ищут сомневающихся, не уверенных в победе.

Краснофлотцы осматривали друг друга. Они молчали, и сорок метров воды было над ними, и там, наверху, в шквалах, в снежных зарядах, приближался враг. Хотя подводная лодка всплыла на перископную глубину, качка почти не увеличилась. Рваные тучи стремительно бежали на норд, и по пологим холмам моря струилась холодная лунная дорога.

Федор Силыч перестал смотреть в перископ, снял руки с рукояток, и массивная колонка бесшумно скользнула в центральный пост. В тесной рубке было холодно. Петрушенко поежился и зевнул — вторые сутки без сна. Как только будут сведены счеты с фашистом, завалится спать, непременно раздевшись и с головой завернувшись в одеяло. Зажмурился от предстоящего удовольствия и снова зевнул.

Чтобы справиться с наплывшим оцепенением, Федор Силыч заглянул в штурманскую рубку, потом к акустику. Миноносец может быть здесь. Ну-тка, слушай внимательно и непрерывно докладывай. Легко неся свое большое тело, Федор Силыч взбежал в рубку и повел корабль новым курсом. Перископ пошел вверх, но помощник тщетно искал силуэт в морском секторе сумрачного горизонта.

Ничего, кроме белых гребней и темных провалов. А между тем акустик настаивал, что шум слышен уже с двух направлений. Зная, что у его слухача чуткое, безошибочное ухо, Петрушенко продолжал маневрировать, даже рискнув на несколько больший расход электроэнергии. Постепенно весть о близком враге облетела корабль. Вахтенные тщательно осматривали механизмы, а свободные от работы покидали койки и на всякий случай переходили в те отсеки, где были их посты по боевой тревоге.

Миноносцы могли быть только авангардом отряда противника, может быть, его дальним дозором. Петрушенко припал к окулярам перископа. На самой дальней дистанции по линии горизонта поднимались и опускались два миноносца. Несомненно, рейдер был близко. Петрушенко опустил перископ и молчаливо перешел к карте. Каков генеральный курс отряда? Может быть, проходит в стороне от позиции лодки. Значительно севернее или, наоборот, южнее…. Необычным для него возбужденным голосом акустик доложил, что слышит нарастающий шум винтов крупных кораблей.

Федор Силыч, ничего не ответив, опять посмотрел на миноносцы. Федор Силыч с нарочитой медлительностью уяснял себе задачу: Остаться у них за кормой. Занять позицию на траверзе броневых кораблей. Давайте на глубину тридцать метров. Всякое движение прекратить, отсеки задраить. Шум приближался к кораблю. Выделились отдельные удары винтов. У них был высокий, звенящий от стремительных оборотов гул.

Звук — очень хорошо знакомый гвардейцам. Только две минуты после взрыва держался эсминец на воде. Тогда этим залпом гвардейцы гордились, как большой победой. А сейчас миноносцы пропускались — они не заслуживали внимания. Операция рейдеров, разумеется, сорвалась бы.

После такого предупреждения они не пошли бы дальше. Но этой легкой победы Петрушенко не хотел. Он должен был повести экипаж на большой подвиг.

Акустик продолжал уточнять силы противника. Его сдавленный в узкости переговорной трубы басок назвал крейсер и еще шесть эсминцев. Он считал, что отряд повернул на румб триста пять градусов. Это подтверждало расчеты Петрушенко, тем более что сразу после доклада гул стал зловеще близок, и авангардный миноносец пронесся над самой лодкой, словно поезд над партизанами, залегшими на нижних фермах моста.

Потом только стал затихать гул, его сменили широкие волны шумов низкого тона: Теперь следовало поднять перископ и избрать боевой курс, хотя лодка вошла в кольцо фашистских кораблей и со всех сторон на нее двинутся враги.

Трудно предположить, что десять кораблей с сотнями наблюдателей и десятками вахтенных офицеров, с дальномерами, стереотрубами и чуткими акустическими приборами окажутся слепы и глухи. Они должны увидеть и услышать. Петрушенко понимал это, но приказал подвсплывать. Он действовал хладнокровно и расчетливо. Не поднял перископа, пока акустик слушал горизонт по всей окружности и докладывал, что до ближайшего миноносца больше десяти кабельтовых.

Сначала в стекле были только зеленые брызги, потом гребень схлынул; проплыло серенькое сумеречное небо, и вдруг начал нарастать высокий корпус.

Башня над башней щетинились развернутыми орудиями. А когда корма с буруном уплыла за рамку, во всю длину делений простерся борт крейсера с высокими мостиками, на которых, как птичьи гнезда, лепились радиорубки, зенитки, автоматы, дальномеры, антенны и трепетали флаги. Федор Силыч, широко расставив ноги, проворно повел перископ дальше. Этот крейсер был концевым, мателотом шел другой крупнейший корабль. В эту плавучую крепость ему не нужно было всматриваться. Он сразу узнал врага.

Он знал его давно, с последнего своего рейса на паруснике. Тогда буксир тащил его корабль вверх по Эльбе к Гамбургу. Был солнечный день, и команда — будущие командиры торгового флота — высыпала на палубу, с любопытством оглядывала бесконечные причалы, где швартовались, разгружались и нагружались лайнеры, сухогрузные суда, танкеры. Со стороны города доносились марши духовых оркестров и крики толпы.

Где-то грянуло несколько залпов салюта. Поднят флаг на сильном корабле, герр капитан. Новые корабли рейха неуязвимы, и никто таких не построит. Так говорят наши адмиралы и фюрер, а они знают, что говорят. Да, крейсер выглядел внушительно, во всяком случае не менее внушительно, чем корабли этого класса у англичан и американцев. Но один уникальный корабль еще не составляет морской силы. А удастся ли Германии построить такое количество крупных кораблей, чтобы ее флот мог стать наступающей величиной и оспаривать господство на морях?

Гитлер развяжет мировую войну раньше, чем их верфи спустят серию таких кораблей. Клипер бежал под всеми парусами белоснежным красавцем, но свежий фордевинд не мог состязаться в силе с мощными турбинами гигантской стальной крепости.

Однако затем не скрылся за пенистым горизонтом, а лег на обратный курс и, перерезая путь парусника, вдруг повернул длинные хоботы башенных орудий на него. Метнулось белое пламя, с рокотом прошли высоко над клотиком гигантские снаряды. Федор Силыч не задрал голову вверх, не посмотрел на могучие всплески разрывов в воде. Он глядел на свою молодежь. В их напряженных лицах возмущение и презрение к дикой выходке фашистов победили страх.

А тот все же решил объяснить свой поступок:. Вот она, третья встреча! Но фотографа — помощника с клипера — уже нет в живых, погиб под Севастополем в море. От него на память осталась фотография с надписью, выразившей силу души советского человека. Он начал осторожный маневр, который должен был приблизить его на шесть — семь кабельтовых к цели. Трудное занятие — маневрировать под водой, когда для контроля нельзя взглянуть на море, а выйти надо с точностью до двух кабельтовых по дистанции и уклониться можно от намеченного направления не больше, чем на три — пять градусов.

Атакующая лодка должна послать торпеду к движущейся цели, чтобы угол встречи обеспечил надежный удар в подводную часть корабля врага…. В первый раз в атаку выйти не удалось. В момент, когда Федор Силыч считал, что вышел в точку и выдвинул перископ, крейсер успел отвернуть на пятнадцать градусов.

Напряженно и молчаливо ждали в носовом отсеке желанной команды. Надо было лишь открыть крышки и толкнуть сжатым воздухом страшные снаряды, чтобы они пошли на цель. Но команды не последовало. По убыстренному движению корабля тяги пушек дрожали, и слышно было, как расступается и журчит вода у бортов все в лодке поняли, что командир возобновил маневр. С затаенным страхом перед возможностью неудачи следил помощник за Федором Силычем. Нет, довольно маневрировать вслепую!

Всплыть под перископ и атаковать. Пусть расстреляют лодку, но зато враг наверняка отправится к чертовой бабушке. Лучше умереть, чем дать ему уйти…. Будто отвечая на его мысли, Федор Силыч послал к лешему и луну, и солнце, невидимое за горизонтом, но все-таки освещавшее море. Однако раздражения в его голосе не было. Он уверенно отдавал приказания рулевому. Вот снова легко направил перископ движением повисшего на рукоятках тела, удовлетворенно крякнул и подозвал помощника.

Подавляя возбуждение, Петрушенко отрывисто назвал пеленг, дистанцию, приказал боцману подвернуть еще на пять градусов…. Как тревожные автомобильные гудки, разнеслись сигналы и возникли сильные толчки в корпусе.

И сейчас же лодка, получив дополнительный балласт, повинуясь лопастям рулей, стала быстро уходить на глубину. Шипение воздуха, вырвавшегося вслед за торпедами, было единственным новым звуком.

Все так же мерно гудели проходившие наверху корабли. Мощные турбины в десятки тысяч сил давали сотни оборотов гигантским винтам, и музыка этой силы царила над всеми другими звуками. Вдруг ее нарушили два явственных, почти слитных взрыва. Какими долгими были минуты напряженного ожидания встречи, потом — упорных поисков и, наконец, самого сближения! Они составили немногие часы, а казались сутками, самыми большими и долгими сутками всей жизни.

Смысл тщательной работы, длительного ожидания, волнений, сложных маневров и простых, обычных движений сводился к тому, чтобы подготовить короткую секунду атаки. И вот она минула, и не верилось, что все позади, что легкое шипение воздуха, вырвавшегося вслед за торпедами, да далекие, почти слитные взрывы, да сухая запись на странице вахтенного журнала — это свидетельские показания, доказательства победы.

Да, низкие звуки от вращавшихся винтов крейсера оборвались после взрывов торпед, и торопливый гул миноносцев снова заполнил все поле слуха акустика.

Миноносцы шли на подводную лодку с разных сторон. Сбрасывали бомбы и вслушивались. Вслушивались и сбрасывали бомбы. Для Федора Силыча их курсы были ясны, и он мысленно нащупал среди пересекающихся путей узкий коридор, по которому можно ускользнуть. И, хотя после перемены курса лодку сильно тряхнули близкие взрывы, в центральном посту надеялись обмануть врага.

Командир ушел в штурманскую рубку и оттуда давал помощнику указания о курсе. Командир был спокоен, а это заставляло весь экипаж верить в живучесть корабля, в победное возвращение домой.

В охранении неуклюжих медлительных транспортов некогда отдыхать. И в самом деле — сторожевой пес в овечьей отаре. Недаром подводных противников, от которых боевые корабли берегут караваны, называют волчьими стаями. Отстояв на мостике ночную вахту и передав управление кораблем Бекреневу, Николай Ильич не ушел к себе, а устроился в кресле у Кулешова. И близко, если вновь понадобится выскочить на мостик, и уютно. Теплый свет лежит на морских картах. Мерно цокает одограф, выписывая кривые и петли пути корабля.

Теплятся стрелки на приборах — показателях работы машин. Покачивается в своем мягком креплении репитор гирокомпаса. Такой спокойный ритм помогает Кулешову и штурманскому электрику уверенно и ровно работать, но он же и баюкает застывшего Николая Ильича. Веки становятся тяжелыми, как шторки, укрывают от света зрачки. Дремлется, но к бодрствованию возвращает то далекий разрыв глубинной бомбы, то повизгивание запущенного эхолота, то звук отдраенной двери.

Впрочем, немного нужно для отдыха моряка в походе. В тепле возле горячей батареи Долганов согрелся, кровь побежала быстрее, можно опять работать в полную силу.

Николай Ильич расстегнул бушлат, достал из бокового кармана записную книжку и вечное перо. Решил сделать заметки, которым помешал вечером Ручьев. Сначала в ней теснились только требования, какие его мысль ставила новому типу корабля.

Вот об увеличении срока пребывания в море: Задача — увеличить запас топлива и одновременно снизить его расход. Вот другая мысль об остойчивости и большей живучести корабля: Все такие записи давние. Последний год он заполнял книжку уже расчетами, обоснованиями конструкции, математическими формулами, эскизами чертежей. Но и в новом направлении — те же поиски — между цифрами и графическими изображениями мелькают заметки о тактике. И сейчас на чистом листке Николай Ильич написал: Как использовать такие средства для навязывания боя противнику, упредить его решения?

Пока Долганов отдыхал в рубке, забрезжил новый день. На востоке темнота быстро отступила перед рыже-красным венцом солнца.

Вода у форштевня стала лазурной, в полосках пены, которую отбрасывали винты, заиграли радужные отблески. Солнце поднялось холодно-янтарное, облачка над ним стали легкими и бледными. Далекие корабли вырезались отчетливо. Они тяжело всходили на волну, а скатывались в пади, как легкие шлюпки. Бекренев проворно бегал по мостику от крыла до крыла, согреваясь сильными взмахами рук. Ему были чужды огорчения Долганова и Игнатова, и он даже не догадывался о них.

Мир старшего помощника был проще и конкретнее. Вот из-за самой малой разлаженности в организации службы он стал бы несчастным. Но в штормовые часы и в подготовке к бою хозяйский глаз Бекренева не заметил никаких упущений, и это делало его благодушным и благожелательным. Он и сам поглядывал в бинокль на клотики британского крейсера и нашего лидера, но на их фалах не трепались флаги, не взлетали шары. Начальство не требовало ни изменения скорости, ни поворота.

В общем — решил бы новичок — дела на вахте немного, только следить, чтобы корабль сохранял свое место в охранении транспортов. Но Бекренев, на время оставляя в покое сигнальщиков, то подбегал к рулевому, то склонялся к компасу.

С наступлением дня он все чаще появлялся также перед акустической рубкой и, приплюснув короткий нос к стеклу, глазами спрашивал акустика: И Бекренев отходил, недоверчиво сжав губы, потому что, судя по погоде и по местам, которые проходил конвой, враг должен был таиться в глубинах моря. Вскоре с нескольких кораблей стали поступать сообщения о присутствии подводных лодок.

Бекренев доложил об обстановке Николаю Ильичу. Долганов сунул записную книжку в карман и, на ходу застегивая реглан, заторопился на мостик. Прикрепленный над мостиком динамик гидроакустической установки зазвучал настойчиво и длительно. Звук распространялся на высокой и протяжной ноте, как далекий гонг. В группах офицеров и матросов, занявших боевые посты по тревоге, он растил нервное напряжение, вызывал какое-то щемящее чувство. Скрытый толщей воды, опытный в охоте за транспортами враг, конечно, готовился к атаке.

Зачем бы иначе решился он выдать свое присутствие? Добрая сотня глаз на полубаке и корме, у орудий и торпедных аппаратов, вместе с сигнальщиками пристально обыскивала все гребни, все подозрительные взлеты брызг. Вдруг неясная темная точка вырастет в поднятый перископ, вдруг струя пены окажется следом торпеды.

Разочарованно, но и облегченно убеждались, что на волне качается бревно или поднимается ленивый баклан. Тяжесть ответственности за сохранение транспортов вытеснила все другие чувства. Грузы должны идти на фронт, грузы должны идти в напряженно работающий тыл. Они оплачены трудом народа, приобретены у дельцов, для которых война — это большой бизнес, и они щедро оплачивают моряков, рискующих жизнью в опасных рейсах. Впрочем, борьбу за жизнь они обеспечили богатыми средствами. Куда ни ткни, на судах висят спасательные шлюпки, плотики, надувные лодки с аварийными запасами.

И вокруг жертвы фашистской торпеды всегда столько судов, счастливо избежавших удара, что обычно дело ограничивается страхом и короткой ледяной ванной. Зов гонга не прекращался, но заметно переходил на кормовые углы. Долганов перерезал вероятный курс немца и кивком головы ответил Бекреневу, доложившему, что пеленг лодки идет на нос. Бекренев, перегнувшись через поручень на крыше мостика, жестом спросил Игнатова, стоявшего над торпедным аппаратом левого борта: Совсем не ко времени из кармана бушлата Игнатова торчали хвосты таранок.

Гул машин, всплески волн у скулы и форштевня на крутом крене заглушали все другие звуки, но все же только вторили гонгу. Лодка должна была оказаться между ярусами взрывов, если не удастся прямое попадание. Старшина, широко расставив ноги, согнулся над сбегающей за корму рельсовой дорожкой, словно в широкой струе воды, взбитой винтами, надеялся увидеть противника.

Потом поднялся и нетерпеливо стал сигналить: Ему представилось, что прошло десять — пятнадцать минут, и, подняв руку с часами, он удивился: Николай Ильич проверил свои расчеты по указателю оборотов. Только решив, что лодка осталась за кормой, он приложил мегафон к губам:. Первая серия больших бомб гулко распорола морские глубины. Бомбы стремительно полетели за борт и скрылись в воде, чтобы вновь огромными всплесками взрыть борозду дороги за кораблем. Подводные раскаты догоняли быстро уходивший эсминец и грохотали у бортов.

По всем телефонным проводам пронеслись быстрые, докладывающие и приказывающие голоса. Неестественно звонким голосом Колтаков, стоявший на руле, повторил команды Николая Ильича:. Визиры и дальномеры обыскивали горизонт; на всхолмленное, высветленное море пытливо глядели наблюдатели по секторам, комендоры главного калибра, торпедисты на шкафутах, зенитчики на кормовом мостике и рострах.

Однако атака не имела успеха. Подводная лодка продолжала таиться, и, может быть, противник продолжал медленно ползти к боевой цели, надеясь на бесшумность электромоторов. Он снова потребовал непрерывных докладов акустика и убавил ход до среднего. Это облегчало прослушивание, хотя было связано с риском, что противник решится выйти в контратаку.

Раз за разом вздрагивал корпус, море вспучивалось буграми, похожими на гейзерные сопки, и в нижней палубе отчетливо слышали тысячекратно усиленный звук разрыва полотна.

Бомбы действовали без отказа. Но опять море ничего не выбросило. Фашист, видимо, отказался от сближения с транспортами и удалялся на норд. А стремительный эсминец проскочил далеко в сторону от подводной черепахи, и надо было изменить курс. Но Долганов не мог и не хотел согласиться на партию вничью.

Нарастающий звук гонга дразнил новым сближением с лодкой, и акустик уверенно докладывал несколько раз кряду один и тот же пеленг. Он принял решение атаковать, не изменяя своего пеленга. Еще бомбы одна за другой с всплеском уходили в струю от винтов, когда торжествующим голосом Долганов приказал Колтакову начать циркуляцию.

Борясь с инерцией, толкавшей корабль на прежний курс, рулевой внимательно следил за компасом. Стрелка обегала круг неравномерно, но быстро. Корабль, словно насаженный на штырь, вращался по окружности. И море, только что вспучившееся за ним, выбросило острые конусы последних больших бомб по носу. Большая волна ударила в скулу и окатила расчет первого орудия.

Впрочем, артиллеристы не убежали; чем-то возбужденные, они возгласами и жестами показывали на воду. Ветер отнес их слова, но Колтаков и сам увидел, что на опадающем конусе блестят жирные пятна соляра. Их становилось все больше. Стекаясь и сливаясь, они образовывали серебристо-масляные озерки. И вдруг в центр самого большого из этих выглаживающих воду озерков выскочили на поверхность, завертелись разные предметы: Трап загрохотал под ногами Игнатова.

В несколько прыжков он очутился возле Долганова, и его ликующий мальчишеский голос поднялся над всеми:. Николай Ильич перевел рукоятки телеграфа на средний ход, назначил курс и спокойно сказал:.

А предметов на воде становилось все больше. Артиллеристы подтянули багром бескозырку, синее сукно которой намокло дочерна, и полосатый флагдук. Гляди, весь запас солярки на воде. По всем швам лопнула акула. Да и взрыв был…. Однако, кроме погибшей лодки, в районе конвоя еще три, возможно, четыре.

Уже забыл, что беспокоился, как бы я не открыл дорогу немцу к конвою. Совсем сбили мы вахты. Пожалуй, вторые сутки люди без отдыха. Но ты ведь знаешь наших ребят. Коммунисты и комсомольцы котельной группы сегодня ночью ликвидировали течь в трубках.

Благодаря этому могли маневрировать на предельных ходах. А минеры приготовляли бомбы с рекордной скоростью. И ни один из молодых, укачивающихся матросов не отпросился в лазарет. Даже можно будет собрать, как втянемся в залив, сразу после Кильдина.

Сходи в рубку, объяви по трансляции. Многие посты еще ничего не знают. Неизвестно, какими путями, по, конечно, весь корабль уже облетели подробные вести о победе. А когда понесли в кубрики бачки с золотистым от томата жирным супом, акустик снова получил эхо. По-видимому немцы по всему пути заранее расставили свои подводные лодки, желая во что бы то ни стало нанести удар по транспортам.

На этот раз командир подводной лодки был еще более хитер и верток. Он словно прислушивался к решениям Долганова. Он понимал их отчетливо. Потом оторвался на большой глубине и ушел из сектора. Хорошо уже было и то, что врагу не удалось выйти в атаку. Наконец, после четырнадцати часов, обнаружили позиции последней немецкой лодки между конвоем и берегом.

Эта лодка успела выпустить две торпеды, но пузыри их своевременно заметили. Одна торпеда прошла в интервале между круто изменившими курс транспортами, а другая взорвалась в носовом отсеке британского корвета, и он остался на плаву. Катера бросились на эту лодку и бомбили ее еще долго после того, как конвои втянулся в пролив между материком и островом Кильдин. Итак, за день были обнаружены пять подводных лодок и две из них погибли. Сколько в разлуке были. А теперь сиди на корабле, еще черт знает когда являться с отчетом.

До постановки на якорь он молчаливо и хмуро держался возле телеграфа. Корабль три раза проскакивал вперед, за бочку, и, разумеется, эти досадные неудачи нисколько не улучшили настроения. Невесело было за ужином и в кают-компании и в кубриках. Никто не мог выйти на пирс, чтобы похвастать победой перед дружком с соседних кораблей, расписать дело, как оно рисовалось, похвалить работавших на посту сбрасывания бомб корабельная радиогазета уже сообщила, что бомбы приготовлялись в рекордные сроки.

Но штурман Кулешов нарушил немой уговор. Он сказал, поглощая третий стакан крепкого чая:. Хотя бы салют дали… Эх, завидую подводникам. Вот где морское братство…. В этот самый час одинокий выстрел гулко разорвал воздух над Главной базой. В проливе перед бонами вырос большой подводный корабль. Суетливый буксирчик оттащил часть заграждения, и корабль торжественно вступил в ворота гавани. Стоя на высоком пригорке, Сенцов имел превосходную позицию для обзора базы подводников.

Он увидел, как под музыку оркестра, над начищенной до блеска медью труб, поплыло красное знамя бригады, и черные линии вытянулись змейкой.

Пошли… Вот бы и ему со всей братской семьей прошагать сейчас к пирсу, к которому уже приближается лодка Петрушенко. Даже со своего дальнего поста наблюдения Сенцов легко нашел Петрушенко в группе офицеров и матросов, высыпавших на палубу.

На голову выше своих подчиненных, широкий, массивный, он стоял у перископа. Порыв ветра с воды донес к Сенцову визг поросенка традиционного подношения подводников своему счастливому в бою собрату , но тотчас его заглушил торжественный марш.

Представил себе мужественное и доброе лицо адмирала с застывшей у козырька фуражки рукой, и тут только вспомнил, что идет выполнять спешное поручение командующего. Он побежал в гору, ругая себя зевакой, любопытным бездельником и мальчишкой. Командующий отдал в его распоряжение свой катер, и Долганов томится на рейде, и хуже того — томится в неведении, когда наконец встретит Наташу. Но ему не удалось без новой задержки пробежать улочку, ведущую к квартире Долганова.

Его окликнул командир-катерник, еще не знавший, почему над базой раскатился орудийный выстрел. Пришлось рассказать, что с победой возвратился Петрушенко и ему сейчас устраивают торжественный прием на пирсе.

Петрушенко слишком поздно сообщил штабу о своем ударе — его гоняли немецкие эсминцы часа три, а то штаб нацелил бы другую лодку и поднял авиацию. У нас ведь есть еще победа. Ручьев со своим отрядом сегодня ввел в залив конвой из Атлантики, все транспорты целехоньки, хотя вокруг них вертелось пять лодок.

А стайку куснули крепко, одну уничтожили, другую основательно подбили. Значит, миноносники стали наш хлеб отбивать. Неужто при руководящем участии самого Ручьева? Четыре или пять заходов сделал.

У Долганова минером наш выученик, старший лейтенант Игнатов. А это дело командира, и никто на флоте не проведет его с красотой и точностью Долганова. Так думает и наш командующий. Сенцов даже остановился и, покраснев от возмущения, замахал короткими ручками. А вот сейчас мне поручил отвезти супругу Николая Ильича и передать ему свой сердечный привет. Катерник не собирался защищать свое неосторожно высказанное заключение и не думал ссориться с Сергеем Юрьевичем.

Долганова уважаю не меньше тебя. Они уже были перед высоким крыльцом дома, в который третьего дня Сенцов доставил Наталью Александровну, и он протянул руку катернику. Долганову привет и двойное поздравление…. Катерник пошел под гору, пропустил мчавшуюся поперек улицы стайку детворы на лыжах и в финских санях и крикнул:. Действительно, от сугробов, заалевшихся над дальней грядой скал, несло бодрящим запахом талого снега. Красные лучи низкого солнца весело сверкали в окнах голубых и оранжевых домов, а внизу, в бухте, вода плавилась, как только что разлитый металл.

Сенцов вошел следом за Натальей Александровной в комнату и испытующим взглядом осмотрел свою спутницу с головы до ног. Ее девичью фигуру плотно облегало вязаное платье, цветное, но не яркое. Из высоких тупоносых ботинок чуть выглядывали теплые носки. Сенцов переводил взгляд с тяжелого узла пепельно-золотистых волос на оживленное лицо; потупился, увидев глаза, сияющие яркой синевой из-под пушистых ресниц, и хрипло сказал:. Сенцов ожидал, оборотясь к окну, окончательных сборов Долгановой, пока она щелкала какими-то замками чемоданов, пока стук на полу свидетельствовал, что его требование о смене обуви покорно выполняется.

Наталья Александровна рассказывала, как обживалась в базе эти три дня. А после взяла себя в руки, определилась на работу, из комнаты вывела холостяцкий дух.

Ну, тут мне очень помогла Клавдия Андреевна. Душевная женщина и, не правда ли, помрачительно красивая? Вероятно, все вы тут влюблены в нее.

Ему представилось, что его глупую фразу Наталья Александровна может истолковать, как нелепое признание.

А Долганова, приняв его слова за неуклюжую шутку, продолжала рассказывать. О посещении метеостанции, о Клавдии Андреевне. О том, как много узнала о жизни и работе Николая. В самом деле, эти дни ожидания мужа хорошо рубцевали раны, нанесенные тяжелыми переживаниями в оккупации. На всем пути от Москвы она не могла расстаться с воспоминанием, когда с беспричинной злостью человек — да человек ли? Ей казалось, она так постарела и устала, что не сможет вернуться к работе с той творческой способностью, какую она и Николай считали главным в жизни.

Ей думалось, что Николай, увидев ее опустошенной и сломанной, не сможет по-прежнему любить. Весь первый вечер в квартире Николая Ильича, в квартире, где она должна была заново строить жизнь, это настроение усугублялось. Она стыла у окна, даже не раскрыв свои чемоданы. Сидела и невесело глядела на бесконечный снегопад, ежилась и вздрагивала, когда ветер с резким порывом бросался на дом и бил листом железа по крыше. В другое время ее успокоило бы пение, но в этот вечер, слушая мягкое и задушевное контральто Клавдии Андреевны за стеной, она только враждебно думала об обладательнице этого голоса.

Конечно, заезжая певица упражняется перед концертом. Сорока, кукушка, одним словом, бездушное и бездомное существо. Потом стала прислушиваться к звонкам телефона в коридоре. Но Николай ничего о себе не сообщал. Сенцов, такой предупредительный в дороге, тоже… Наконец, она разрыдалась и закапала слезами фотографию, где они были сняты вдвоем в лучшую пору их любви. Николай глядел со сдержанной улыбкой в строгих глазах и резко очерченных губах.

А теперь ей причудилось в этой улыбке нечто чужое и насмешливое. В середине ночи певица-соседка позвала ее к телефону. Она нехотя утерла слезы. Ей было безразлично, что подумают в квартире. Но, услышав, что Николай в море, устыдилась своих мыслей, почувствовала спасительную усталость и быстро уснула. Разбудил ее голос из репродуктора, сообщавший форму одежды для военнослужащих на новый день.

Деловая интонация диктора будто говорила: И она решила немедленно сходить на метеорологическую станцию, куда имела направление из Москвы. Потом она займется домашним устройством, к возвращению Коли придаст комнате иной, уютный вид.

Путь к станции, указанный первым встречным, вел в гору. Трапы, облегчавшие восхождение, были занесены снегом, но все же идти было приятно. Сквозь тучи пробивалось солнце, снега искрились, и ветер, в меру свежий, колол щеки.

Дом, блестевший заиндевевшим неокрашенным деревом, стоял на отлете от поселка, на узком мыске, и глубоко внизу — дух захватывало! Наташа прошла коридор и наугад открыла одну из дверей. Маленький человечек, почти упиравшийся острым подбородком в бумажный лист, на котором был изображен барический рельеф, поднял на нее глаза. Он и был начальником станции. Наташа назвалась и протянула документы. Вакансия у нас есть и даже здесь, на центральной станции. Значит, вы работали синоптиком? Он говорил неторопливо и неторопливо сполз со стула.

С чувством брезгливой жалости она увидела большой горб, топорщивший на спине армейскую гимнастерку. Предсказывали длительный ураган, а за ночь барометр пошел на повышение, на три ступени вскочил — и тенденция совсем не та. Положим, что нас послушали бы в штабе. С ураганом в Баренцевом море шутки плохие, какие там шутки! Допустим, пожалели корабли и не выслали в море. А противник дела наделал… А? Ну, конечно, ваш муж ведь командир миноносца. Имею честь быть с ним знакомым. В году окончил Институт Красной профессуры.

В годы Великой Отечественной войны А. Зонин в звании капитана 3 ранга служил на флоте. Книга "Морское братство" Зонин Александр Ильич не оставит тебя равнодушным, не вызовет желания заглянуть в эпилог.

Кто способен читать между строк, может уловить, что важное в своем непосредственном проявлении становится собственной противоположностью. Умеренное уделение внимания мелочам, создало довольно четкую картину, но и не лишило читателя места для его личного воображения. Существенную роль в успешном, красочном и динамичном окружающем мире сыграли умело подобранные зрительные образы.

Благодаря уму, харизме, остроумию и благородности, моментально ощущаешь симпатию к главному герою и его спутнице. Из-за талантливого и опытного изображения окружающих героев пейзажей, хочется быть среди них и оставаться с ними как можно дольше.

Замечательно то, что параллельно с сюжетом встречаются ноты сатиры, которые сгущают изображение порой даже до нелепости, и доводят образ до крайности. Периодически возвращаясь к композиции каждый раз находишь для себя какой-то насущный, волнующий вопрос и незамедлительно получаешь на него ответ. Что ни говори, а все-таки есть некая изюминка, которая выделяет данный masterpiece среди множества подобного рода и жанра. Создатель не спешит преждевременно раскрыть идею произведения, но через действия при помощи намеков в диалогах постепенно подводит к ней читателя.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress