Мелочи из Запаса Моей Памяти И.И. Дмитриев

У нас вы можете скачать книгу Мелочи из Запаса Моей Памяти И.И. Дмитриев в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Он хотел воротиться назад, но его уже не пустили. Вдруг вошел к Дмитриеву второй военный губернатор, Николай Петрович Архаров первым был наследник, великий князь Александр Павлович , и сказал ему очень учтиво, чтоб он одевался и ехал с ним.

Дмитриев начал одеваться, хотел, по тогдашней строгой форме, причесываться, делать букли, косу и пудриться; но Архаров сказал, что это не нужно, и потому Дмитриев оделся наскоро в мундир и с распущенными волосами сел с Архаровым в его карету и поехал. Проходя через переднюю, он сказал только своему слуге: Карета остановилась у дворца.

Взойдя на крыльцо, он увидел своего сослуживца Лихачева, тоже привезенного полицеймейстером, под надзором которого Архаров оставил их обоих, а сам пошел вверх по лестнице во внутренние комнаты. Оба арестанта бросились друг к другу с вопросом: Надлежало проходить чрез все парадные комнаты дворца, наполненные, по случаю торжественного дня, генералитетом, Сенатом, камергерами, камер-юнкерами, высшими чинами двора, придворными дамами.

Их ввели в кабинет государя; он был окружен одним императорским семейством. Действительно, за него все ручались, и сам наследник; особенно же тогдашний генерал-майор Федор Ильич Козлятев, человек добродетельный и строгий к долгу, хотя и добродушный философ; об нем я напечатал некогда статью в прежней "Молве", издававшейся Надеждиным.

Однако, если не так, как император, то как человек, должен для своего сохранения принять предосторожности. Это будет исследовано, а пока - вы оба будете содержаться в доме Архарова". Их вывели, и они поселились у военного губернатора. В первый день они обедали вместе с хозяином, но так как начало приезжать множество любопытных, то Архаров предложил им обедать одним в своей комнате, чему они были и рады. Три дня прожили они в неизвестности о своей участи. В это время рассказывал мой дядя один случай рассмешил его.

Вдруг выглядывает к нему в комнату мальчик, хорошо одетый, и спрашивает, можно ли войти. Дмитриев позвал его, приласкал и спросил: Это был племянник Архарова. Через три дня вся эта история кончилась. Слуга Лихачева но не этого, а двоюродного его брата, с которым Дмитриев вовсе не был знаком подал этот донос в надежде получить за это свободу. Для достоверности нужно ему было припутать другого, и он припутал Дмитриева. Архаров, немедленно по взятии их под стражу, бросился обыскивать слуг и их платье; у доносчика найдено было в кармане черновое письмо к родственникам, в котором он писал, что скоро будет вольным.

Это письмо, при сходстве почерка с доносом, послужило к открытию истины. Проницательность Архарова и доныне сохраняется в памяти. После этого Дмитриев и Лихачев опять были представлены государю. Павел встретил их с распростертыми объятиями.

Так как Дмитриев шел впереди, то его первого обнял Павел, не допустив его стать на одно колено, по тогдашнему этикету. В это время Лихачев успел уже стать, как следовало. Государь, увидя это, бросился поднимать его и сказал громко: Но этой черты не описано подробно в "Записках" Дмитриева, а, помнится, упомянуто о всем происшествии кратко, хотя он не однажды все это мне и другим рассказывал.

Потом государь пригласил их обоих к обеду. Эта история послужила к счастию Дмитриева. Государь приказал великому князю Александру Павловичу спросить Дмитриева, чего он хочет? Он не хотел ничего, кроме спокойной жизни в отставке. Наконец, в третий раз, Александр Павлович настоятельно уже сказал ему: Вследствие этого ответа он был сделан товарищем министра уделов.

Потом уже он получил место обер-прокурора. Дмитриев был уже четыре года сенатором, получил он письмо от Алекс. Балашова, который писал к нему, что государь император приказал вызвать его в Петербург и приказал написать, что ему приятно бы было видеть его к Новому году.

Вслед за этим получил он другое письмо от Сперанского, что государь расчел, что к Новому году он не успеет приехать, и ожидает его после 1-го января. Это был вызов на министерство, при новом учреждении министерств года. Будучи уже министром, Дмитриев имел все еще одну Анненскую ленту. Однажды, после доклада, он сказал государю: Когда Дмитриев пришел благодарить государя, он спросил с улыбкой: Государь его любил и ценил его чистые правила, его благородный характер.

Но с отлучками государя из Петербурга положение Ив. Дмитриева как министра переменилось. Известно, что во все это время распространены были действия Государственного совета и даже власть Комитета министров; что в них поступали и ими разрешались окончательно некоторые дела административные, которые прежде взносились на утверждение самого государя; что князь Н.

Салтыков, который был тонкий и лукавый придворный, в это время почти правил Россиею. Вместе с делами по некоторым отдельным частям управления, по поставкам на армию и проч. Совет и даже Комитет начали присвоивать себе эту власть и по Сенату. Рапорты Общего собрания Сената, по делам окончательно решенным, представлялись государю; тут, вместе с другими бумагами, и они вносились тоже в Комитет.

Нынче, конечно, их принимают, но это по какому-то забвению закона, который все-таки существует, а покойный государь Александр Павлович строго его держался. Но вышел вот какой случай. В Общем собрании петербургских департаментов Сената было дело малолетних наследников тайного советника Судиенки с помещиком Покорским-Журавкою, которое было решено не в пользу малолетних, но которого решение было согласовано министром юстиции, следовательно, было окончательное.

Рапорт Общего собрания по этому делу был, по журналу Комитета, тоже принят к сведению, этот журнал был подписан всеми, в том числе и Кочубеем, который впоследствии был сделан графом. Через несколько времени после того напомнили Кочубею, что он опекун малолетних Судиенков и что ему следовало за них вступиться.

Кочубей начал упрашивать товарищей, чтобы дело перенесли в Совет для пересмотра, и все согласились, кроме Дмитриева, который, отстаивая права Сената, министра, и главное - закон, подал по этому случаю мнение, которое приняли и по которому должно было последовать какое-нибудь заключение Комитета. Но просматривая журнал этого числа поданный к подписанию нарочно через несколько дней, в надежде, что число не придет на память министру юстиции и что он этот журнал подпишет , Дмитриев не нашел в этом журнале своего мнения и потребовал, чтоб оно было записано.

Салтыков и другие отвечали, что они оставляют предложение Кочубея без последствий и что он сам на это согласен, следовательно, все это останется безгласным. Но вот что сделали впоследствии. Спустя несколько времени после этого, когда Дмитриев был уверен, что о Судиенках оставлено и забыто, Салтыков, который был председателем Государственного совета, а вместе и Комитета министров, представил от себя государю, что Комитет, за множеством других дел, не может рассматривать подробно сенатских рапортов и докладов, вносимых Сенатом на высочайшее имя; и потому не угодно ли будет повелеть все без исключения доклады и рапорты, взносимые Сенатом на высочайшее имя, передать на рассмотрение Государственного совета.

Это представление, одностороннее и двусмысленное, удостоилось высочайшего утверждения; и вследствие этого не только рапорты и доклады, но все дела по этим рапортам, даже решенные окончательно, для одного дела Судиенки, были переданы на рассмотрение Государственного совета! Сколько людей, которых тяжбы были уже окончены, пострадали от этого? Таких опытов был не один! Все это было тяжелым камнем на груди министра юстиции! Многие такие действия Комитета министров побудили Дмитриева проситься в отставку.

На случай же несогласия на это государя писал он к Балашову, чтоб ему исходатайствовать бессрочный отпуск. Государь уволил его на четыре месяца; потом еще на два; наконец, не согласился уволить долее, и Дмитриев возвратился на министерство. Но когда возвратился государь из-за границы, дела приняли другой оборот.

Личных докладов министров уже не было: Дмитриев не имел случая объясниться с государем и просил уже решительно об отставке. Министерство принял, по его рекомендации, сенатор Алексей Ульянович Болотников. Ему оставил Дмитриев замечательное письмо, в котором писал, что, может быть, ему и впредь не удастся объяснить государю, почему он так настойчиво просился в отставку, и потому он просил его, при удобном случае, довести об этом до сведения государя. Вероятно, наконец, государь узнал истину: В Москве была учреждена Комиссия для рассмотрения просьб, подаваемых на высочайшее имя, от людей, разоренных неприятелем.

Дмитриев был сделан председателем этой Комиссии и получил потом две награды, которые возбудили большую зависть и много толков. Я сидел у дяди вечером. К нему приехал Степан Жихарев, служивший тогда при статс-секретаре Марченке. Он сказал Ивану Ивановичу, что ему поручено узнать, какой бы он награды желал. Дмитриев сказал, что всякая награда государя будет для него милостию.

Но когда сказал Жихарев, что, кажется, хотят дать ему бриллиантовые знаки Александра, тогда Иван Иванович отвечал, что бриллианты - те же деньги, а он никогда не служил из денег; что он в свое краткое министерство сделал столько-то прибыли казне; что, по статуту, он заслуживает Владимира; и потому пусть ему лучше дадут хоть четвертую степень этого ордена. Государь пожаловал ему чин действительного тайного советника; а по окончании всех дел и по закрытии Комиссии он получил Владимира первой степени.

Итак, после своей отставки Ив. Дмитриев переехал опять в Москву, думая найти в ней прежнюю жизнь, прежних друзей, прежнее общество. Но время, особенно год, много изменило: Более всего его привлекало в Москву то, что там он будет вместе с Карамзиным.

Но Карамзин с года переехал, для печатания своей "Истории", в Петербург. Другие старые знакомые мало-помалу померли. Те, которые оставались в живых, сохраняли, конечно, постоянное к нему уважение и привязанность; но их, его современников, было уже немного. Знавшие его прежде молодые люди, кн. Вяземский, Жуковский и их ровесники, оказывали величайшее уважение и ему, и его таланту. Но последующее младшее поколение отвыкало уже от форм почтительного внимания и к характеру человека, и к его общественному значению, и к заслугам литературным; да и обращение их с людьми заслуженными начало уже отзываться небрежностию, которая не могла нравиться Ив.

Дмитриеву, привыкшему к хорошему тону и к хорошему обществу. Все это делало для него последние годы жизни несколько скучными, и его общество людей близких более и более уменьшалось; более и более он проводил вечера один, с книгами. Конечно, человек умный и образованный всегда найдет в самом себе средства против скуки, но тем не менее такое отшельничество было для него несколько тяжело в его последние годы.

Прочитавши это в первом издании, один приятель заметил мне, что И. Дмитриев был холоден в обращении и что будто от него отдаляла эта холодность. Ответствую на это, что люди хорошего обращения никогда не кидаются на шею, как провинциалы; может быть, некоторым из тогдашнего нового поколения он казался холоден потому, что ровный тон порядочного общества был им в диковинку, т.

Но этим людям прошлого века трудно бы было переродиться. Надобно сказать и то,, что это провинциальное радушие ненадежно. А на Дмитриева, кто приобрел его внимание, можно было твердо положиться.

Я знаю, многие удивлялись, что он находил наконец удовольствие в обществе Иванчина-Писарева и Волкова, автора поэмы "Освобожденная Москва". Но очень натурально, что он платил благодарностию тем, которые сами находили с ним удовольствие и не скучали проводить с ним вечера, когда другие об нем и не вспоминали.

Впрочем, из числа прежних образованных людей, до конца своей жизни приверженных к Дмитриеву, надобно назвать В. Я и сам еще не знаю, что напишется и с чего начать. Однако ж начнем ab ovo: О Тредьяковском я слыхал мало и никого не встречал, кто бы знал его лично.

Но я слышал от многих, знавших современников Тредьяковского, между прочим от Платона Петровича Бекетова, что все, что об нем рассказывают, справедливо.

Между прочим, и то, что когда при торжественном случае Тредьяковский подносил императрице Анне свою оду, он должен был от самых дверей залы до трона ползти на коленях. Я думаю, хороша была картина! Судя по всем об нем рассказам, кажется, что Лажечников в своем романе Ледяной дом изобразил его и его характер очень верно.

Ледяной дом был описан академиком Крафтом и напечатан с приложением гравированного плана и фасада. Все производство постройки, вся внутренность дома и украшения наружные описаны подробно. У меня есть печатный экземпляр этого описания, ныне очень редкого. Забавы двора всегда замечательны: Он же при Анне Иоанновне занимался астрологиею и составлял гороскоп для Ивана Антоновича.

Об этом есть известие в сочинениях А. Однажды мой дядя пришел к Шувалову и, не застав его дома, спросил: И привел его в задние комнаты, в девичью, где девки занимались работой, а Ермил Иванович сидел в кругу их и сшивал разные лоскутки.

На столе, возле лоскутков, лежал греческий Гомер, разогнутый и обороченный вверх переплетом. На вопрос, чем он занимается, Костров отвечал очень просто: Костров хаживал к Ивану Петровичу Бектову, двоюродному брату моего дяди. Тут была для него всегда готова суповая чашка с пуншем. С Бекетовым вместе жил брат его Платон Петрович. Карамзина Александр Михайлович, бывший тогда кадетом и приходивший к ним по воскресениям. Подпоивши Кострова, Аполлон Николаевич ссорил его с молодым Карамзиным, которому самому было это забавно.

А Костров принимал эту ссору не на шутку. Потом доводили их до дуэли. Карамзину давали в руку обнаженную шпагу, а Кострову ножны. Он с трепетом сражался, боясь пролить кровь неповинную. Никогда не нападал, а только защищался. Светлейший князь Потемкин пожелал видеть Кострова. Бекетов и мой дядя принуждены были, по этому случаю, держать совет, как его одеть, во что и как предохранить, чтоб не напился.

Всяк уделил ему своего платья, кто французский кафтан, кто шелковые чулки и прочее. Наконец, при себе его причесали, напудрили, обули, одели, привесили ему шпагу, дали шляпу и пустили идти по улице. А сами пошли его провожать, боясь, чтоб он, по своей слабости, куда-нибудь не зашел.

Но шли они за ним на некотором расстоянии, поотдаль. Для того, чтоб идти с ним рядом, было несколько совестно. Костров и трезвый был не тверд на ногах и шатался. Он во всем процессе одевания повиновался как ребенок. Дядя мой рассказывал, что этот переход Кострова был смешон. Так проводили его до самых палат Потемкина, впустили в двери, и оставили, в полной уверенности, что он уже безопасен от искушений. Костров под действием своего упоения не был весел, а более жалок.

Иногда в этом положении, лежа на спине, обращался он мыслию и словами к какой-то любезной, которой, вероятно, никогда и не было. Называл ее по имени и восклицал: В году была напечатана книжка под названием: Я думаю, она пошла у наших журналистов наряду с сонниками, но она замечательна во многом для тех, которые верят, что есть связь этого мира с другим, которого мы не видим.

Сообщаю тем, которые не знают, что этот русский ученый К… — наш переводчик Илиады, Ермил Иванович Костров. Не полюбопытствует ли кто прочитать это необыкновенное приключение? Но и бред такого рода остается замечательным. Я знаю только, что оно описано действительно самим Костровым.

Хотя он и был поэт, но не отличался слишком живым воображением. А обмана нельзя ожидать от такого простодушного человека! Херасков был в большом уважении, и по благородному своему характеру, и по сочинениям. Действительно, у Хераскова было воображение, но не было творчества. Он, кажется, многое придумывал хладнокровно и помогал своему воображению процессом мысли.

У него нет внезапного пыла. Он заменял его терпением и искусством. Он читал его разбор французских трагиков. Супруга Хераскова, Елизавета Васильевна, была и сама стихотворица. Она печаталась в журналах.

Она была очень добра, умна и любезна. Ее любезность много придавала приятности их дому, уравновешивая важность и некоторую угрюмость ее мужа. Их очень любили и уважали. У Хераскова собирались по вечерам тогдашние московские поэты, и редко что выпускали в печать, не прочитавши предварительно ему. Деревня Хераскова, где он жил каждое лето и где написал большую часть своих сочинений, называется Очаково, по Можайской дороге.

У нас нет терпения, мало любви к литературе. Просвещение не разлилось равно, а скопилось в одном углу, в который большая часть грамотных людей и не заглядывает. Первая супруга Державина была Екатерина Яковлевна Бастидонова. Вторая его супруга была Дарья Алексеевна Дьякова, родная сестра супруги Василия Васильевича Капниста, который, следовательно, был Державину свояк.

Державин любил природу, как живописец, и никакая красота ее не ускользала от его взгляда. Обыкновенное общество Державина составляли: Вельяминов и Василий Васильевич Капнист. Оленин известен своей изобретательностью и талантом в рисовании. Известен как знаток и любитель художеств. В старину все писали оды и песни. Одни предполагают восторг, другие чувство. Нынче не пишут ни од, ни песен. Неужели из этого должно заключить, что в наше время нет ни восторга, ни чувства? И все эти песни пелись и в обществе светском и в народе.

Таким образом, чувства поэта переходили в народ. Она ограничивалась не одними цветочками, но приносила и плоды, которыми в свое время пользовались и наслаждались.

В столице не было еще библиотек для чтения книг за некоторую плату. Не было еще огромных журналов, в которых нынче печатаются целые романы. И потому переводы больших и многотомных книг имели много читателей. По деревням, кто любил чтение, и кто только мог, обзаводился небольшой, но полной библиотекой. Были некоторые книги, которые как будто почитались необходимыми для этих библиотек и находились в каждой. Они перечитывались по несколько раз всею семьей. Выбор был недурен и довольно основателен.

Например, в каждой деревенской библиотеке непременно уже находились: После уже начали прибавляться к эти книгам сочинения Вольтера три тома, год. В начале XIX столетия вошли у нас в моду: Но никто не пользовался такой славой, как госпожа Радклиф!

Ужасное и чувственное — вот были, наконец, два рода чтения по вкусу публики. Чтение такого рода заменило, наконец, прежние книги. Все эти книги, то есть романы и немецкие, и английские, переводились большей частью с французского: Даже знание немецкого языка было большой редкостью почти до х годов. Когда я был в университете почти никто не знал по-немецки. Помню я и деревенские чтения романов.

Вся семья по вечерам садилась в кружок, кто-нибудь читал, остальные слушали, особенно дамы и девицы. Дело в том, что при этом чтении, в эти минуты, вся семья жила сердцем или воображением, и переносилась в другой мир, который в эти минуты казался действительным, а главное — чувствовалось живее, чем в своей однообразной жизни.

Я упоминал о Вольтере. Непостижимо, как повсеместно было его имя. Надобно заметить, что эти переводы были по большей части плохи и грубы. Цвет Вольтерова остроумия исчезал совершенно. Оставалась только ткань происшествия, или смелая мысль, иногда по счастья непонятная и лишенная его тонкого стиля, иногда топорная и грубая! Дух Вольтера много наделал вреда и у нас!

Я помню время, всегда насмешки над религией не только извинялись, как шутка, но были даже признаком остроумия! Август Коцебу был у нас переведен почти весь. Было время, только его пьесы игрались в наших театрах. Их поставлял в театр и книгопродавцам, по большей части, Алексей Федорович Малиновский, который был тогда еще секретарем в Архиве Иностранной коллегии.

Он сам не знал ни слова по-немецки.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress