Иван. Зося В. Богомолов

У нас вы можете скачать книгу Иван. Зося В. Богомолов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Прошло почти двадцать пять лет с тех пор, как я прочитал именно это издание впервые: А сколько раз перечитывал, трудно вспомнить. Конечно, рассказы вне времени и для меня лично неразделимы: В детстве я их читал поверхностно, не вникая в детали.

Особенно любил аппетитные описания военной еды. Сейчас же, зная больше о реалиях той войны, замечаю много тонких моментов. Например в "Иване" Холин берёт рассказчика в разведку и спрашивает, кого тот думает оставить вместо себя и довольно резко отвергает кандидатуру замполита. Пожалуйста, перед нами реальное отношение солдат и офицеров к пропагандистам. Также и в "Зосе", когда заполняя похоронки, герой с неудовольствием отмечает приход политрука: К слову о похоронках.

Заполнял он их неформально, пытаясь быть человечным и успокаивал себя тем, что если надо будет переписать в штабу этих бланков ещё тысячи две. Вот так незаметно В. Богомолов говорит о том как относились к жизням в той войне: А вот, как мне кажется, самоирония Богомолова к своему рассказу: Иван, прочитав о разведчиках в журнале, замечает, что "по правде так не бывает, их сразу застукают".

Разумеется, смысл рассказа не в "правде о войне", а в том, чтобы показать, как она ломает детей, превращая их в зверьков. Мальчик по звуку определяет модель немецкого пулемёта: Думается мне, что к тому времени у немцев должен быть скорее МГ Только сейчас заметил, что все марки машин в обоих рассказах американские: Вот вам и ленд-лиз, а то пишут, что особой пользы от него не было.

Раньше не обращал внимания на вопрос старого поляка Стефана о колхозах. Об её итогах лучше всего говорит солдат Сидякин, замечающий на примере своей деревни, что "толку не будет и пускай Стефан подаётся в город на заработки".

Я представлял себя на месте этого офицера и всегда приходил к выводу, что бросил бы всё и вернулся к Зосе. Ну не могу я поверить, что любовь красивой девушки можно заменить войной. Три дня чтения в подарок Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно. Остальное вас не касается. Твоя фамилия мне ничего не говорит.

Пока ты не объяснишь, кто ты, и откуда, и зачем попал к реке, я и пальцем не пошевелю. Играть со мной в молчанку тебе не удастся! Заруби это себе на носу!.. Кто это — пятьдесят первый? Чем ты можешь доказать, что ты с того берега? Я больше ничего не скажу. Вы не смеете меня допрашивать — вы будете отвечать! И по телефону ничего не говорите. О том, что я с того берега, знает только пятьдесят первый.

Вы должны сейчас же сообщить ему: Я некоторое время разглядывал его и размышлял. Его фамилия мне ровно ничего не говорила, но, быть может, в штабе армии о нем знали? Вид у него был жалкий, измученный, однако держался он независимо, говорил же со мной уверенно и даже властно: Угрюмый, не по-детски сосредоточенный и настороженный, он производил весьма странное впечатление; его утверждение, будто он с того берега, казалось мне явной ложью.

Понятно, я не собирался сообщать о нем непосредственно в штаб армии, но доложить в полк было моей обязанностью. Я подумал, что они заберут его к себе и сами уяснят, что к чему; а я еще сосну часика два и отправлюсь проверять охранение.

У меня здесь Бондарев. Майор из оперативного, поверяющий, что ли? Откуда он к тебе свалился? Я сам не знаю, кто он: А кто он по должности, Бондарев, в каком звании?

Ты над кем развлекаешься?! Я тебе покажу мальчика! Ты что, выпил или делать тебе нечего? Я думал, вы о нем знаете Я тебе не мальчишка! У меня от работы уши пухнут, а ты Он тебе плетет, а ты и развесил уши. Приставь к нему часового! Это их функции — пусть занимается Но Маслов уже положил трубку. И я бросил свою к аппарату, раздосадованный на мальчишку и еще больше на Маслова. К тому же мне был всего двадцать один год, и, естественно, ко мне относились иначе, чем к другим комбатам.

Если командир полка и его заместители старались ничем это не выказывать, то Маслов — кстати, самый молодой из моих полковых начальников — не скрывал, что считает меня мальчишкой, и обращался со мной соответственно, хотя я воевал с первых месяцев войны, имел ранения и награды. Разговаривать таким тоном с командиром первого или третьего батальона Маслов, понятно, не осмелился бы. Не выслушав и не разобравшись толком, раскричаться Я был уверен, что Маслов не прав. Тем не менее мальчишке я сказал не без злорадства:.

Приказано посадить тебя в землянку,— приврал я,— и приставить охрану. Подполовник Грязнов был начальником разведотдела армии; я знал его не только понаслышке, но и лично. Отобрав у него трубку, я размышлял еще с полминуты, решившись, крутанул ручку, и меня снова соединили с Масловым. Товарищ капитан, прошу меня выслушать,— твердо заявил я, стараясь подавить волнение,— Я опять по поводу Бондарева. Он знает подполковника Грязнова и капитана Холина.

Лично я не вижу оснований беспокоить командование, тем более ночью. А впрочем, можешь позвонить Дунаеву. Я с ним только что разговаривал, он не спит. Я соединился с майором Дунаевым, начальником разведки дивизии, и сообщил, что у меня находится Бондарев и что он требует, чтобы о нем было немедленно доложено подполковнику Грязнову Грязнов до лета был начальником разведки нашей дивизии, я же в то время был офицером связи и сталкивался с ним постоянно.

Выгони всех из землянки, чтобы его не видели и не приставали. Никаких расспросов и о нем — никаких разговоров! От меня передай ему привет. Хо- лин выезжает за ним; думаю, часа через три будет у тебя. А пока создай все условия! Прежде всего дай ему бумаги и чернила или карандаш. Я дам команду, они немедля доставят мне. Создашь ему все условия и не лезь с разговорами.

Дай горячей воды помыться, накорми, и пусть спит. Мальчик сидел на краю скамейки спиной к раскалившейся докрасна печке; мокрые порты, брошенные им ранее в угол, лежали у его ног. Из заколотого булавкой кармана он вытащил грязный носовой платок, развернув его, высыпал на стол и разложил в отдельные кучки зернышки пшеницы и ржи, семечки подсолнуха и хвою — иглы сосны и ели.

Затем с самым сосредоточенным видом пересчитал, сколько было в каждой кучке, и записал на бумагу. Позвонив в штаб батальона, я приказал немедленно нагреть два ведра воды и доставить в землянку вместе с большим казаном. Я уловил удивление в голосе сержанта, повторявшего в трубку мое приказание. Я заявил ему, что хочу мыться, а была половина второго ночи, и, наверно, он, как и Маслов, подумал, что я выпил или же мне делать нечего.

Я приказал также подготовить Царивного — расторопного бойца из пятой роты — Для отправки связным в штаб полка. Разговаривая по телефону, я стоял боком к столу и уголком глаза видел, что мальчик разграфил лист бумаги вдоль и поперек и в крайней левой графе по вертикали выводил крупным детским почерком: Он писал долго, около часа, царапая пером бумагу, сопя и прикрывая лист рукавом; пальцы у него были с коротко обгрызенными ногтями, в ссадинах; шея и уши — давно не мытые.

Время от времени останавливаясь, он нервно покусывал губы, думал или же припоминал, посапывал и снова писал. Уже была принесена горячая и холодная вода,— не впустив никого в землянку, я сам занес ведра и казан,— а он все еще скрипел пером; на всякий случай я поставил ведро с водой на печку.

Закончив, он сложил исписанные листы пополам, всунул в конверт и, послюнив, тщательно заклеил. Затем, взяв конверт побольше размером, вложил в него первый и заклеил так же тщательно. Затем я вернулся, разбавил воду в одном из ведер, сделав ее не такой горячей. Скинув ватник, мальчишка влез в казан и начал мыться. Я чувствовал себя перед ним виноватым. Он не отвечал на вопросы, действуя, несомненно, в соответствии с инструкциями, а я кричал на него, угрожал, стараясь выпытать то, что знать мне было не положено: Теперь я готов был ухаживать за ним как нянька; мне даже захотелось вымыть его самому, но я не решался: Мне оставалось стоять у печки, держа в руках чистое полотенце и бязевую рубашку — он должен был ее надеть,— и помешивать в котелке так кстати не тронутый мною ужин: Вымывшись, он оказался светловолосым и белокожим; только лицо и кисти рук были потемней от ветра или же от загара.

Уши у него были маленькие, розовые, нежные и, как я заметил, асимметричные: Примечательным в его скуластом лице были глаза, большие, зеленоватые, удивительно широко расставленные; мне, наверно, никогда не доводилось видеть глаз, расставленных так широко. Он вытерся досуха и, взяв из моих рук нагретую у печки рубашку, надел ее, аккуратно подвернув рукава, и уселся к столу.

Настороженность и отчужденность уже не проглядывали в его лице; он смотрел устало, был строг и задумчив. Я ожидал, что он набросится на еду, однако он зацепил ложкой несколько раз, пожевал вроде без аппетита и отставил котелок, затем так же молча выпил кружку очень сладкого — я не пожалел сахара — чаю с печеньем из моего доппайка и поднялся, вымолвив тихо:. Я меж тем успел вынести казан с темной-темной, лишь сверху сероватой от мыла водой и взбил подушку на нарах.

Мальчик забрался в мою постель и улегся лицом к стенке, подложив ладошку под щеку. Накрыв его двумя одеялами, я тщательно подоткнул их со всех сторон, как это делала когда-то для меня моя мать Стараясь не шуметь, я собрался — надел каску, накинул поверх шинели плащ-палатку, взял автомат — и тихонько вышел из землянки, приказав часовому без меня в нее никого не пускать. Правда, дождь уже перестал, но северный ветер дул порывами, было темно и холодно. Землянка моя находилась в подлеске, метрах в семистах от Днепра, отделявшего нас от немцев.

Противоположный, возвышенный берег командовал, и наш передний край был отнесен в глубину, на более выгодный рубеж, непосредственно же к реке выставлялись охраняющие подразделения. Я пробирался в темноте подлеском, ориентируясь в основном по дальним вспышкам ракет на вражеском берегу — ракеты взлетали то в одном, то в другом месте по всей линии немецкой обороны. Ночная тишина то и дело всплескивалась отрывистыми пулеметными очередями: Выйдя к Днепру, я направился к траншее, где располагался ближайший пост, и приказал вызвать ко мне командира взвода охранения.

Когда он, запыхавшийся, явился, я двинулся вместе с ним вдоль берега. Не ответив, я тотчас завел разговор о другом, но сам мыслями невольно все время возвращался к мальчику.

Я вглядывался в скрываемый темнотой полукилометровый плес Днепра, и мне почему-то никак не верилось, что маленький Бондарев с того берега. Кто были люди, переправившие его, и где они? Неужто посты охранения просмотрели ее? Или, может, его спустили в воду на значительном расстоянии от берега? И как же решились спустить в холодную осеннюю воду такого худенького, малосильного мальчишку?..

Наша дивизия готовилась форсировать Днепр. В полученном мною наставлении — я учил его чуть ли не наизусть,— в этом, рассчитанном на взрослых, здоровых мужчин, наставлении было сказано: Нет, несомненно, лодка подходила близко к берегу, но почему же тогда ее не заметили? Почему, высадив мальчишку, она ушла потихоньку, так и не обнаружив себя? Я терялся в догадках. Между тем охранение бодрствовало. Только в одной вынесенной к самой реке ячейке мы обнаружили дремавшего бойца.

При нашем появлении он схватился за автомат и спросонок чуть было не прошил нас очередью. Я приказал немедля заменить его и наказать, отругав перед этим вполголоса и его самого, и командира отделения. В окопе на правом фланге, закончив обход, мы присели в нише под бруствером и закурили с бойцами. Их было четверо в этом большом, с пулеметной площадкой окопе. Думается, не просто это. В такую ночку последнего пса из дома не выгонят, а он в реку полез. Он что, лодку шукал, на тот берег хотел?

Мутный оголец — его хорошенько проверить надо! Его прижать покрепче, чтоб заговорил. Чтоб всю правду из него выдавить.

Тут и в реку полезешь. А Юрлов все дурное думает, все гадкое в людях выискивает. Нельзя так,— мягко и рассудительно сказал он, обращаясь к бойцу, стоявшему у пулемета. Я доверчивых и добрых терпеть не могу.

Через эту доверчивость от границы до Москвы земля кровью напоена!.. А в тебе доброты и доверия под самую завязку, одолжил бы немцам чуток, души помазать!.. Вы, товарищ старший лейтенант, вот что скажите: И чего он все ж таки в воде делал? Странно все это; я считаю — подозрительно!.. Ты бы лучше спросил, что командование насчет водочки думает. Стылость, спасу нет, а погреться нечем. Скоро ли давать начнут, спроси. А с мальчишкой и без нас разберутся Посидев с бойцами еще, я вспомнил, что скоро должен приехать Холин, и, простившись, двинулся в обратный путь.

Лишь минут через тридцать, прозябнув на ветру, я добрался к землянке. Он сидел в одной рубашке, свесив ноги с нар.

Печка давно утухла, и в землянке было довольно прохладно — легкий пар шел изо рта. Несколько мгновений мальчик в задумчивости смотрел на свет гильзы и неожиданно, как мне показалось, обеспокоенно спросил:. А сейчас — не знаю. Нервеность во мне какая-то,— огорченно признался он. Рослый темноволосый красавец лет двадцати семи, он ввалился в землянку с большим немецким чемоданом в руке. С ходу сунув мне мокрый чемодан, он бросился к мальчику:. При виде Холина мальчик вмиг оживился и улыбнулся.

Улыбнулся впервые, обрадованно, совсем по- детски. Это была встреча больших друзей — несомненно, в эту минуту я был здесь лишним. Они обнялись, как взрослые; Холин поцеловал мальчика несколько раз, отступил на шаг и, тиская его узкие, худенькие плечи, разглядывал его восторженными глазами и говорил:.

Знаешь, на середке выбился, да еще судорога прихватила — думал, конец Ты не ругайся — так пришлось. Лодки наверху, и все охраняются. А ваш тузик в такой темноте, думаешь, просто сыскать? Знаешь, выбился, а полено крутится, выскальзывает, и еще ногу прихватило, ну, думаю: Сосновка был хутор выше по течению, на том, вражеском берегу,— мальчика снесло без малого на три километра.

Было просто чудом, что ненастной ночью, в холодной октябрьской воде, такой слабый и маленький, он все же выплыл Холин, обернувшись, энергичным рывком сунул мне свою мускулистую руку, затем, взяв чемодан, легко поставил его на нары и, щелкнув замками, попросил:.

И прикажи часовому никого сюда не впускать и самому не заходить — нам соглядатаи ни к чему. Когда минут через десять, не сразу отыскав машину и показав шоферу, как подъехать к землянке, я вернулся, мальчишка совсем преобразился.

Своим видом он теперь напоминал воспитанника — их в полку было несколько, — только на гимнастерке не было погон; да и выглядели воспитанники несравненно более здоровыми и крепкими.

Чинно сидя на табурете, он разговаривал с Холиным. Когда я вошел, они умолкли, и я даже подумал, что Холин послал меня к машине, чтобы поговорить без свидетелей. На стол, застеленный свежей газетой, уже была выложена привезенная им снедь: На нарах лежал дубленый мальчиковый полушубок, новенький, очень нарядный, и офицерская шапка-ушанка. Мы чокнулись и выпили. К водке мальчишка был непривычен: Как и Холин, он ухватил кусок хлеба и долго нюхал его, потом съел, медленно разжевывая.

Тогда Холин высыпал перед ним на стол шоколадные конфеты в разноцветных обертках. При виде конфет лицо мальчика не оживилось радостно, как это бывает у детей его возраста. Он взял одну не спеша, с таким равнодушием, будто он каждый день вдоволь ел шоколадные конфеты, развернул ее, откусил кусочек и, сдвинув конфеты на середку стола, предложил нам:.

В руке у него была фляжка, он собирался, очевидно, налить еще мне и себе, но, увидев, что мальчик встал, положил фляжку на место,— Сейчас поедем,— повторил он невесело и поднялся.

Я сам выбирал,— словно оправдываясь, пояснил Холин,— Но нам только доехать, что-нибудь придумаем Он с сожалением оглядел стол, уставленный закусками, поднял фляжку, поболтал ею, огорченно посмотрел на меня и вздохнул:.

Просто фляжка — табельное имущество,— отшутился Холин. Эх, где наше не пропадало, кто от нас не плакал!.. Чтоб нас никто не видел. Накинув набухшую плащ-палатку, я подошел к мальчику. Застегивая крючки на его полушубочке, Холин похвастал:. Я одеяла взял, подушки, сейчас завалимся — и до самого штаба. Я обошел кругом — никого не было. Старшина Катасонов — командир взвода из разведроты дивизии — появился у меня три дня спустя. Ему за тридцать, он невысок и худощав.

Рот маленький, с короткой верхней губой, нос небольшой, приплюснутый, с крохотными ноздрями, глазки голубовато- серые, живые. Симпатичным, выражающим кротость лицом Катасонов походит на кролика. Он скромен, тих и неприметен. Говорит, заметно шепелявя,— может, поэтому стеснителен и на людях молчалив. В дивизии его зовут ласково: При виде Катасонова мне снова вспоминается маленький Бондарев — эти дни я не раз думал о нем. И я решаю при случае расспросить Катасонова о мальчике: Войдя в штабную землянку, он, приложив ладонь к суконной, с малиновым кантом пилотке, негромко здоровается и становится у дверей, не сняв вещмешка и терпеливо ожидая, пока я распекаю писарей.

Они зашились, а я зол и раздражен: Он звонит мне по утрам чуть ли не ежедневно и все об одном: Я даже подозреваю, что часть отчетности придумывается им самим: Послушав его, можно подумать, что, если я своевременно буду представлять все эти бумаги в штаб полка, война будет успешно завершена в ближайшее время. Все дело, выходит, во мне. И я в который уж раз думаю, что воевать зачастую проще, чем отчитываться, и с нетерпением жду: Маслов предупредил меня, что придет Катасонов, приказал допустить его на НГГ и оказывать содействие.

Часа два спустя, отослав донесение в штаб полка, я отправляюсь снять пробу на батальонной кухне и кустарником пробираюсь на НП. За широким плесом Днепра — сумрачного, щербатого на ветру — вражеский берег. Вдоль кромки воды — узкая полоска песка; над ней террасный уступ высотой не менее метра, и далее отлогий, кое-где поросший кустами глинистый берег; ночью он патрулируется дозорами вражеского охранения.

Еще дальше, высотой метров в восемь, крутой, почти вертикальный обрыв. По его верху тянутся траншеи переднего края обороны противника. Сейчас в них дежурят лишь наблюдатели, остальные же отдыхают, укрывшись в блиндажах. К ночи немцы расползутся по окопам, будут постреливать в темноту и до утра пускать осветительные ракеты.

У воды на песчаной полоске того берега — пять трупов. Три из них, разбросанные порознь в различных позах, несомненно, тронуты разложением — я наблюдаю их вторую неделю. А два свежих усажены рядышком, спиной к уступу, прямо напротив НП, где я нахожусь.

Оба раздеты и разуты, на одном — тельняшка, ясно различимая в стереотрубу. Оказывается, это его товарищи, сержанты из разведроты дивизии. Продолжая наблюдать, он тихим шепелявым голосом рассказывает, как это случилось. Четверо суток назад разведгруппа — пять человек — ушла на тот берег за контрольным пленным.

Переправлялись ниже по течению. Эти же двое — Ляхов в тельняшке и Мороз — залегли и, отстреливаясь, прикрывали отход товарищей. Убиты они были в глубине вражеской обороны; немцы, раздев, выволокли их ночью к реке и усадили на виду, нашему берегу в назидание. Только характерный, беда с ним! Вчера прямо баталия была. Его в школу посылают, в суворовскую. А он уперся — и ни в какую.

А теперь воевать, мол, буду, разведчиком. Ему ненависть душу жжет!.. Не пошлют — сам уйдет. На НП артиллеристов я так пройду? Мне докладывают, что всю ночь он провел на НП у стереотрубы, там же он находится и утром, и днем, и вечером, и я невольно ловлю себя на мысли: На третий день утром приезжает Холин.

Он вваливается в штабную землянку и шумно здоровается со всеми. И покорми в обед горяченьким!.. Подготовь схему обороны и будь на месте И к Рябцеву и ко мне он обращается как к подчиненным, хотя начальником для нас не является.

У него такая манера; точно так же он разговаривает и с офицерами в штабе дивизии, и с командиром нашего полка. Конечно, для всех нас он представитель высшего штаба, но дело не только в этом. Как и многие разведчики, он, чувствуется, убежден, что разведка — самое главное в боевых действиях войск и поэтому все обязаны ему помогать.

И теперь, положив трубку, он, не спросив даже, чем я собираюсь заниматься и есть ли у меня дела в штабе, приказным тоном говорит:. Его обращение в повелительной форме мне не нравится, но я немало наслышан от разведчиков о нем, о его бесстрашии и находчивости, и я молчу, прощая ему то, что другому бы не смолчал.

Ничего срочного у меня нет, однако я нарочно заявляю, что должен задержаться на некоторое время в штабе, и он покидает землянку, сказав, что обождет меня у машины. Спустя примерно четверть часа, просмотрев поденное дело и стрелковые карточки, я выхожу. Шофер с автоматом на плече расхаживает в стороне. Холин сидит за рулем, развернув на баранке крупномасштабную карту; рядом — Катасонов со схемой обороны в руках. Они разговаривают; когда я подхожу, замолкнув, поворачивают головы в мою сторону.

Катасонов поспешно выскакивает из машины и приветствует меня, по обыкновению стеснительно улыбаясь. Часика через два-три я подойду Одной из многих тропок я веду Холина к передовой. Настроение у Холина приподнятое, он шагает, весело насвистывая. Тихий, холодный день; так тихо, что можно, кажется, забыть о войне.

Но она вот, впереди: Ее длина более ста метров. При некомплекте личного состава в батальоне отрыть ночами такой ход причем силами одной лишь роты! Я рассказываю об этом Холину, ожидая, что он оценит нашу работу, но он, глянув мельком, интересуется, где расположены батальонные наблюдательные пункты — основной и вспомогательные. Много будешь знать — скоро состаришься! Кое-где оставлены щели для света, но они прикрыты ветками.

Мы двигаемся в полутьме, ступаем чуть пригнувшись, и кажется — конца не будет этому сырому, мрачному ходу. Молодой сержант, командир отделения, докладывает мне, искоса разглядывая широкогрудого, представительного Холина. Берег песчаный, но в окопе по щиколотку жидкой грязи, верно, потому, что дно этой траншеи ниже уровня воды в реке. Я знаю, что Холин — под настроение — любитель поговорить и побалагурить.

На войне, а вроде ее и нет совсем. Тишь да гладь — Божья благодать!.. Стянув с головы каску, он надевает ее на черенок лопаты и приподнимает над бруствером.

Проходит несколько секунд — выстрелы доносятся с того берега, и пули тонко посвистывают над головой. Той же темной траншеей мы возвращаемся к НП. То, что немцы бдительно наблюдают за нашим передним краем, Холину не понравилось. Хотя это вполне естественно, что противник бодрствует и ведет непрерывное наблюдение, Холин вдруг делается хмурым и молчаливым.

На НП он в стереотрубу минут десять рассматривает правый берег, задает наблюдателям несколько вопросов, листает их журнал и ругается, что они якобы ничего не знают, что записи скудны и не дают представления о режиме и поведении противника. Я с ним не согласен, но молчу. Все указаний свыше ждешь? Я обижен, зол и ругаюсь вполголоса. Проходящий в стороне боец, поприветствовав, оборачивается и смотрит на меня удивленно.

Сделай все, что потребуется, и оказывай ему всяческое содействие Что попросит — сделаю! Но ходить за ним и напрашиваться — это уж, как говорится, извини-подвинься! После обеда я захожу в батальонный медпункт. Он размещен в двух просторных блиндажах на правом фланге, рядом с третьим батальоном. Такое расположение весьма неудобно, но дело в том, что и землянки и блиндажи, в которых мы размещаемся, отрыты и оборудованы еще немцами, — понятно, что о нас они менее всего думали.

Новая, прибывшая в батальон дней десять назад военфельдшер — статная, лет двадцати, красивая блондинка с ярко-голубыми глазами — в растерянности прикладывает руку к Это не рапорт, а робкое, невнятное бормотание; но я ей ничего не говорю. Ее предшественник, старший лейтенант Востриков — старенький, страдавший астмой военфельдшер,— погиб недели две назад на поле боя.

Он был опытен, смел и расторопен. Пока я ею недоволен. Военная форма — стянутая в талии широким ремнем, отутюженная гимнастерочка, юбка, плотно облегающая крепкие бедра, и хромовые сапожки на стройных ногах — все ей очень идет: Между прочим, она мне землячка, тоже из Москвы. Не будь войны, я, встретив ее, верно б, влюбился и, ответь она мне взаимностью, был бы счастлив без Меры, бегал бы вечером на свидания, танцевал бы с ней в парке Горького и целовался где-нибудь в Нескучном Я исполняю обязанности командира батальона, а она для меня всего-навсего военфельдшер.

Причем не справляющийся со своими обязанностями. Я предъявляю ей еще ряд претензий и требую, чтобы она не забывала, что она командир, не бралась бы за все сама, а заставляла работать ротных санинструкторов и санитаров.

Она стоит передо мной, вытянув руки по швам и опустив голову. Тихим, прерывистым голосом без конца повторяет: Вид у нее подавленный, и мне становится ее жаль. Но я не должен поддаваться этому чувству — я не имею права ее жалеть. В обороне она терпима, но впереди форсирование Днепра и нелегкие наступательные бои — в батальоне будут десятки раненых, и спасение их жизней во многом будет зависеть от этой девушки с погонами лейтенанта медслужбы.

Вправо, шагах в ста от нас, бугор, в котором устроен НП дивизионных артиллеристов. С тыльной стороны бугра, у подножия — группа офицеров: Холин, Рябцев, знакомые мне командиры батарей из артполка, командир минометной роты третьего батальона и еще два неизвестных мне офицера.

У Холина и еще у двух в руках карты или схемы. Очевидно, как я и догадывался, подготавливается поиск, и проведен он будет, судя по всему, на участке третьего батальона. Заметив нас, офицеры оборачиваются и смотрят в нашу сторону. Рябцев, артиллеристы и минометчик приветственно машут мне руками; я отвечаю тем же.

И я оборачиваюсь к военфельдшеру:. Она что-то невнятно бормочет под нос. Сухо козырнув, я отхожу, решив при первой возможности добиваться ее откомандирования. Пусть пришлют другого фельдшера.

До вечера я нахожусь в ротах: Он спит, развалясь на моей постели, в гимнастерке и шароварах. Я пришел как раз вовремя и бужу его. Открыв глаза, он садится на нарах, позевывая, потягивается и говорит:.

Он умывается, пофыркивая и отчаянно брызгаясь. И полотенце вот у тебя грязное, а могла бы постирать. Ну какое ж от тебя может быть содействие?.. Все же Господь не без милости.

Скажи, ты в Бога веруешь?.. А ты куда это собираешься? Я разговариваю по телефону с командиром четвертой роты и, когда кладу трубку, улавливаю шум подъехавшей машины. В дверь тихонько стучат. Мы выходим вслед за Катасоновым. Близ землянки — знакомая машина с тентом.

Выждав, пока часовой скроется в темноте, Холин расстегивает сзади брезент и шепотом зовет:. Он выглядит посвежевшим и поздоровевшим, щеки румянятся. Катасонов отряхивает с его полушубочка сенную труху, а Холин заботливо предлагает:. Оказывается, что некоторые из журналов мальчик уже видел — он откладывает их в сторону.

И у меня к этому белоголовому мальчишке необычайно теплое чувство. Вспомнив, что у меня есть коробка леденцов, я, достав, открываю ее и ставлю перед ним, наливаю ему в кружку ряженки с шоколадной пенкой, затем подсаживаюсь рядом, и мы вместе смотрим журналы. Тем временем Холин и Катасонов приносят из машины уже знакомый мне трофейный чемодан, объемистый узел, увязанный в плащ-палатку, два автомата и небольшой фанерный чемодан.

Засунув узел под нары, они усаживаются позади нас и разговаривают. Я слышу, как Холин вполголоса говорит Катасонову обо мне:. Ты бы послушал, как шпрехает — как фриц! Я его весной в переводчики вербовал, а он, видишь, уже батальоном командует В свое время Холин и подполковник Грязнов, послушав, как я по приказанию комдива опрашивал пленных, уговаривали меня перейти в разведотдел переводчиком. Но я не захотел и ничуть не жалею: Он и Холин полушепотом разговаривают о предстоящем деле, и я узнаю, что подготавливали они вовсе не поиск.

Мне становится ясно, что сегодня ночью Холин и Катасонов должны переправить мальчика через Днепр в тыл к немцам. Причем, чтобы их не забрали в другие батальоны, где всего по одной лодке, я приказал маскировать их тщательно, на марше прятать под сено и в отчетности об имеющихся подсобных переправочных средствах указываю всего две лодки, а не пять.

Мальчик грызет леденцы и смотрит журналы. К разговору Холина и Катасонова он не прислушивается. Просмотрев журналы, он откладывает один, где напечатан рассказ о разведчиках, и говорит мне:. А сейчас идем, покажешь нам лодки. А зачем тебе на тот берег?.. И это правда, если учесть, что я имею в виду плавание налегке в летнее время. Вернее, смеются Холин и мальчик, а Катасонов застенчиво улыбается. Нервишки-то явно тряпичные, а просится на тот берег.

Нет, парень, с тобой лучше не связываться! А случ-чего позвоню комдиву, так ты ее на своем горбу к реке припрешь! Катасонов, поставив на табурет фанерный чемоданчик, открывает его — там различные инструменты, банки с чем-то, тряпки, пакля, бинты.

Перед тем как надеть ватник, я пристегиваю к ремню финку с наборной рукоятью. С третьего класса мы сидели с Котькой на одной парте, вместе ушли в армию, вместе были в училище и воевали в одной дивизии, а позже в одном полку.

На рассвете того сентябрьского дня я находился в окопе на берегу Десны. Я видел, как Котька со своей ротой — первым в нашей дивизии — начал переправляться на правый берег. Связанные из бревен, жердей и бочек плотики миновали уже середину реки, когда немцы обрушились на переправу огнем артиллерии и минометов. И тут же белый фонтан воды взлетел над Котькиным плотиком Что было там дальше, я не видел — трубка в руке телефониста прохрипела: Через полчаса мы уже вели рукопашный бой на правом берегу Я еще не решил, что сделаю с финкой: Он стоит одетый, ожидая меня и Катасонова.

Мы выходим втроем и подлеском направляемся к правому флангу. Моросит мелкий холодный дождь. Темно, небо затянуто сплошь — ни звездочки, ни просвета.

Катасонов скользит впереди с чемоданом, ступая без шума и так уверенно, точно он каждую ночь ходит этой тропой. Я снова спрашиваю Холина о мальчике и узнаю, что маленький Бондарев — из Гомеля, но перед войной жил с родителями на заставе где-то в Прибалтике. Его отец, пограничник, погиб в первый же день войны. Сестренка полутора лет была убита на руках у мальчика во время отступления.

У него на уме одно: Как рассказывает про лагерь или вспомнит отца, сестренку — трясется весь. Я никогда не думал, что ребенок может так ненавидеть Командующий сам убеждал его: А в конце концов разрешил сходить, с условием: Видишь ли, не посылать его — это тоже боком может выйти.

Когда он впервые пришел к нам, мы решили: Так он сам ушел. А при возвращении наши же — из охранения в полку у Шилина — обстреляли его. Ранили в плечо, и винить некого: Видишь ли, то, что он делает, и взрослым редко удается. Он один дает больше, чем ваша разведрота.

Они лазят в боевых порядках немцев не далее войскового тыла. А проникнуть и легализироваться в оперативном тылу противника и находиться там, допустим, пять — десять дней разведгруппа не может.

И отдельному разведчику это редко удается. Дело в том, что взрослый в любом обличье вызывает подозрение. А подросток, бездомный побирушка — быть может, лучшая маска для разведки в оперативном тылу Если б ты знал его поближе — о таком мальчишке можно только мечтать!.. Говорит, что меня самого еще надо воспитывать! Я мысленно соглашаюсь с подполковником: Холин грубоват, а порой развязен и циничен. Правда, при мальчике он сдерживается, мне даже кажется, что он побаивается Ивана.

Метрах в ста пятидесяти до берега мы сворачиваем в кустарник, где, заваленные ельником, хранятся плоскодонки. По моему приказанию их держат наготове и через день поливают водой, чтобы не рассыхались. Присвечивая фонариками, Холин и Катасонов осматривают лодки, щупают и простукивают днища и борта. Наконец выбирают одну, небольшую, с широкой кормой, на трех-четырех человек, не более.

Сперва опробуем на воде Мы поднимаем лодку — Холин за нос, мы с Катасоновым за корму — и делаем с ней несколько шагов, продираясь меж кустами. У берега я обгоняю их — предупредить пост охранения, по-видимому, для этого я и был им нужен. Холин со своей ношей медленно сходит к воде и останавливается. Мы втроем осторожно, чтобы не нашуметь, опускаем лодку на воду. Холин, оттолкнувшись, вскакивает на корму — лодка скользит от берега.

Катасонов, двигая веслами — одним гребя, другим табаня,— разворачивает ее то вправо, то влево. Затем он и Холин, словно задавшись целью перевернуть лодку, наваливаются попеременно то на левый, то на правый борт так, что, того и гляди, зальется вода, потом, став на четвереньки, ощупывая, гладят ладонями борта и днище.

Ну что толку палить вслепую?.. Товарищ капитан, может, потом, под утро, ребят вытащим? Надежного и чтоб молчать умел! Я заскочу к нему покурить — проверю!..

Командира взвода охранения предупреди: К этому времени чтобы все посты были предупреждены. А сам он пусть находится в ближнем большом окопе, где пулемет,— Холин указывает рукой вниз по течению,— Если при возвращении нас обстреляют, я ему голову сверну!.. Кто пойдет, как и зачем — об этом ни слова! Подписки я от тебя брать не буду, но если сболтнешь, я тебе Да ты не обижайся.

Катасонов уже возится с уключинами. Холин, подойдя к лодке, тоже берется за дело. Постояв с минуту, я иду вдоль берега. Командир взвода охранения встречается мне неподалеку — он обходит окопы, проверяя посты. Я инструктирую его, как сказал Холин, и отправляюсь в штаб батальона. Сделав кое-какие распоряжения и подписав документы, я возвращаюсь к себе в землянку.

Он весь красный, разгорячен и возбужден. В руке у него Котькин нож, на груди мой бинокль, лицо виноватое. Я проголодался и по телефону приказываю принести ужин на шестерых — я не сомневаюсь, что Холин и Катасонов, повозившись с лодкой, проголодались не менее меня.

Только по правде так не бывает. А им еще потом ордена навесили. Только я оттуда скоро подорвал. Тягостно там, прямо невтерпеж. Живешь — крупу переводишь. Или значение травоядных в жизни человека Только зачем мне это сейчас?

Я почти месяц терпел. Вот лежу ночью и думаю: Тебе бы вот в суворовское училище попасть — было бы здорово! Я сам так думаю. Теперь тебе что нужно: Ты знаешь, из тебя какой офицер получится?.. Офицером стать я еще успею. А пока война, отдыхать может гот, от кого пользы мало. А ты в лагере смерти был? Несколько минут спустя приходит Холин. Сунув фанерный чемоданчик под нары, он опускается на табурет и курит жадно, глубоко затягиваясь.

Он любуется ножом, вытаскивает его из ножен, вкладывает снова и перевешивает с правого на левый бок,— От курева легкие бывают зеленые. Холин подымается, с улыбкой смотрит на мальчика; заметив раскрасневшееся лицо, подходит, прикладывает ладонь к его лбу и, в свою очередь, с недовольством говорит:.

Мальчик послушно укладывается на нарах. Холин, достав еще папиросу, прикуривает от своего же окурка и, набросив шинель, выходит из землянки. Когда он прикуривает, я замечаю, что руки у него чуть дрожат. Я уловил в нем какую-то рассеянность или обеспокоенность; при всей своей наблюдательности он не заметил чернильного пятна на полу, да и выглядит как-то странно.

А может, мне это только кажется. Не пожелал мне удачи? Его вызвали по тревоге,— объясняет Холин. Они же знают, что он нам нужен, и вдруг вызывают Тебе без дураков говорят,— заявляет Холин. Лицо у него серьезное и, пожалуй, даже озабоченное. А теперь что ж, трусишь? И я вдруг чувствую, начинаю понимать, что он не шутит. Катасоныча вызвали срочно, понимаешь — по тревоге! Представить себе не могу, что у них там случилось Мы вернемся часа через два,— уверяет Холин. И случ-чего на меня не вали.

Если обнаружится, что ты самовольно ходил на тот берег, нас взгреют по первое число. Так случ-чего не скули: Случ-чего мне, конечно, попадет, но и ты в стороне не останешься!.. Кого за себя оставить думаешь? Но лучше с ним не связываться. Замполиты — народец принципиальный: Если учесть, что противник держит оборону и никаких активных действий с его стороны не ожидается, так что же, собственно говоря, может случиться?..

К тому же ты оставляешь заместителя и отлучаешься всего на два часа. Ты же живой человек, черт побери! Мы вернемся через два Он зря меня убеждает. Дело, конечно, серьезное, и, если командование узнает, неприятностей действительно не оберешься. Но я уже решился и стараюсь не думать о неприятностях — мыслями я весь в предстоящем Мне никогда не приходилось ходить в разведку. Правда, месяца три назад я со своей ротой провел — причем весьма успешно — разведку боем.

Но что такое разведка боем?.. Это, по существу, тот же наступательный бой, только ведется он ограниченными силами и накоротке. Мне никогда не приходилось ходить в разведку, и, думая о предстоящем, я, естественно, не могу не волноваться Я выхожу и сам забираю котелки и чайник с горячим чаем.

Еще я ставлю на стол крынку с ряженкой и банку тушенки. Лицо у мальчика обиженное и немного печальное. Его, видно, крепко задело, что Катасонов не зашел пожелать ему успеха.

Поев, он снова укладывается на нары. Мы переправляемся на тот берег втроем и, оставив лодку в кустах, продвигаемся кромкой берега вверх по течению метров шестьсот до оврага — Холин показывает на карте. Этим оврагом, находящимся напротив боевых порядков третьего батальона, мальчик должен пройти передний край немецкой обороны. В случае если его заметят, мы с Холиным, находясь у самой воды, должны немедля обнаружить себя, пуская красные ракеты — сигнал вызова огня,— отвлечь внимание немцев и любой ценой прикрыть отход мальчика к лодке.

Помолчав, я говорю о том, что меня беспокоит: Я невольно думаю о том, сколько непредвиденных случайностей может быть, но ничего об этом не говорю. Мальчик лежит задумчиво-печальный, устремив взор вверх. Лицо у него обиженное и, как мне кажется, совсем безучастное, словно наш разговор его ничуть не касается.

Я рассматриваю на карте синие линии — эшелонированную в глубину оборону немцев — и, представив себе, как она выглядит в действительности, тихонько спрашиваю:. Неужто на фронте армии нет участка, где оборона противника не так плотна? Неужели же ты думаешь, что мы не выбирали или соображаем меньше твоего?..

Да если хочешь знать, тут у немцев по всему фронту напихано столько войск, что тебе и не снилось! И за стыками они смотрят в оба — дурей себя не ищи: Глухая, плотная оборона на десятки километров,— невесело вздыхает Холин. В таком деле с кондачка не действуют, учти!..

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress