Чудная планета Георгий Демидов

У нас вы можете скачать книгу Чудная планета Георгий Демидов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Похищенный, или Приключения Дэвида Бэлфура 1 фото. Любовь за колючей проволокой: Капитанская дочка 1 фото. Убить пересмешника… 13 рец. Воспоминания, рассказы 4 рец.

От рассвета до сумерек. Воспоминания и раздумья ровесника века 2 рец. Приключения рыбного патруля 1 фото. Если вы обнаружили ошибку в описании книги " Чудная планета " автор Демидов Георгий Георгиевич , пишите об этом в сообщении об ошибке.

У вас пока нет сообщений! Рукоделие Домоводство Естественные науки Информационные технологии История. Исторические науки Книги для родителей Коллекционирование Красота. Искусство Медицина и здоровье Охота. Собирательство Педагогика Психология Публицистика Развлечения. Камасутра Технические науки Туризм. Транспорт Универсальные энциклопедии Уход за животными Филологические науки Философские науки. Экология География Все предметы. Классы 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Для дошкольников.

Каталог журналов Новое в мире толстых литературных журналов. Скидки и подарки Акции Бонус за рецензию. Лабиринт — всем Партнерство Благотворительность. Платим за полезные отзывы!

Знаменитая Алиса в деталях. Вход и регистрация в Лабиринт. Мы пришлем вам письмо с постоянным кодом скидки для входа на сайт, регистрироваться для покупок необязательно. Войти по коду скидки. Вы получаете его после первой покупки и в каждом письме от нас. По этому номеру мы узнаем вас и расскажем о ваших скидках и персональных спецпредложениях! Войти через профиль в соцсетях.

Откроется окно подтверждения авторизации, после этого вас автоматически вернут в Лабиринт. Вход для постоянных покупателей. Введите Ваш логин в ЖЖ, и цена товаров пересчитается согласно величине Вашей скидки. Введите Логин в ЖЖ: Введите e-mail или мобильный телефон, который Вы указывали при оформлении заказа.

Примем заказ, ответим на все вопросы. Горько, тяжело, скучно — зато научно, строго, и это отчасти роднит его прозу с воспоминаниями Виктора Франкла. Вот единственный автор, на чьи тексты проза Демидова похожа хоть относительно. Солженицын считает, что лагерный опыт может быть благотворен и для него самого, пишет он, — был. Шаламов уверен, что лагерь — чистое растление: Автор разделяет участь героев, спасения ему нет, очевиден распад самой авторской речи.

Но у Солженицына есть вера, а у Шаламова — ненависть, и потому их читать проще. Демидов — физик, попавший на Колыму, и он к своей правде идет экспериментальным путем.

Однако эта правда есть, и ее можно сформулировать, хотя задача Демидова — не сделать вывод и не научить чему-то читателя. Как всякому истинному ученому, ему хочется понять.

Как настоящий экспериментатор, он бежит обобщений. И вот если говорить о каких-то его выводах — первый совпадает с франкловским, хотя сформулирован жестче. Сформулировать интеллектуальную задачу в нечеловеческих условиях — вот единственный способ если не спастись, то по крайней мере дольше протянуть.

Впрочем, второй вывод Демидова корректирует эту его максиму: Зато интеллектуал является главным врагом, носителем первостепенной опасности — и борьба с ним продолжается в лагере: В этих зонах расчеловечивание достигает пика: Отношение к блатным у Демидова мягче шаламовского: У блатных этого страха нет, и именно они сводят счеты с наиболее омерзительными десятниками или стукачами.

Политические, пишет Демидов, чаще всего безропотны, как телята. Сам Демидов не таков — и потому для него главной лагерной добродетелью становится умение постоять за себя. Главный же пафос рассказов Демидова, если применительно к нему вообще можно говорить о пафосе, — все-таки биологическое, научное, лишенное экзальтации восхищение природой человека.

Разумеется, человека легко растлить — и легче всего он растлевается именно бесконтрольной властью: Но есть и те — их много больше, чем считает Шаламов, — кто обладает повышенной резистентностью: Сам же человек как раз восхищает Демидова — из-за чего они с Шаламовым и поссорились в конце концов.

Человек, во-первых, фантастически живуч, необычайно вынослив, способен острить в состоянии буквально предсмертном; вообще само выживание человека на Колыме, и даже готовность его к подвигу, и даже сохранение достоинства представляются Демидову чудом и дают силы вспоминать.

Ему дали испытать эмоцию высокого порядка — а таких эмоций на Колыме очень мало! Вот этот один абзац, где он хоронит ребенка, прожившего на Колыме несколько часов, и ставит над ним крест, а не палку с биркой — это написано совсем не в демидовском стиле, без обычной его сухости, но и без слезливого пафоса: И как ни странно, эта ренессансная гордыня, благородная и жизнеутверждающая, — главное чувство, которое выносит читатель из четырех изданных томов прозы Демидова; даже мизантроп и пессимист Кушнарев — самый, вероятно, обаятельный его герой — смертью своей утверждает это же, вечно отрицаемое им при жизни, человеческое величие.

Это не религиозный, а строго научный, антропологический подход; и когда Демидов описывает тех колымских персонажей, которые не сломались, — оживает даже гамма его черно-белых, буро-болотных рассказов. Чего у него, правда, совсем нет, так это юмора; но это касается только юмора собственного. А фольклорный он цитирует широко — и тоже, кажется, с восхищением: И даже серьезность его оборачивается иногда гротеском и абсурдом, который не снился никому из описателей советской лагерной самодеятельности, от Довлатова до Шукшина: Видимо, готовились к Олимпиаде и спешно подчищали крамолу: Демидов был человек осторожный и разослал свои тексты по пяти адресам на тот момент это были пять аккуратно переплетенных томов.

И вот представьте, до чего они были напуганы его сочинениями, которые ходили по рукам: Все изъяли — а ему ничего не сделали, живи, мол. Полное соблюдение социалистической законности, нельзя же возвращаться к перегибам тридцатых-пятидесятых. Мало того что ровно двадцать самых плодотворных лет жизни у него отняли, что с тридцати до пятидесяти он жил и работал там, где и растительность выживает самая неприхотливая, почти каменная.

И работать он перестал — просто доживал в привычном одиночестве, выбираться из которого уже не хотел; до перестройки дожил, но не надеялся на нее. Умер в году. И тут его дочь добилась невероятного — дошла до Александра Яковлева и с его помощью получила все рукописи обратно. Проблема в том, что лагерной прозой были тогда уже — как многим казалось — перекормлены издатели и читатели; ну не могли они больше про Сталина, сколько можно!

Только очень немногие догадывались, что в самом скором времени Сталина реабилитируют — пусть не официально, не на государственном уровне, но в пропаганде, источником которой является все то же государство. И надо признать, что уродств в этой жизни не убыло: Потому что мы все уже знаем — в том числе благодаря Демидову. И вот какая вещь меня изумляет. Ведь нельзя сказать, что его не читают.

Его очень даже читают — и в быстро расходящихся печатных изданиях, и в интернете, где лучшие рассказы лежат давно. Почему читают Шаламова — понять можно: Но вот почему Демидова?

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress